--

Казус Корецкого

Страна у нас разложившаяся, но сильная… Ракеты есть. И никто не мешает эти ракеты модернизировать

Писатель и милиционер Данил Корецкий о преступности, справедливости, сюжетах мировой литературы и устоях общества

Анна Старобинец / фото Юрий Козырев поделиться:
6 июня 2007, №3 (3)
размер текста: aaa
Данил Корецкий

-равняйсь! Смир-на! Курсанты Ростовской школы служебно-розыскного собаководства МВД России к проведению творческой встречи с писателем Данилом Корецким готовы!

Актовый зал забит до отказа; юноши и девушки в камуфляже стоят навытяжку. Писатель Корецкий — полковник милиции, почетный сотрудник МВД, профессор Ростовского юридического института МВД, автор знаменитого «Антикиллера» и еще десятка бестселлеров, общий тираж которых зашкаливает за 16 миллионов — поднимается на сцену. В школе собаководства писатель не преподает, просто иногда проводит здесь что-то вроде мастер-класса.

— Вольно!

Все, наконец, садятся. Рядом со мной, чертыхнувшись, тяжело опускается на стул знойная красавица в фуражке. Ее нежно приобнимает за плечи курносый коротышка. Ростовская школа собаководства — едва ли не единственная на всей территории бывшего СССР, так что публика здесь разномастная: от арийского вида парубков до фигуристых азиаток. Объединяет всех только цвет хаки да еще, пожалуй, «Рок-н-ролл под Кремлем»: свежая книга Корецкого щедро роздана всем присутствующим. С улицы слышен заливистый собачий лай: беснуются обучающиеся, не допущенные к творческой встрече.

— Кто читал мои книги? — строго спрашивает Корецкий.

Половина зала уверенно поднимает руки. Оставшаяся половина поднимает руки неуверенно.

— Хорошо… Сколько в России совершается убийств в год?

Руки опускаются; публика озадаченно молчит.

— Много, — высказывается наконец курносый.

— Много — это сколько? Сто? Двести? Тысяча?

Молчание.

— Тридцать тысяч убийств, — сообщает писатель. — А сколько убийц было предано смертной казни?..

Корецкий сразу оседлал своего любимого конька: о необходимости в России смертной казни он всегда говорит много и с удовольствием. Писатель вообще славится своими «людоедскими» высказываниями; журналисты смело лепят к интервью броские заголовки с его фразочками типа «Борьбе с преступностью стоит учиться у НКВД»…

— …А? Сколько? Нисколько. А ведь эта мера наказания в уголовном кодексе предусмотрена. Однако — не назначается!

1

После раздачи автографов начальник школы Алексей Сюсюкин ведет писателя, ну и меня заодно, «на экскурсию» в другой корпус. Спускаемся в подвал — оказываемся в тире. Трое салаг старательно драят пол прямо у нас под ногами, дородный мужчина в форме распахивает перед Корецким аккуратные черные дипломаты, набитые всевозможными револьверами и пистолетами. Корецкий с интересом в них ковыряется, кивает со знанием дела: он ведь как-никак специалист по вооруженной преступности, к тому же автор-разработчик нового направления в юридической науке — «криминальной армалогии»… Дородный извлекает из закромов еще какие-то автоматы, винтовки, раритетные «браунинги» — ощущение такое, что при служебно-розыскном собаководстве существует целый оружейный склад. Щелкают затворы, лязгает металл, Корецкий, Сюсюкин и дородный бубнят тихо и торжественно, точно заклинания твердят:

— АКМ… АКСУ… А вот это?.. Сейчас все короткоствольное… такие вещи не стареют… автомат Никонова… ППС… стреляет очередями… карманный вариант… Второе оружие под левую руку… очень удобно… Кипарис… ПП 90… Токарев… 41-й год…

— Хочешь пострелять из ТТ? — поворачивается ко мне Корецкий. — Любимое оружие киллеров.

Я, естественно, хочу. Алексей Сюсюкин, бывший начальник криминальной милиции УВД Ростова, глядит на меня с опаской:

— Ты хоть стреляла когда-нибудь?

— Не-а.

— Ох, — обреченно вздыхает Сюсюкин, но пистолет все же дает. — Эй! Отверни его, в нас-то не целься! Он же заряжен! Палец со спускового крючка сними пока! Наушники надень, оглохнешь! Так, давай! Нет!!! Стой! Левую руку с дула сними!!!

Стреляю. Еще раз стреляю. И еще… Вообще-то, в Ростов-на-Дону я приехала не для того, чтобы палить из Тульского Токарева и трепать нервы серьезным людям, а чтобы взять у Корецкого интервью, — но услышав про «творческую встречу», сразу же напросилась. Не каждый день все-таки видишь таких собачек… Собачек Сюсюкин тоже демонстрирует. Медленно идем вдоль вольеров; злые ухоженные овчарки заходятся при виде нас в хриплом лае и пытаются перегрызть железные прутья. Из-за очередной решетки на меня вдруг смотрит, грустно и проникновенно, пожилой спаниель с полуседыми ушами…

— Он наркотики хорошо ищет, — поясняет Сюсюкин. — Вообще, очень удобные звери. Милые такие, забавные… Бегают себе по залу аэропорта, сумочки нюхают. Все умиляются…

Творческая встреча доходит наконец до своего логического завершения — в кабинете начальника. Кабинет просторный, светлый, с балкончиком, за которым зацветает каштан. Рабочее место оформлено минималистично: лэптоп, стопка бумаг и зажигалка в виде пистолета (не как в ларьках продают, а действительно — точь-в-точь). На полках — статуэтки собак и многочисленные кубки, на стене — фото в рамочке: президент Путин и его лабрадор.

— Перекормлен, самую малость перекормлен, — кивает на фотографию Сюсюкин и тут же произносит в телефонную трубку сакраментальную фразу: — Леночка, у меня совещание.

К совещанию подается виски. К виски — фрукты и копченая колбаса. Кроме Корецкого и Сюсюкина совещается еще мрачного вида человек с длинным тонким шрамом на лице. Больше всего он похож на наемного киллера из отечественного сериала про ментов. «Тоже наш человек, — кивает на него Сюсюкин, — бывший опер…» Человек со шрамом щедро подливает в стаканы виски. По мере того как бутылки пустеют, темы совещания становятся все более увлекательными:

— …А он ко мне заходит, весь в истерике, и орет: «У меня подозреваемый съел явку с повинной!..»

— …Кровищи! У него нога насквозь прострелена, а он ходит себе… Ну, пьяный был, не заметил…

— …И я думаю: что такое? Сколько же раз он стрелял, один или два? Я ему говорю: «Тебя ж под суд отдадут, если ты дважды стрелял, за превышение». А он: «Нет, один». А пулевых-то отверстий — два. Потом поняли, в чем дело: у этого трупа сгусток крови сполз из глаза и присох к щеке — и полное ощущение, что дважды стреляли!..

— …А Михалыч тогда ему говорит: «Ну, раз ты не признаешься, придется мне тебя расстрелять» — и стреляет в стену. А за стеной два старых следака сидят, водку пьют — и тут пуля у них пролетает прямо между рож! Ну, они на четвереньки встают — и ползком в коридор!.. Мы все просто в лежку!..

— …Вася — хороший следак. Он, кстати, чуть под суд не попал...

— Почему? — хмурится Корецкий.

— Допрашивал с утра пораньше подозреваемого, а тут как раз обход, — лаконично излагает Сюсюкин.

— А почему с утра пораньше нельзя допрашивать? — кошу я под дурочку.



Фокус удается: Сюсюкин смотрит на меня сочувственно, как на убогую:

— Ну, понимаешь, он его спрашивал, спрашивал — а еще бил немножко... А руки к стулу пристегнул…

— Он его пытал, — совсем уж доходчиво объясняет Корецкий. — А что делать: иначе никак… Так и запишите, Анечка: «Писатель Корецкий — за пытки».

Так и записываю.

Совещающиеся стороны поднимаются тем временем до уровня обобщений:

— Изменилась милиция, ох, изменилась… Порядочных людей вообще почти не осталось… Эти, молодые, идут в менты и думают, что это такая форма ведения бизнеса…

— А где корпоративность? Где чувство локтя? Все друг друга подставляют…

— …Раньше ведь как было? Раньше наши менты едут, например, по улице — а тут красный свет. Они — р-раз, в светофор! Из табельного оружия… Типа: был красный, стал зеленый… Их потом, значит, начальник вызывает и отчитывает: «Вы светофоры опять расстреливали?» — «Не, это не мы. Это хулиганы». А он им: «А ну не врите! Кроме вас это никто не сделает!»

— Да, это точно, раньше себе такое только менты могли позволить! — с неожиданным умилением кивает Корецкий. — А бандиты не могли! Потому что раньше уважение было…

— Да, раньше уважали, — сокрушенно кивают все.

Занятно все-таки, что борьба бобра с ослом, то есть представителей закона с его нарушителями, традиционно понимается у нас как борьба за сферы некоего надзаконного влияния. В этой ситуации для бобра (даже самого уважаемого, такого как писатель Корецкий) на первый план выходит не сохранность светофора, но правильный ответ на вопрос «Тварь я дрожащая или право имею светофор расстрелять?». Правильный ответ в данном случае: «Да, бобер, ты имеешь право, а осел — нет». Только так борьба будет выиграна; нормальная западноевропейская ничья — когда права не имеет никто — отечественным бобром с негодованием отвергается…

Спрашиваю об этом Корецкого после «совещания»:

Вас послушать — так такое ощущение, что милиция состязается с преступниками…

— На индивидуальном уровне менты и бандиты всегда делят и делили власть. Всегда важно, кто главнее на своей территории — опер Иванов или авторитет Сидоров. Если опер может прийти к Сидорову, притащить за ухо к себе в отдел и допросить — это сила власти. А если он к Сидорову на пушечный выстрел не подойдет — это уже сила криминала.

— А вам не кажется, что, демонстрируя власть на своей территории, наша милиция заработала себе имидж непредсказуемых людей, которых надо бояться?

— В любой стране население относится к милиции или полиции со страхом.

— Что-то не припомню, чтобы финский или чешский прохожий со страхом относился к постовому полицейскому.

— Зато если там полицейский подходит к прохожему и делает замечание, тот его не посылает на три буквы, погоны с него не срывает, фуражку с головы не сбивает и требование выполняет.

— Но при этом и полицейский мирного прохожего, который пьет пиво на газоне, никогда не побьет.

— Если пить пиво на газоне запрещено, полицейский подойдет и его сгонит.

— Но не побьет.

— …А если тот не пойдет, полицейский выкинет его с газона палкой.

— Но не побьет. А на дороге не превысит скорость. Не развернется через двойную сплошную. Не нарушит сам тот закон, который он олицетворяет. Так?

— Так.

— А у нас нарушит. Почему? Потому что он — хозяин территории?

Полковник милиции Данил Корецкий смотрит на меня добрым отеческим взглядом:

— Да никакой он сейчас не хозяин! Сейчас больше нарушают не сотрудники милиции, а богатые люди, которые ездят на машинах, стоимость которых равна зарплате целого райотдела милиции за полгода. А если кто-то имеет доход больше годового бюджета райотдела, райотдел не может с ним состязаться.

«Так ведь прав надо лишать! Зачем состязаться-то?» — хочу спросить я, но в последний момент сдерживаюсь, поняв, что таким вопросом просто закольцую наш разговор. Да и к тому же — какой вменяемый бобер станет лишать прав богатого человека, если тот совершенно не против заплатить бобру штраф? Тут и спрашивать нечего…

А  вон, видите, подъем такой справа? — на следующий день водитель такси везет меня на свидание к Корецкому, попутно показывая достопримечательности. — Это братское кладбище. Мистическое место — оно даже в «Антикиллере» описано!

— А вы Корецкого много читали?

— Конечно. Все книжки.

— А чем он вам нравится?

— Ну как? Это же наш земляк. Ну и потом, по Корецкому…

В Ростове Корецкого знают и уважают. Причин для уважения среднестатистический ростовчанин выделяет три: Корецкий — наш земляк, по Корецкому сняли фильм с Гошей Куценко, ну и, наконец: Корецкий пишет правду.

— А вы откуда знаете? — интересуюсь я. — Вы что, в органах работали? Или бандитом были?

Водитель странно на меня косится.

— Я всю жизнь был таксистом.

— Тогда откуда вам знать, правду он пишет или нет?

— Ну как откуда?.. Ясно же, что правду.

Аксиома, короче. «За правду» Корецкого, говорят, уважают даже преступные элементы. Мне этот факт проверить не удалось, но, согласно легендам и многочисленным свидетельствам очевидцев, к писателю периодически подсаживаются в ресторанах мрачные татуированные типы и вежливо благодарят за то, что он их «не парафинит и не форшмачит»…



Место и впрямь оказывается мистическим. На подъеме машина на нейтралке почему-то не скатывается назад, а, напротив, медленно, но верно карабкается вверх. На спуске же, напротив, вместо того чтобы катиться вниз, смирно стоит на месте.

— Мертвые держат, — радуется водитель моему изумлению. — Говорю же, Корецкий правду пишет!

Правдолюб Корецкий встречает меня в своем профессорском кабинете Ростовского юридического института МВД. Кабинет крошечный, не чета сюсюкинскому, зато имеется шкаф, практически полностью укомплектованный книгами, которые написал хозяин кабинета. На двери красуется гигантский постер с физиономией Гоши Куценко и аршинной надписью: «Все по справедливости».

На диванчике перед Корецким, скромно потупившись, сидит женщина-мент — аспирантка института МВД. На ней черные колготки сеточкой, лаковые туфли на длиннющей шпильке, черная прозрачная кофта, короткая золотая юбка… — одним словом, она в штатском. Аспирантка долго выясняет что-то про «необходимые документы и сроки», принимая при этом самые причудливые позы. Корецкий терпеливо объясняет; на позы не смотрит. Все по справедливости.

Потом аспирантка уходит и настает мой черед. Гоша Куценко испепеляет меня справедливым взглядом. Под таким взглядом хочется задавать только самые безобидные вопросы.

— Данил Аркадьевич, что необходимо добавить к изначальному западному макету, чтобы получить успешный русский милицейский или шпионский триллер?

— А я на Запад, зайка, не ориентируюсь. Я когда пишу, у меня нет какого-то западного фундамента, на котором я строю русскую действительность…

— Но жанр-то не нами все-таки изобретен.

— А кем он изобретен?

— Это англо-саксонская…

— Да кем вообще изобретены все жанры?

— Древними гре…

— Значит, так. Есть всего три сюжета в мировой литературе: голод, любовь и война. Кто их изобрел? Есть такая книга известная — Библия. Вот в Библии очень много сюжетов, связанных с тактикой борьбы, со спецслужбами... Так что это жанр достаточно древний.

— Но для вас лично существуют какие-то авторитеты, мастера жанра?

— Когда-то мне хотелось быть похожим на Ле Карре. Но это быстро прошло — он все же довольно скучный…

— А как насчет сериалов? Отечественное «мыло» про ментов и бандитов смотрите?

— Это полный, абсолютнейший бред, как специалист говорю. «Менты» ближе всего к реальной жизни, но — к реальной жизни 70-х годов. Сейчас действия этих персонажей никак не мотивированы. Ну вот почему они все бросают и бегут на происшествие? Ради чего?

— А в 70-е ради чего бежали?

— Ради зарплаты. Ради идеи. Ради долга. Ради продвижения по службе. Ради хороших показателей. Но это мотивация тех лет.

— Но вы же сами пишете о порядочном и мотивированном герое, который тоже все бросит и побежит.

— Нет. Все поступки, например, Лиса в «Антикиллере», мотивированы конкретными обстоятельствами. Ну, или он зол на все происходящее и испытывает ненависть к уголовному миру. Такая ненависть была характерна для его времени. Сейчас ее уже нет.



— В чем же причина потери мотиваций? Тем более не в дикие 90-е, а в более-менее стабильные нулевые, когда в стране вроде бы не разгул преступности, а почти порядок?

— Ну, порядок… Вот когда приезжают две бандитские группы на стрелку и стреляются за территорию, на которой есть клуб или ночной ресторан, кроме них на место происшествия должен приехать еще глава администрации с пистолетом, начальник милиции с пистолетом, прокурор с пистолетом. Они должны с этими бандитами стреляться — и победить. А этого не происходит. Бандиты перестрелялись, территорию поделили — и все. Почему представители государства не приезжают и не стреляются с бандитами?

— Почему?

— Потому что им хорошо и так. Бандиты без этой территории не могут. А они могут. Они будут получать бабки как с тех, так и с других.

— То есть вы в порядочную милицию вообще не верите?

— Как не верю? Вот ты вчера сидела с тремя порядочными людьми.

— И что, это все?!

— Зайка, ты в милицию обращалась когда-нибудь?

— Нет, бог миловал.

— А почему?

— Повода не было.

— Удивительно. Что, ни одного повода? А народ-то, знаешь, когда опросы идут социологические, говорит, что он в милицию не обращается, потому что не доверяет.

— Ну да, я тоже не доверяю.

— Но ты же не обращалась!

— Я вас что-то не пойму. Как же все-таки: есть у нас нормальные, порядочные менты?

— Слушай, ты из меня пытаешься вытянуть то, что ты из меня никогда не вытянешь. Я давать оценку милиции не буду, потому что я действующий полковник милиции. Я мог бы сказать, что эта система гнилая — но я, конечно, не скажу. Они все порядочные. Хотя я могу сказать, что среди них полно негодяев и преступников, как и в любой сфере: среди артистов, среди журналистов, среди чиновников… Только в отличие от всех остальных менты гибнут и рискуют жизнью. А артисты и чиновники не гибнут и жизнью не рискуют… Но с советских времен милиция очень изменилась. Потому что в советское время был закон и порядок. Сейчас закона и порядка нет. Общество разложено. А милиция — это часть общества.

— Но милиция — это разве не та часть общества, которая олицетворяет собой закон и порядок и призвана его наводить в разложенном обществе?

— Но милиционеры — откуда они взялись? С Марса прилетели? Они часть того же самого разложенного общества...

На столе у Корецкого кипа бумаг. На самом верху лежит какой-то документ; в глаза бросается пассаж: «Правонарушения сотрудников органов правопорядка свидетельствуют не о слишком больших полномочиях милиции, а об общем неправовом состоянии всех слоев общества». Парадокс, одним словом: в обществе беспорядок, поэтому и в органах правопорядка беспорядок, так что навести порядок органы правопорядка никак не могут…



— …И как же с этой ситуацией бороться?

— Ты полагаешь, это мой уровень компетенции?

— Полагаю, ваш. Вы человек, всю жизнь проработавший в милиции, пишущий книги о милиции, являющийся действующим полковником милиции и пользующийся всеобщим уважением. Наверняка у вас есть на этот счет какое-нибудь мнение.

— Наводить порядок в одной системе нельзя. Порядок должен быть или везде — или его не будет нигде.

— А что значит порядок везде?

— Это значит, что, если человек плюнул на улице, его штрафуют. Если он нарушает правила дорожного движения, его наказывают. А когда пьяного водителя без прав отпускают, как это у нас часто случается, — это свидетельствует о том, что не только нет закона и порядка, но и что общество заведомо не хочет противостоять нарушениям этого закона и порядка.

— То есть что, по-вашему, не гаишники, а само общество должно вдруг обрести какие-то непонятные идеалы и начать само среди себя наводить порядок?

— Нет, ну почему же? Это все должно делаться сверху вниз.

— И где этот верх?

— Президент у нас — высшее должностное лицо. И все, что он говорит, до сих пор делалось и исполнялось. Вот что значит верх… Впрочем, и я могу кое-что предложить. Например, так. В Москве существует около трехсот ОПГ — оргпреступных группировок. Имеется несколько главных лидеров. Мы создаем полторы тысячи оперативно-боевых групп, каждая получает запечатанный конверт, в час «Ч» конверт вскрывают, выдвигаются по адресу и проводят задержание людей, обыски и прочее. При оказании сопротивления применяют оружие. И на другой день мы будем жить в новой стране. Правда, поднимется вой всяких негодяев, которые прячутся под маской правозащитников, и некомпетентных журналистов, которые часто у этих негодяев состоят на откупе. Зато мы получим совсем другое общество.

— Милитаризированное?

— Про милитаризированное я ни слова не сказал! Я сказал про уничтожение руководства оргпреступных группировок.

— Но от этого ведь легко сделать следующий шаг. Оргпреступными группировками можно назвать кого угодно. К этим кому угодно придут с оружием, они окажут сопротивление — и их всех перестреляют.

— С чего это они пойдут к кому угодно? Почему мы должны не доверять официальным должностным лицам, уполномоченным вести борьбу с преступностью?

— Но ведь вы сами признали, что им не доверяют.

— Кому доверяют, кому не доверяют... Люди разные есть. К тому же, если спрашивать за то, за что сегодня не спрашивают, люди перестанут ориентироваться на взяточ-ника-милиционера, который ездит на хорошей машине — потому что он уже арестован. А может, и расстрелян. Ориентироваться же станут на тех, кто выполняет свой долг.



— Так в какой же момент появятся эти люди, выполняющие свой долг? Если сейчас их нет?

— Почему, они и сейчас есть. Просто сейчас они вынуждены приспосабливаться.

— К кому?

— К негодяям.

— А как же исчезнут негодяи?

— Но я же только что сказал! Одного расстреляли, другого арестовали…

Все-таки писатель Корецкий — мастер простых человеческих историй. Полюбуйтесь, как все замечательно просто! Есть порядочные. Есть негодяи. Порядочные покамест приспосабливаются к негодяям (а почему? да потому что общество разложено!). Но когда всех негодяев наконец уберут (кто этим, кстати, займется? видимо, какая-то посторонняя сила…), порядочные перестанут приспосабливаться и восторжествуют. И даже станут бороться с оргпреступностью...

— А что вы, Данил Аркадьевич, думаете о маршах «несогласных»?

— А что это? С чем они не согласны?

— Вы действительно не знаете?

— Не знаю.

— Вы новости смотрите?

— Смотрю. Ну и что. Их столько, этих маршей. Одни против гомосексуалистов. Другие за гомосексуалистов…

— Они не согласны с линией правительства.

— А, значит, это просто провокация. Кто-то их организовал. Они же не сами вышли на улицу.

— Почему не сами?

— А вот что бы этот вот парень вскочил сейчас из-за столика и побежал на Театральную площадь митинговать с транспарантом?..

…Из института, в котором трудится Корецкий, мы уже ушли и теперь беседуем в итальянском ресторане на Большой Садовой. Полковник Корецкий угощает меня отменным вином. Молодой парень за соседним столиком мирно жует равиоли и митинговать действительно не собирается.

— …Да и где бы он взял этот транспарант? Провокация — дураку ясно…

— Если он сначала вступит в партию Лимонова, ему там дадут транспарант.

— Вот это и будет провокация партии Лимонова. Кстати, Лимонов давно должен сидеть в тюрьме.

— Он там и так сидел.

— Мало сидел. Должен был все пять лет оттянуть.

— А почему вы к нему так строго? Он же не какой-то страшный убийца-рецидивист? За что его в тюрьму?

Корецкий выдерживает паузу, с удовольствием прихлебывает рыбный супчик:

— За то, что делал негру минет.

— Но это же литература!

— Это серьезное правонарушение — минет негру.

— Почему же? Свободное государство: кому хочешь, тому и делаешь, нет?

— Нет, ну как это. Он же мужчина. И при этом он негру делает минет.

— Это не запрещено.

— Очень жаль. В нормальном обществе — в том числе в советском — это была статья 121: гомосексуализм.

— То есть вы всерьез полагаете, что это повод для преследования законом?

— Да.

— А кому вредит минет?

— Когда мужчина делает минет мужчине, это вредно для устоев общества. Это разлагает всех. Вот сейчас принято любить гомосексуалистов. Подтягивать, продвигать по службе… А они должны бояться, и прятаться, и жить в подполье, как раньше. Возможно, это звучит недемократично, но я считаю именно так.

— Так вообще можно далеко зайти… А кто еще должен бояться и прятаться? Негры, например, должны?

— Если ты хороший, приличный негр, соблюдаешь российские законы, не занимаешься каннибализмом и не развращаешь российских девушек — ты вполне имеешь право жить как все. Я не расист.

— А что вы думаете о лояльных к власти молодежных организациях? «Наших», «Идущих вместе» и так далее?

— А что про них думать? Дворняжки. Никому не мешают, знают свое место. Я считаю, что это позитивная сила. Их надо натравить на скинхедов всяких, фашистов… Их руками с ними расправиться.

— Что значит — их руками?

— Ну как? Выходят скинхедам наперерез — с арматурными прутьями…

— А милиция потом пришла — и их в тюрьму посадила, так?

— Так это же наши люди. Они убежать успеют.

После ресторана прогуливаемся по Большой Садовой. Даже на центральной улице очевидно: Ростов — город шансона. Шансон звучит отовсюду: из проезжающих мимо автомобилей, из пивных ларьков, из дорогих кафе, из распахнутых окон особняков позапрошлого века… «Владимирский централ — ветер северны-ы-ый! Этапом из Твери — зла немеряна-а-а!..»



— А вон там — с зеленым куполом — здание банка. Его Ванька Медик в 1914 году ограбил. А когда его стали преследовать, он разбросал по улице купюры — и толпа перекрыла преследователям дорогу, — функции экскурсовода и криминолога Корецкий совмещает прекрасно. — А вот Бар №1. Здесь собираются бандиты и просто очень богатые люди…

Как-то незаметно Корецкий переходит к своей любимой теме:

— Вот почему у нас смертная казнь не назначается? Потому что хотим быть хорошими для Совета Европы. А нужно ли нам быть хорошими для Совета Европы? Я не уверен... Россия вполне может быть европейской страной, идя своим путем. Сильная держава имеет право диктовать свои законы.

— А у нас держава, значит, разложившаяся, но сильная?

— Да. Разложившаяся, но сильная. Ракеты есть. Огромная необученная армия есть. И никто не мешает эту армию привести в соответствие, а ракеты модернизировать. И произвести несколько акций, после которых авторитет на международной арене повысится. Советский Союз ставил на колени целые режимы. Сейчас Америка ставит на колени режимы, свергает правительства — кстати, незаконно — но никто не возражает, мировое сообщество молчит. А если Россия скажет: «Ребята, вы извините, у нас совершенно другой менталитет, другой образ жизни и уровень преступности. Так что мы у себя, простите, будем с двенадцати лет подонков всяких распинать на крестах, с шестнадцати — расстреливать, а с восемнадцати применять тяжкие виды смертной казни: колесование, сожжение на костре, растягивание конями. Это исконно русские виды казни…», — писатель саркастически улыбается; юмор у него вообще не для слабонервных. — ...Не будет ли это высшим проявлением демократии?

У сквера имени Кирова мы с Корецким прощаемся, и дальше я гуляю одна. Большая Садовая, с ее помпезными купеческими особняками, дорогими ресторанами и гигантскими рекламными растяжками («Лечение геморроя и трещин», «Гинекология европейского уровня», «Собчак не знает, что такое «Гламур»), уже на соседних улочках сменяется жуткого вида трущобами. Иду к набережной по Богатяновскому спуску. Из окон полусгнивших покосившихся хижин доносится виртуозная брань. Вниз по улице чешут, цепляясь за стены домов, двое вдребезги пьяных подростков на скейтбордах. Быстро и неумолимо они приближаются к кроваво-красной продуктовой палатке, перегораживающей тротуар. На палатке крупная надпись: «В ожидании чуда». Один подросток ловко огибает препятствие справа по проезжей части, другой рушится с доски, многословно и тоже очень виртуозно комментируя свое падение. Я пытаюсь сфотографировать живописные окрестности, но ко мне тут же подходит смуглая женщина без двух передних зубов и говорит очень длинную и интересную речь, привести которую здесь не представляется возможным, потому что после самой мягкой цензуры в ней останутся только предлоги, а после строгой не останется и их… Громко выкрикиваемые предлоги привлекают всеобщее внимание: к нам подтягиваются двое полумертвых мужиков в тельняшках и довольно бодрый старичок с татуированными руками и очень пристальным взглядом.

Я машинально пытаюсь классифицировать его явно не в салоне наколотые тату по роману Корецкого «Расписной» (безуспешно), прижимаю к груди камеру фирмы Nikon и остро ощущаю тоску по пистолету модели ТТ. Вообще, людоедская риторика писателя-полков-ника в этот момент не кажется мне такой уж антигуманной…

О Богатяновке Корецкий меня, кстати, предупреждал: не ходи, мол, туда вечером, криминальное, мол, очень место, в «Антикиллере», мол, подробно описано… Сейчас день, поэтому аборигены довольно вяло предъявляют свои права на мой фотоаппарат и, видя, что я по-прежнему считаю его своим, особенно не настаивают; иду дальше. Нищета и злость. Набережная встречает какими-то загадочными обломками стен: то ли ремонтируется что-то, то ли окончательно разваливается. Зато отсюда открывается прекрасный вид на Дон. По розовой от закатного солнца воде идет пароходик; на борту надпись Petrishevo. Называется он так или туда плывет?.. Чем дальше, тем прилизанней становится набережная. Гуляют пары, медитируют над спиннингами рыбаки, из армянских ресторанчиков уютно похрипывают русские шансонье…

На Богатяновке, между прочим, про «ветер северный» никто не пел. Там вообще было очень тихо.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме

Данил Корецкий – один из самых популярных авторов детективов. Среди его книг, совокупный тираж которых превышает 15 миллионов экземпляров: « Привести в исполнение», «Пешка в большой игре», «Акция прикрытия», «Код возвращения», «Секретные поручения», «Оперативный псевдоним», «Антикиллер», «Антикиллер-2».

Полковник милиции, доктор юридических наук, профессор Ростовского юридического института. Автор статей на юридические  темы. Родился и живет в Ростове-на-Дону.

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение