Николай Коляда: «Мама ушла на работу — давайте, придуривайтесь!»

Главное театральное событие начала 2008 года — большие гастроли одного из самых знаменитых российских театров, во главе которого стоит бунтарь, драматург и режиссер Николай Коляда. С 27 по 31 января на малой сцене столичного «Современника» — пять чудесных спектаклей из Екатеринбурга

Павел Руднев / фото Олег Никишин поделиться:
23 января 2008, №2 (32)
размер текста: aaa

«Коляда-Театр» — маленькая империя, сгусток творческой энергии уральской индустриальной зоны. Здесь выплавляют и куют современную пьесу, а сам мастер, Николай Коляда, — настоящий глава концерна: директор театра, режиссер, актер, драматург, педагог, издатель литературного журнала «Урал». Его театр мало сказать уникален: практика постперестроечной эпохи показала, как туго в России за пределами Москвы идет дело с негосударственными формами культуры. Не выживают. А «Коляда-Театр» — частная труппа, где только здание, деревянный двухэтажный особнячок, принадлежит государству, — ничего: терпит, колупается, взрослеет. Со скандалами и голодовками борется за свое удивительное искусство, в котором нежность и чувственность сочетаются с вполне жестокими, порой мизантропическими, порой антисоциальными и антиклерикальными режиссерскими трактовками, которых и не видывал провокационный столичный театр.

Режиссер Коляда начал с того, что со скандалом ушел из Театра драмы, забрав с собой часть труппы. И то, что к нему потянулись лучшие актерские силы Екатеринбурга, — залог выживания этого, пожалуй, самого знаменитого негосударственного театра провинциальной России, который с распростертыми объятиями встречают на западных фестивалях.

И все-таки разговор с Николаем Колядой накануне гастролей получился не особо оптимистическим.

Как часто вам удается выбраться в столицу?

Это уже третья наша поездка в Москву за четыре года существования «Коляда-Театра». Каждый раз трудно с финансами, но мне эта поездка нужна. По одной простой причине: я очень надеюсь, что благодаря очередным нашим гастролям в Москве театр как-то повысит свой статус, о нем что-то скажут, его заметят, и, может быть, после этого нас все-таки возьмут на гособеспечение. У меня, честно говоря, уже нет сил тянуть эту ношу. Максимум, что может заработать театр в месяц, — это 250–300 тысяч рублей, из них 180–220 тысяч уходит на зарплату. Остаются крошки. Денег не хватает, и, естественно, я за удовольствие быть хозяином театра выкладываю из своего кармана то, что мне приносят постановки моих пьес.

Последние 20 лет я живу благодаря авторским отчислениям от спектаклей, идущих в «Современнике». Провинциальные театры не приносят мне как драматургу почти никаких доходов, хотя пьесы играют много, но это все мелочь — моим кошкам на еду. А из «Современника» — особенно сейчас, когда там с успехом идет моя пьеса «Старая зайчиха», — я получаю в месяц от 5 до 7 тысяч долларов. Никакой тайны я из этих цифр не делаю, но отчетливо понимаю, что рано или поздно эти возможности уйдут, ведь жизнь спектакля недолговечна.



На какие же деньги вы везете театр в Москву?

На Новый год мы сыграли 97 спектаклей для детей — вот на эти деньги и едем. Гастроли убыточны ровно на 300 тысяч рублей, хотя мы нашли самую дешевую гостиницу, какая только есть в Москве, едем в самом дешевом поезде Уренгой — Москва, высылаем декорации с компанией, которая может взять попутный груз, и так далее. В общем, экономим на всем.

За четыре года работы в театре на самоокупаемости — плюс девять лет работы главным редактором в бюджетном журнале «Урал», где я также главный финансист, — я как-то на­учился складывать деньги «под подушку», а потом делить их на «главное» и «не главное». «Главное» — постановка спектакля, новая аппаратура, коммунальные расходы. «Не главное» — да простят мне актеры! — заработная плата. Я пытаюсь максимально поднять ее, но больше 7–10 тысяч рублей никто в театре не получает. А еще я снимаю две квартиры для актеров. У половины моих сотрудников нет жилья.

Театр драмы, Театр музкомедии, ТЮЗ отдали нам все свое старое списанное барахло — мы из этого шьем, перешиваем. Никаких новых роскошных костюмов не делаем. Как кто-то о нас сказал — театр секонд-хенда. Ну и что? Я не стыжусь бедности и всем советую ее не стыдиться. Тем более что я терпеть не могу костюмы, по которым сразу видно: их сшили в теат­ральных мастерских, выгладили, принесли каждому на плечиках — актеры все это надели и выглядят теперь отдельно от костюма.

Вот я и надеюсь, что, поработав в Москве на свой имидж, мы сможем как-то продвинуться и у себя в городе. Может быть, тогда область или город, — а я написал уже много безответных писем — возьмут нас на бюджетное финансирование. Надо-то, честно говоря, в год от силы 8–10 миллионов рублей — для богатого нашего края это не просто копейки, а полная ерунда. К слову сказать, журнал «Урал» получает в год 2,8 миллиона рублей финансирования, и этих денег хватает за глаза — на бумагу, на типографию и на зарплату.

И потом, жизнь коротка, хочется жить интересно. Плевать на эти деньги, заработаем. Зато в Москву съездим, спектакли покажем. Мне за эти наши новые спектакли совсем не стыдно. К тому же, сколько бы я ни ругал Москву, все равно главную оценку того, что ты делаешь, квалифицированный совет, помощь можно получить только в Москве. Так уж у нас все устроено в России, что тут поделаешь!



Угроза закрытия театра сохраняется?

Нам осталось жить без арендной платы еще полтора года: Екатеринбург подарил нам три года безарендного существования. Что будет потом, какое решение примут власти — не знаю. Но если нам назначат аренду в 150–200 тысяч руб­лей в месяц  — такой она была бы сейчас, если бы мы ее платили, — то сразу надо будет закрываться. Я не вытяну: платить в год 2,5 миллиона рублей арендной платы невозможно. У меня и у театра не будет таких денег. Посмотрим, что будет. А пока — живем.

Репертуар театра состоит в основном из классики и ваших пьес. Как вы принимаете решение, что именно ставить? Чем разнятся эти направления?

Я ставлю только то, на что пойдет народ, когда я уверен, что «будет касса». На мои пьесы народ ходит, потому что меня в городе знают все очень хорошо, я тут местная достопримечательность. Зрители уверены, что Коляда приготовил им что-то интересное. А классику ставлю потому, что названия привлекают зрителя: «Гамлет», «Ревизор», «Женитьба». Сейчас вот начал репетиции «Короля Лира», где сам в главной роли. Тоже такой ход: все прибегут посмотреть, как Коляда сыграет Лира. Одни пойдут, чтобы сказать: «Какой он плохой артист, зачем он это делает!», другие, чтобы сказать: «Как это главный редактор журнала “Урал” может играть Лира?!» Третьи, чтобы посмотреть: что это за наглость — ставить «Короля Лира» после всяких великих режиссеров, что за ерунда такая там у них получается? Ну и так далее. Главное — купят билеты. А мне только этого и надо, понимаете?



В чем обаяние провинциальной культуры и провинциальной жизни?

Да нет тут никакого обаяния. Косность, жуткое ханжество, дикая необразованность и так далее. Все точно так же, как в Москве. Единицы могут понять, что ты делаешь, и принять это. Остальные сразу все принимают в штыки.

Вы любите ваш Екатеринбург?

Не знаю. Иногда я его ненавижу. Город — это не здания, а люди. Тут у нас полно дураков, хотя и умных, порядочных людей тоже достаточно. Я привык тут жить и не хочу никуда уезжать. Меня и мой театр тут многие любят, но многие и на дух не переносят, просто терпеть не могут, особенно те, кто ни разу у меня в театре не был. Не знаю почему. Но мне тут проще. Как говорится, где родился, там и сгодился.



Решение создать свой театр было результатом ожога от работы в репертуарном театре, откуда вы ушли? У вас есть какое-то принципиальное решение, как спасти репертуарный театр от инертности и закисания?

В пьесе Горького «Варвары» есть такой диалог:

«Лидия: Я искала… я думала, что найду стойкого, твердого человека, которого можно бы уважать… Я давно ищу… я ищу человека, чтобы поклониться ему, чтобы пойти рядом с ним… Пусть это мечта… но я буду искать человека… Да неужели нет на земле людей-жрецов, людей-героев, для которых жизнь была бы великой творческой работой… неужели нет?

Черкун (глухо, с отчаянием): Здесь невозможно сохранить себя, поймите это… невозможно! Сила этой жизни… этой грязи…

Лидия (гневно): Всюду — жалкие, всюду — жадные…»

Вот и весь ответ: «Всюду — жалкие, всюду — жадные». В репертуарных театрах сидят на теплых местах люди, которым противопоказано работать в театре. И их не сковырнуть.

Как же вам удалось собрать такую мощную труппу? Что нужно артисту? Что вы ему даете?

Единственные люди на белом свете, кто хочет работать, — это артисты. Может, в Москве это не так, но в провинции нет такого большого выбора: пойти в сериал, в рекламу.

Нашим актерам остается только одно — работа в театре. Их хлебом не корми, только дай поиграть. И это правильно, это верно, мне это очень нравится. Актер должен выходить на сцену 7 раз в неделю, а в субботу и в воскресенье еще играть по две сказки. Это ведь как у летчиков: сколько часов налетаешь, такой ты и специалист. Выходит на сцену, скажем, Валентин Гафт, и он может ничего не говорить, просто так стоять и молчать, но за ним, за его спиной уже чувствуются эти тысячи «налетанных» часов, десятки лет, проведенных на сцене, и от одного этого уже невозможно от Гафта глаз оторвать. Не знаю, как это объяснить.



Я пытаюсь прежде всего дать актеру возможность снова почувствовать себя ребенком. На репетициях я всегда ору: «Мама ушла на работу — давайте, придуривайтесь!» Ведь если мама ушла, значит, можно открыть шкаф, достать ее платье и папин костюм, померить, достать мамину помаду и накрасить лицо, надеть мамины туфли и папины валенки, изрезать бабушкину шубу ножницами, включить музыку и до шести вечера, пока мама не придет с работы, баловаться, бегать, падать, прыгать и вытворять все что захочешь.

Если артисты на репетициях рассказывают текст и запоминают мизансцены, мне это противно, я не хочу таким теат­ром заниматься. Я хочу, чтобы главным — если не в спектак­ле, то хотя бы на репетициях, — было баловство, чтоб никакого «пердячего пара», напряга. Чтобы было весело. У меня на репетициях всегда весело. Может, поэтому артисты идут ко мне работать. Они знают, что с Колядой весело. Ну и еще, что с Колядой будет успех — уж простите за наглость, но так всегда было. А артист, не познавший настоящего успеха, не артист. Ему кажется, что каждый вечер он бросает все свое нутро, свои мысли, переживания, муку, любовь — в пустое, темное, черное, безликое хайло зрительного зала, и назад ничего не возвращается. А возвращаться — именно в виде успеха — что-то обязательно должно.

Каких-нибудь театральных суеверий придерживаетесь?

Всех до единого. Упал экземпляр пьесы — надо на него сесть, иначе будет провал. Того, кто в театре вяжет или щелкает семечки, надо ударить по рукам, а то сборов не будет. Надо проследить, чтобы первый билет в новом сезоне был продан именно мужчине, а не женщине. Ну и так далее до бесконечности. Самое страшное — когда вдруг не ладится, не идет спектакль: значит, в зале сидит ведьма.

Фото: Олег Никишин/Epsilon для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение