Йос и русский вопрос

Знаменитый голландец Йос Стеллинг снял кино о Русском Человеке на голландской земле

Фильм «Душка» выйдет в российский прокат 8 ноября, а режиссер явится в Москву уже 25 октября, чтобы самолично встретиться со здешними зрителями. В преддверии этой встречи корреспондент «РР» съездила в Нидерланды — поговорить с господином Стеллингом на его территории

Анна Старобинец поделиться:
23 октября 2007, №21 (21)
размер текста: aaa

С первых же кадров «Душка» наносит удар под дых. Грязный автобус тащится по живописно цветущей и зеленеющей русской глуши; в автобусе — не по сезону одетые господа в тулупах, шерстяных платках и меховых шапках, иные лишены головного убора и довольствуются венком из ромашек. Толстая бабища с душераздирающими криками рожает ребенка, прочие пассажиры умиляются, вытаскивают свои гармошки и бодро затягивают «Что стоишь, качаясь…». Это, само собой, русские люди.

Возмущение закипает в душе. Йос, Йос, ну как вы могли? Ведь вы же сняли «Стрелочника» и «Иллюзиониста», ведь вы же талантливый человек, вы человек тонкий — и вот ведь какая пошлость, какая глупость, ей-богу!..

По счастью, все не так плохо. Вернее, все хорошо. Ужасное начало оказывается лишь фильмом внутри фильма — действие быстро перебрасывается из русской глубинки в Голландию. К пожилому интеллигентному голландцу Бобу (Жен Бервуц) заявляется Душка — русский человек без знания языка, без денег и без прошлого — и остается у него. Короче, заводится — как муха или таракан… Сергей Маковецкий сыграл одну из лучших своих ролей: лишь гениальному актеру под силу так нагло и непринужденно балансировать на тонкой грани между Спасителем, подставляющим другую щеку, и приживалом, приносящим хозяину кофе в постель.

Ну, а режиссер Стеллинг все-таки снял очередное талантливое кино. Возможно, лучшее свое кино вообще.

— Один русский знакомый сказал мне, что русские зрители обидятся на меня за этот фильм. Решат, что я выставил их дураками. Меня это очень тревожит. Вот вы как думаете — обидятся?

— Кто-то, может, и обидится.

— А вы тоже обиделись? Вам не понравился фильм?

Мы пьем кофе в маленьком светлом кафе в центре Утрехта. Все стены здесь увешаны киноафишами, расписаниями показов и постерами — в основном с изображением Маковецкого в шапке-ушанке. Через большие голые окна — от пола до потолка, как это принято в Голландии, — на нас без любопытства поглядывают клиенты, сидящие за столиками на улице. Кроме кафе в старинном здании имеется еще и кинотеатр — все вместе это называется «Луис Хартлупер Комплекс» и принадлежит Йосу Стеллингу. Владелец заведения, седой человек в очках, с утиным носом и детским выражением лица, действительно выглядит встревоженным.

— Мне понравился, — вполне искренне говорю я. — Даже очень.

— Но почему же тогда «кто-то обидится»?

— Потому что кому-то может не понравиться образ навязчивого русского гостя в ушанке, а также водка, народные песни и тост «На здоровье!», который мы, кстати, так не произносим.

— Но это же просто ирония! Голландец Боб тоже подан с иронией, но голландцы ведь на меня не обижаются.

— Да, но вы сами голландец.



— А, понятно… Русский может шутить по поводу России, а иностранец не может…

В Утрехте я всего второй день, но русская тема в этом уменьшенном Амстердаме, с черными каналами, вылизанными тротуарами, запахом марихуаны, хоббитскими домиками, мостиками, лодочками и велосипедами, определенно начинает становиться навязчивой. Даром что здесь, в отличие от Амстердама, практически нет соотечественников (а может, именно по этой причине), проклятые русские вопросы парадоксальным образом занимают самих хоббитов… простите, аборигенов. Вчера я совершенно случайно набрела на вечер русской поэзии в модном кафе «Ван Веген». Старушка-переводчица сосредоточенно и просветленно читала стихи Рыжего, Набокова и Мандельштама в голландском переводе; маленький очкастый человечек, оказавшийся певцом церковного хора, исполнял по-голландски Окуджаву; дородная поэтесса русского происхождения, основательно подзабывшая язык предков, декламировала стихи собственного сочинения, с большим чувством выкликая фразы вроде «Вы научитесь произношать» и «Сердце пульсует, как жарбы». В целом было очень трогательно.

— На меня не надо обижаться, я люблю русских! — гнет свою линию Стеллинг. — И, между прочим, голландец Боб как раз делает выбор в пользу России: он оставляет Западную Европу и едет к вам.

— Ага, и у нас его сразу грабят!

— Так вам, значит, не понравился фильм?

— Да нет, мне понравился. Хотя…

— Хотя?!

— Хотя когда я увидела начало — пришла в ужас.

— А что там такого ужасного в начале?

— Там то, что мы называем словом «клюква».

— Клюква?

— Русские едут в автобусе, играют на гармошках и рожают детей. Это называется «клюква». Очень развесистая…

— Но это же на окраине, в деревне.

— О боже, Йос! Вы что, действительно думаете, что люди в русской деревне играют на гармошках в автобусах?!

— Нет, конечно, не думаю. Но это же не сугубый реализм. Это намеренная игра со стереотипами. Душка — тоже стереотип. Обобщенный и утрированный русский человек. Хотя нет, обобщение куда шире его «русскости». Душка — это никто и ничто. Как смерть. Как ангел смерти, который однажды приходит в гости и остается. И когда Душка пропадает, а Боб едет за ним в Россию, метафорически это значит, что Боб ищет смерти. Вы все же обратите внимание: в финале Боб выбирает Россию! В финале все о’кей! Русские зрители не должны обижаться!



— Все о’кей? Русский олицетворяет ангела смерти, приезд в Россию для голландца является метафорой смерти — и это о’кей?!

— Ну да, это о’кей. Это нормально. Это катарсис.

— У вашего русского «ангела смерти» есть, говорят, какой-то вполне конкретный русский прототип.

— Да, мой приятель Юрий, журналист из Санкт-Петербурга. Он очень хороший человек. Когда я пришел к нему домой и увидел какую-то симпатичную безделушку, он тут же мне ее подарил. Я удивился, а он сказал: «У нас в России друзья всем делятся и помогают друг другу». Эта русская общинность — прекрасная национальная черта. Проблема в том, что, когда человек с такой психологией приезжает на Запад, где у него нет ничего, он продолжает исходить все из тех же общинных ценностей, а у нас они не работают. Даже мои русские знакомые, давно уже живущие в Голландии, жалуются на это свойство своих соотечественников: они, например, говорят, что русских друзей совершенно невозможно выпроводить из дома — те уверены, что, раз уж они пришли в гости, то останутся на ночь. В Голландии это не принято. Вы ведь узнаете то, о чем я говорю? У вас такое бывает? Ваши друзья или знакомые приходят к вам домой, едят вашу еду, торчат до самого вечера, потом остаются переночевать, потому что уже поздно, потом завтракают, раз уж все равно они проснулись у вас… Не бывает?

— Конечно бывает.

— Ну вот: типично русское явление. А голландцы — это полная противоположность. Мы очень закрытые люди.

— А как же ваши окна от пола до потолка, без всяких занавесок — заглядывай кто хочет?

— Нет, это совершенно другое. Мы показываем — но не впускаем. У нас крохотная страна, слишком крохотная для того количества людей, которые в ней живут. Человек за оконным стеклом как бы демонстрирует: смотри, я живу рядом с тобой, очень близко от тебя — но отдельно, в моей собственной выгородке, как крыса в коробочке… Душка этих ограждений не понимает.

— Ваш фильм — это ведь еще и метафора отношений между Россией и Западной Европой. Точнее, отношения Западной Европы к России, верно?

— Да, частично. Но эта метафора не главное, я вообще не люб­лю геополитику и политику. Меня, скорее, интересуют некие национальные свойства. Русские проживают каждый день как последний — завтра нет. А мы здесь живем днем завтрашним. В этом смысле мне гораздо ближе русское восприятие.

— И почему же, по-вашему, русские живут сегодняшним днем?

— Возможно, русская история приучила их к такому подходу. «Завтра» может принести с собой любые неожиданности. К тому же, когда ты пьешь, о завтрашнем дне редко думаешь. Ну а голландцы — крайне прагматичные люди. Они смотрят себе под ноги, а не на небо. Они не любят восхищаться, а любят, чтобы им было удобно и комфортно.

— А вы тоже такой голландец?

— Ну нет. Я нет. Голландец — он такой в очках, опрятный, сдержанный, он уверен в себе, он знает все лучше вас…

Я внимательно — вероятно, слишком внимательно — вглядываюсь в собеседника. Пока что особенных расхождений между ним и этим «эйдосом» голландца как-то не наблюдается.

— А еще голландец худой и длинный, — сообщает Стеллинг.

Сам он невысок и коренаст, так что да, теперь разница действительно налицо.

— А как давно у вас этот бизнес, Йос? — я обвожу глазами кафе.

— Четыре года. Но у меня есть еще одно кафе и кинотеатр — там, в конце канала, — уже тридцать лет.

— И что, легко совмещать бизнес и режиссуру?



— А что такого? Это нормальный баланс. На деньги от бизнеса я живу и снимаю кино: от государства я ведь не получаю финансирования.

— Неужели государство не поддерживает авторское кино?

— Нет, просто мне лично не нужна эта поддержка. Опасная штука. Поначалу хорошо, а потом можно потерять контроль над ситуацией, — Стеллинг ненадолго впадает в задумчивость, потом продолжает: — Русские тоже бывают практичными. Но совершенно иначе. Этот мой друг, Юрий, он всегда участвовал во всех фуршетах на кинофестивале в Петербурге, он все время ел, пил, пролезал, где можно и где нельзя, он явно владел каким-то тайным русским знанием: как попадать в места, куда вход воспрещен…

— Судя по тому, как в «Душке» показан российский кинофестиваль, у вас богатый опыт такого рода, — замечаю я.

Этот фрагмент меня действительно впечатлил — все-таки Стеллинг не только сдержанный и вежливо-привет­ли­вый голландец, но еще и очень ехидный и насмешливый наблюдатель. Так едко и метко, одним только чудовищным названием «Международный Фестиваль Фестивалей Фестивалей», попасть в самую больную точку — невероятную местечковую пошлость отечественных киносмотров, раздутую гордость и спесь недооцененного провинциала, — это надо уметь…

— Да, опыт есть. Что меня больше всего потрясает на ваших фестивалях, так это русский фуршет. Огромный стол красиво и обильно уставлен всякими яствами, люди мнутся у дверей, потом подается сигнал — и через пять минут все сметено. Еще мне нравится смотреть, как участники фестиваля выходят на сцену под звуки торжественного марша… А микрофоны! Да, русские микрофоны — с ними всегда проблемы! Ну и, конечно, русский перевод. Директор фестиваля произносит длинную речь — красивая девушка в короткой юбке переводит ее на английский пятью словами. Просто невероятно!.. И это что, не повод пошутить? Вот мой русский знакомый сказал мне, что я слишком издевательски показал «Фестиваль Фестивалей Фестивалей». Я не понимаю: это разве такая серьезная вещь, над которой нельзя посмеяться? К тому же у меня в фильме фестиваль из советских времен. Там даже бюст Ленина у входа стоит.

— Йос, вы, говорят, часто приезжаете в Россию.

— Да.

— И бываете на фестивалях.

— Да.

— И вы хотите сказать, то, что вы показали в «Душке», относится только к советским временам? Что сейчас не может быть таких фуршетов, таких переводчиц или даже бюста Ленина на входе?

— Вообще-то, может…

— Ну вот, а вы говорите — на что обидятся? На правду, в частности. Кому понравится смотреться в такое зеркало?

— Вы, русские, слишком много внимания придаете тому, что о вас думают западные европейцы, какой у вас имидж на Западе! Когда я говорю, что мне нравятся русские, русские мне не верят: как это мы можем тебе нравиться, если мы сами себе не нравимся?..

Стеллинг устремляет взгляд в огромное голландское окно и поджимает губы. Обиделся, что ли?

— Йос, вы живете в Утрехте всю жизнь?

— Да.

— И никогда не хотелось уехать? Город не казался вам слишком маленьким? Вы никогда не чувствовали себя…

— Жертвой города?

— Да, жертвой города.

— Нет, никогда. У человека должны быть три самых важных атрибута: душа, тело и место. Утрехт — это мое место, мне здесь хорошо и комфортно. К тому же Утрехт вовсе не какой-то медвежий угол. Это центр Голландии. Можно за 20 минут доехать до Амстердама, за 25 — до Роттердама, до Гааги. Утрехт — самый старый город в Голландии. Утрехт — студенческий город, здесь очень много молодежи. Этот город — он как аэропорт, очень живой, очень свободный.

— А кстати, насчет свободы, — подбрасываю я стандартный вопрос. — Вот у вас четверо детей. Вы, как родитель, спокойно себя чувствуете в стране, где наркотики продаются на каждом углу?



Получаю стандартный ответ:

— Есть законы государственные, а есть внутренние. Нужно воспитывать в детях восприимчивость к внутренним законам, и тогда все будет о’кей. Либеральный подход к продаже наркотиков страшен не для нас, а для приезжих, которые дорвались до того, что у них запрещено. К тому же трава — она не особенно вредная. Никотин и алкоголь гораздо вреднее.

— Йос, а с русской литературой XIX века вы знакомы? — еще один банальный вопрос. Но что делать — мне действительно интересно: слишком уж этот Душка смахивает на Мышкина…

На этот раз ответ довольно неожиданный.

— Я много чего читал. Особенно мне понравился маленький роман Пушкина, не помню названия… Это про двух земле­владельцев. Один украл у другого землю, а тот решил из мести убить себя, чтобы тот, первый, почувствовал себя виноватым… Это такая смешная история!

Я чувствую, что волосы начинают шевелиться на моей голове.

— Йос, вы имеете в виду «Дубровского»?!

— Да, точно! «Дубровский». Для меня это самый яркий пример русского типа мышления. Совершить самоубийство, чтобы насолить соседям. Замечательно!..

Стеллинг подзывает официантку и заказывает еще кофе. Официантка кокетничает. Стеллинг смеется. Приятно, наверное, выпить чашку-другую кофе в собственном уютном кафе.

— Песня, песня для меня очень важна, — неожиданно говорит Стеллинг.

— Какая песня?

— Та, что в фильме, — про два дерева.

— «Что стоишь, качаясь…»?

— Да.

— А вы понимаете, что она значит для русского зрителя?

— Ну, это очень романтичная песня — о том, как сложно двоим дотянуться друг до друга, — Стеллинг вдруг настораживается и мрачнеет. — А что, на самом деле она значит что-то другое?

— В общем-то нет. Она значит именно это, — успокаиваю я. — Но она слишком затаскана, ее уже мало кто воспринимает непосредственно. Это один из символов «загадочной русской души», в одном ряду с водкой, матрешкой и «На здоровье!». Когда такую песню использует в фильме иностранец, получается «клюква».

— Ох, господи ты боже мой! — всплескивает руками Стеллинг. — Но это же просто очень красивая и грустная песня. Про одиночество. Ну ничего, скоро я буду в Москве, буду встречаться с русскими зрителями и журналистами. И я объясню, я им все объясню. Чтобы они не думали, что я хотел сделать из них дураков… Они меня поймут. Поймут? Правда ведь?

Фото: Rob Huibers/Panos/Epsilon; ANP/Fotolink; Архив пресс-службы

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Зуев Максим 10 июля 2011
Да это точно, после интервью фильм смотреть уже не хочется. Побывал бы этот режиссер на фуршете, например в Китае, он бы не думал, что только в России столы ломятся. У нас широкая, отчасти азиатская душа, которую Европе не понять. В одном он прав: не стоит нам замарачиваться по поводу того, что о нас думают европейцы.
Артем Русецкий 26 октября 2007
Интервью отличное. Вопросы настолько в точку, что кино смотреть уже не хочется. Приблизительно понятно, что может снять человек, который судит о русских по одному русскому, о русской литературе по одному произведению, название которого он не помнит, о русской душе по одной песне. Для восстановления баланса, неплохо было бы взять интервью у Маковецкого.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение