--

Мне важнее любить самой

Чулпан Хаматова не боится быть самой собой

С легкой руки режиссера Кирилла Серебренникова эту татарскую девушку в России теперь называют национальным достоянием. Это комплимент русскому вкусу. Чулпан Хаматова антизвездна и антигламурна. Ничего о личной жизни, но много — о больных детях. Мало интервью и много работы. Так какой должна быть настоящая звезда?

Ольга Андреева / фото Сергей Мелихов поделиться:
16 апреля 2008, №14 (44)
размер текста: aaa

«Ой, она простуженная такая! Как вы с ней будете говорить?» — басом сказала нам неизвестная театральная девушка с сигаретой на губе. Мы медленно путешествовали по закоулкам «Современника». Времени было навалом. Только что по внутренним динамикам объявили, что предпремьерная репетиция «Трех сестер» закончится не в 4, а позже, потому что у всех очень хороший настрой. Больная Чулпан с хорошим настроем репетировала Машу. В гримерке мы застряли. Тут висело задумчивое Машино платье — белое, как у невесты. Вокруг таял сигаретный дым, сновали мужики в робах (где-то прорвало трубу), гордо плавали басистые девушки. Вдруг что-то вбежало, мелькнуло, зашмыгало носом. Девушки растаяли, а мужики расступились. Чулпан, в рабочих брюках и свитере, однозначно давала понять: перекур кончился, сейчас начнется что-то очень важное.

Вы сейчас Маша или вы уже Чулпан?

Нет, я Чулпан, я Чулпан. Я просто лечу ухо: отит жуткий.

Я, наверное, не вовремя: вид у вас замученный.

Нет, он замученный, потому что мы сейчас жизнь сыграли. Четыре года прошло на сцене. Ничего, я готова, ничего.

По-моему, вы разбиваете королевственный образ звездной актрисы. Как-то вы его не поддерживаете.

Я в него не верю, честно говоря. Совершенно не верю. Все мои идеалы актрис — отнюдь не королевские. И видимо я как-то подсознательно стремлюсь за теми, кого я уважаю творчески. А вот этот флер, эта тайна… Для меня есть два пути: или не общаться совсем с журналистами и выходить на сцену только чтобы зрители видели меня пунктирно в театре, в кино, и тогда сохранить образ какой-то звездности; или общаться, но чтобы все видели меня такую, какая я есть. И я совершенно этого не стыжусь, не скрываю. А эта идея, что актриса всегда должна быть в струне, что мы обязаны быть накрашены всегда, потому что на нас смотрят, — мне это неинтересно, ну совершенно неинтересно.

Но вы ощущаете, что можете манипулировать зрительским сознанием?

Да, безусловно. Театр, кино, искусство вообще — огромная ответственность, и это должны понимать все, кто этим занимается. Хочешь ты или не хочешь, три человека за тобой идут, триста, три тысячи, три миллиона — это огромная ответственность, и это нужно знать.

Вы отвечаете за то, что вы делаете?



Я отвечаю за все, что я делаю на сцене. Я не всегда могу ответить за то, что я делаю в кино, потому что я не присутствую при монтаже. Но за все, что на сцене, я отвечаю. Если я не отвечаю, я не работаю.

Отказываетесь от каких-то ролей?

Если предлагают за большие деньги такую роль или такую тему, которая зароет наше общество еще глубже, то я в эту историю никогда не пойду. И думаю, если я буду совсем на краю и все же пойду на это, то мне будет очень плохо, я заболею. У меня были такие вещи — на грани, когда я понимала, что… В кино это было. Мне было очень тяжело пережить, что это моими устами сделано, моим именем. Безусловно, театр — это всегда манипуляция. Актеры, режиссеры — властители умов, что бы ни говорили, это так.

А что сейчас нужно делать? Что бы вы хотели показывать в кино, показывать в театре?

Героя, который не боится быть самим собой. Героя, который не боится быть человечным. Героя, которому есть что сказать, в первую очередь, а в самую последнюю очередь — такого, который хочет удивить и поразить и перевернуть сознание. Мне не хватает какой-то простоты. Простоты и вместе с этим глубины. Потому что человек должен доверять себе. У нас сейчас масса молодых артистов — и я среди них, — музыкантов, художников, фотографов, которые не доверяют себе. А нужен герой, который воспринимает эту жизнь и каждое движение этой жизни как некий набор неслучайностей, как поступательное движение.

В одном интервью вы говорили с обидой, что вам некий режиссер сказал: «Наконец-то вы должны сыграть настоящую женщину!»

Нет, это совершенно не обида. Это такая данность, которая есть в моем образе. Видимо, мой психотип — инженю, травести — не ассоциируется с мужским представлением о том, как должна выглядеть женщина. У этого режиссера есть некий стереотип женщины. Я под этот стереотип не подходила. Поэтому он, не зная, как мне объяснить, что я должна сыграть, вот так коряво это все обозначил. На самом деле, конечно, я не обиделась. Ну чего обижаться? Я не могу играть какую-то абстрактную женщину. Женщина складывается из нюансов, из деталей. Просто я поняла, что я с этим режиссером работать не буду, мне с ним будет работать скучно, потому что он будет тянуть в сторону какой-то абстракции, чего я делать не умею, мне неинтересно. Это не только моя проблема, это проблема всех актеров — всех без исключения. Вот есть такая Чулпан Хаматова, вот играет она такие роли, она это делать умеет, и давай мы из фильма в фильм будем ей это предлагать. Так и происходит. Как начал ты играть бандитов, так и будут тебе это предлагать. Будешь ты это делать или нет — это уже твой выбор. Но, к сожалению, это индустрия.



Мне очень понравилось, как в каком-то интервью вы сказали замечательную фразу о своей героине в «Гарпастуме»: «Это женщина, которая пытается любить и хочет заблуждаться в том, что ее любят». Был какой-то момент в вашей актерской жизни, когда вы поняли, что способны играть таких персонажей? Когда девочка стала сильной?

Я на самом деле всегда была взрослее того возраста, который был придуман критиками и зрителями. И я понимала, что ничего страшного в этом нет. Потому что, слава богу, у меня есть театр и масса каких-то других точек преткновения. И вообще в последнее время я перестала так серьезно относиться… нет, не к профессии, а ко всему, что вокруг нее. Это какой-то, видимо, момент мудрости и взросления. Я выросла, я уже давно выросла. И к этой роли в «Гарпастуме» я была уже готова. Но тут все дело в способности режиссера рискнуть. Не было бы Леши Германа, я бы так до сих пор и играла девочек — ведь это же так.

Однажды вы сказали, что хотели бы жить в эпоху Средневековья: там была страсть, жестокость.

Это, наверное, по темпераменту мне подходит. Я внутренне неизящный человек, я человек достаточно грубый, мне нравится деревянная обувь, грязь под ногтями. Если бы можно было не мыть голову месяцами, я бы, наверное, так и ходила. И это совершенно не вписывается в современное представление о жизни. Конечно же, я мою голову, и делаю маникюр, и пытаюсь быть аккуратной. Но мне это близко — вот такое отношение. Нерафинированное. Мне ужасно стыдно становится за себя, когда я попадаю в компанию людей, где эта рафинированность возведена в культ. И я понимаю: ой-ой-ой, я как-то не попадаю в наше время. С одной стороны, мне нравятся ухоженные ногти. А с другой стороны, если бы я жила в Средневековье, мне бы, наверное, было бы проще смириться с тем, что они неухоженные.

Тогда что такое, по-вашему, красивая женщина?

Мне ужасно нравятся красивые женщины — и пусть она будет тупица. И красивые мужчины тоже нравятся, если даже полные дураки. Иногда это только внешность, иногда только характер. Я недавно говорила про одну актрису: «И она вышла, такая красивая». А рядом сидел мой коллега-актер, который заорал: «Что ты сказала?!» Я говорю: «Она красивая». Он говорит: «Не смей так говорить, она уродина». У меня какой-то собственный взгляд на женскую красоту. Мне нравятся женщины, которые несимпатичны, но красивы изнутри, у которых странная красота, которые светятся. Мне нравятся красивые люди в разных проявлениях этой красоты — я любуюсь. Мне нравится, что есть повод любоваться. Значит, эти люди мне дают возможность наслаждаться жизнью вокруг.



Сейчас стали очень модны новые медийные стратегии: актеры становятся партийными лицами, олигархи — благотворителями. Вы играете в эти игры?

Да, я играю в эту игру. Опять-таки все это связано с Фондом, который стал, наверное, такой частью моей жизни, которая больше, чем что бы то ни было — чем кино, чем театр. Я стала членом Общественной палаты, что вызвало у многих моих друзей, мягко скажем, удивление. Я не вступала ни в какую партию, я ничего не поддерживаю. Я так понимаю свою миссию: я тот голос, который должен от врачей донести информацию до Путина, Медведева, до верхов. Врачей они не услышат, мой голос они услышат. Я выступала на Общественном форуме и говорила про квоты, про то, что дети умирают, что надо что-то с этим делать. И на это как-то среагировали. И мне очень грустно, что люди, которым я так доверяла, увидели только то, что я стояла на фоне нашего российского флага, который уже олицетворяет партию «Единая Россия», видимо (я не знаю, что он теперь олицетворяет). Как будто это был такой проправительственный манифест. Но я к этому не имела никакого отношения. От меня отвернулась масса людей. Ну, отвернулись и отвернулись. Я все равно буду идти дальше. Я даже слышала, что Хаматова за счет больных детей хочет попасть в правительство, — вот это меня больше всего рассмешило. Мне уже терять нечего. Главное — дети выздоравливают.

В спектакле «Голая пионерка» вы цитируете фразу Островского: «Умей жить, когда жизнь становится невыносимой». Как вы боретесь с отчаянием?

Знаете, то, что я начала три года назад пытаться помогать детям, — это, конечно, очень на место поставило мою голову. И сейчас слово «отчаяние» я воспринимаю не так, как раньше. Конечно, это все я понимаю достаточно отстраненно. Есть отчаяние, когда ты не можешь спасти ребенка. И есть отчаяние, когда — да, у меня сейчас не получается роль, да, иногда болеют дети, да, какие-то проблемы в жизни. И это, наверное, нехорошо — все время оборачиваться на этих больных детей, на их уровень трагедии, но, тем не менее, все равно подсознательно я это делаю. Я иногда пользуюсь служебным положением, и, так как у меня нет собственного врача-терапевта, когда я уже падаю от усталости, я бегу к этим врачам. Они меня наконец-то посылают на снимок, берут кровь, ставят диагноз. В прошлом году я пришла к ним зеленого цвета, приползла. Но раз уж я зашла — значит, я должна с Валей порисовать, с Витей построить замок. Я вышла оттуда здоровая. И сейчас я уже просто пользуюсь этим — только что-то не ладится, я бегу в больницу, и мы пьем в ординаторской кофе, я хожу по палатам и выхожу оттуда окрыленной. Вот что дают эти дети. Они меня направляют как-то, я начинаю видеть все вокруг, у меня появляется какое-то новое дыхание, новый взгляд, краски — все так свежо. Они очень многому учат.



У вас у самой две дочки. Есть какой-то опыт, который вы бы хотели передать своим детям?

Не бояться жить. Я бы хотела их научить не бояться жить, слушать себя, не ориентироваться на то, что, кто и как скажет. Жить без страха.

А есть чего бояться?

Ну, мне кажется, всегда есть, это всегда присутствует. Ты ничего с этим не сделаешь. Наверное, это всегда было. И всегда у человека, который боится, были причины для страха — всегда, во всех странах мира. Россия, Америка, Советский Союз или фашистская Германия — в принципе, если ты хочешь так жить, ты будешь так жить. Если ты хочешь жить бесстрашно, ты будешь жить бесстрашно, ты будешь готов к тому, что за этим последует. Но это внутреннее ощущение свободы, мне кажется, оно важнее смерти, важнее всего — иначе можно задохнуться в этом кошмаре.

Сейчас такое время, когда очень много говорят о смерти разных хороших вещей — искусства, театра, кино. Вы воспринимаете наше время как катастрофу?

Да, я воспринимаю это время как катастрофу, к сожалению. Я не знаю, откуда во мне такой пессимизм. Понимаете, есть некая область вещей незыблемых — театр, например. Но, попадая в театры, я вижу, как реагируют зрители на пошлость, как они поедают это, как они рады, что они понимают это. И мне становится страшно. Становится страшно, когда выходит звезда на сцену в середине спектакля — и зал аплодирует. Не могло быть такого раньше. Это жуть, какое-то чудовищное порождение массмедиа — отсутствие вкуса, никто думать не хочет. Нравится — не нравится, на этом все заканчивается.

У вас есть какая-то стратегия сопротивления этому? Ваша профессиональная, человеческая.

Максимально поддерживать все стоящее, все двигающееся вперед, все ищущее. Работать с теми режиссерами, которые отказываются жить по этим законам, то есть в угоду публике. Все-таки надеяться на то, что в зрительном зале будут сидеть два, или пусть даже один человек, но который расшифрует то, что ты имеешь в виду, захочет задуматься. В этом есть какой-то, может быть, конфликт мой со временем, и, может быть, я не имею права на это. Но, к сожалению, такая тенденция все равно существует, и она мне не нравится.

Я знаю, что вы пишете.

Вы имеете в виду колонки в «Известиях»?

1

И колонки, и ваш знаменитый дневник.

Ну, это же смешно. Конечно, я не пишу, писать не умею. Это такое хулиганство было. Мы с Вовой Бородиным, редактором «Известий», пошли на эксперимент — я, как представитель гламурной профессии, что-то там вякала.

А вы вообще хулиганка по характеру?



Я не хулиганка, не хулиганка. Я никогда не пойду туда, куда меня тащат все, если мне это не нравится. Не пойду. Но это не хулиганство, я не бунтарка — я просто не пойду и все.

Но писание-то — откуда?

Писание — это дисциплина. И я бы не придавала такого огромного значения моему писанию. У каждого есть какой-то ежедневник. Иногда мне хочется остановить мгновение, описать какие-то мои впечатления, для того чтобы запомнить звуки, запахи, путешествия, встречи, спектакли, книги. Этот дневник — как товарищ. Детей записываю, что они там говорят смешное. Иногда каких-то людей видишь на улице, и понимаешь, что это в роли может пригодиться. На самом деле к литературе это не имеет никакого отношения. Это такая копилка. Кто-то делает это с помощью фотоаппарата. Кто-то хорошо запоминает. А мне нужно все это записать.

Как вы относитесь к воспоминаниям? У вас есть такие виртуальные шкатулки, куда вы складываете пряди волос любимых, засушенные розы, скомканные носовые платочки, а потом перебираете и плачете?

Нет. Единственное, что я делаю из этого, — я собираю фотографии. Люблю фотографии. У меня нет ни дипломов, ни призов, ни статей о самой себе — вот этого я всего жутко боюсь и считаю, что, не дай бог, когда-нибудь однажды я начну к этому относиться серьезно. Мне кажется, ну все, я тогда умру сразу же, умру. Это значит — не будет движения дальше, а будет что-то такое: «А-а-а, вот у меня есть эти две с  половиной статуэтки». Как только я попадаю к людям, у которых сразу видишь «Золотую маску», мне немножко жалко их становится. Я ничего не могу с этим поделать. Конечно, призы — это прекрасно и здорово! Но во всем нужна ирония, что ли.

Есть две актерские стратегии: или я играю в жизни, или я живу в игре. Вам что ближе?



Во-первых, у меня сил не хватает играть в жизни, просто физически не хватает сил. Ну и желания, наверное. В чем-то мы все играем в жизни, но вот мера этой игры… Поэтому я, конечно, представляю собой позицию игры на сцене, в кино, но не в жизни.

Джульетта Мазина как-то спросила у Ингрид Бергман: «Дорогая, ты сыграла Жанну д’Арк — ты, наверное, очень много получила от этой роли?» А Бергман засмеялась и сказала: «Нет, я делала то, что мне говорил режиссер. Говорил: “Улыбнись”, — я улыбалась. Говорил: “Заплачь”, — я плакала, говорил: “Иди туда”, — я шла».

Она лукавила. Ингрид Бергман лукавила. Она театральная актриса, она умела работать. Стоит почитать ее книжку — и это понятно. Она не кокетничала, видимо, а просто скромная очень была.

Есть те, кто живет ролью, и те, кто просто позволяет себе присутствовать в этой роли, скажем так.

2

Нет, я, конечно, не позволяю себе присутствовать. Гениально сказал Милляр, который всех Баб-ежек играл и Кощеев Бессмертных, роммовский актер. Это было какое-то из последних его интервью, перед самой смертью, он сидел такой лысенький, трогательный, совсем как одуванчик, уже шейка такая была тоненькая. Он сидел за столом, покрытым клеенкой какой-то совковой, и его примерно об этом спросили. Он показал два угла стола: «Раньше играли — вот я здесь, вот здесь образ, и все приближали к образу. Сейчас играют — вот я здесь, здесь образ, и образ приближают к себе. Я бы хотел, чтобы образ и я встречались где-нибудь посередине». Вот это тоже моя мечта — я бы хотела, чтобы качества персонажа и мои качества сливались посередине, и где-то в середине получался некий синтез. Потому что только персонажа играть никогда не интересно, нигде. Это КВН, капустник, все что угодно, но это не искусство. Искусство — только тогда, когда я что-то имею в виду, и я не могу молчать, и я должен это сказать вот так. Я говорю это с помощью сцены.

Вы тяжелая актриса, с вами тяжело на площадке работать?

Знаете, это, наверное, у режиссеров надо спросить. Я бы хотела сказать, что нет. Но, мне кажется, неинтересно, когда всем друг с другом легко. Два человека — режиссер и актер или актер и партнер — это все равно две разные галактики, два разных существа. И понять друг друга — это непросто, мне кажется. То, что я стараюсь не капризничать по пустякам, — это точно. Может быть, кому-то кажется, что я капризная и истеричная, но я стараюсь. Если это режиссер, за которым я иду, — я могу сомневаться в том, что он прав, я могу отстаивать свою точку зрения, я могу нервничать по этому поводу, злиться, а иногда даже раздражаться, но это все процесс творчества. Если я ему верю, то меня можно оскорблять, унижать — я через это все очень легко перешагиваю, меня это совершенно не пугает. Но если режиссера я не уважаю, а деваться некуда — это катастрофа: я тише воды, ниже травы, мне ничего не интересно, я не спорю, не дышу, не думаю. Только один раз, к счастью, у меня был такой ужас.



Вам хватает любви — человеческой, зрительской, любви как воздуха?

Мне хватает, мне хватает. Такие изумительные вокруг меня люди: и мои друзья, и люди, которых я люблю. Я не так давно поняла, что я очень одинокий человек по какому-то своему строению. Мне нужно это пространство, мне нужно быть одинокой. Это касается и детей. Я, например, ужасно боюсь им надоесть. Это такая навязчивая идея. Мне совсем не хочется, чтобы они все время чувствовали: «Вы мои дети, и делайте так, как я хочу, и любите меня одну». Последние, может быть, пять-шесть лет у меня появилось желание какой-то воздушной подушки между людьми, включая собственных детей, а это, наверное, самое сложное. Для меня стало важно не требовать любви взамен — в этом есть даже какая-то радость. Мне важнее любить самой, любить и просто наслаждаться этим чувством — любовью к зрителям, к родителям, к мужчинам, к друзьям. Но не требовать. Как только я начинала требовать, я всегда ломалась. И в какой-то момент ко мне пришла эта легкость: любовь — она такое прекрасное чувство, что ты не можешь ее заставить быть, ей нужно уметь восторгаться.

Фото: ИТАР-ТАСС; фонд «Подари жизнь»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
MORIA RUS 20 апреля 2008
В ровень с Чулпан можно поставить только Земфиру. О её концерте ОЧЕНЬ ЯРКО и ОБРАЗНО написал корреспондент Ъ вот здесь http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=875755&NodesID=8 ОНИ НАСТОЯЩИЕ! Искренние, живые, открытые! Они нашли и себя, и своего зрителя. И это здорово!
Елена Сергеевна Воротягина 19 апреля 2008
Огромное спасибо за интервью. Чулпан восхитительная женщина и столь же восхитительная актриса. Сам материал заставил над многим задуматься… читаю РР с первого выпуска… это первый материал, на который не смогла не откликнуться…. Еще раз спасибо)))))
Евгений Баталенко 17 апреля 2008
В "Современник" зашел просто убить время. Ничего хорошего не ждал. Искренне считал, что драмтеатр в России умер. Надеялся только, что из "Трех товарищей" не станут делать шоу. Спектакль действительно оказался ничего. Музыкальное сопровождение показалось удачным. Только финал слишком помпезно оформлен. И насторожило некоторое стремление к обобщению. Но Пат поразила воображение. Она была ровно такой, как в книге. Ее никто не играл. Она просто жила. Так естественно и просто. Это было совершенно очаровательно. Спасибо.
Валентина Фурманова 17 апреля 2008
Полюбила эту девочку безоговорочно и навсегда после фильма "В стране глухих". С тех пор слежу за её творчеством. Думаю, что она является ярчайшим представателем молодёжи в нашем искусстве. ТАК ДЕРЖАТЬ, милая Чулпан!
MORIA RUS 17 апреля 2008
ИЗУМИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ! С оценкой слов Ингрид Бергман не соглашусь! На мой взгляд, ЭТО не столько скромность, сколько ирония! Даже самоирония. Ну, и упомянутая Чулпан книга Ингрид - учебник жизни. СМАЙЛИК! СПАСИБО!!! Авторам!!!

Чулпан Хаматова родилась 1 октября 1975 года в Казани. В этом году ей исполнится 33 года — говорят, самый подходящий возраст, чтобы изменить жизнь.

Однажды Чулпан уже сделала это: бросила престижный Казанский финансово-эко­номический институт и уехала в Москву поступать в театральный. Бабушка на вокзале призывала родственников не волноваться: «Ничего, съездит в Москву, ударится головой о землю, образумится и вернется». Она не вернулась, наоборот, перетащила в Москву почти всю семью. И стала знаменитой. После первого же фильма — «Время танцора» Абдрашитова — о Хаматовой заговорили. Потом были «Гуд бай, Ленин», «Лунный папа», «Гарпастум» и многое другое. Тем не менее сама Хаматова считает себя акт­рисой теат­ральной.

Ее спектакли в «Современнике» собирают аншлаги: «Три товарища», «Голая пионерка», «Три сестры». Но и это не главное в ее биографии.

Последние несколько лет имя Хаматовой прочно связано с помощью больным детям — об этом она прежде всего говорит и в Общественной палате, куда недавно вошла в качестве полноправного члена.

Благотворительный фонд «Подари жизнь» зарегистрирован 26 ноября 2006 года. Учредителями стали актрисы Чулпан Хаматова и Дина Корзун. «Подари жизнь» привлекает артистов, музыкантов и волонтеров для учас­тия в благотворительных акциях в пользу больных детей. Сегодня под опекой фонда находятся дети с онкологическими и гематологическими заболеваниями из четырех клиник: Федерального центра детской гематологии, Российского научного центра рентгенорадиологии, Научно-прак­ти­ческого центра медицинской помощи детям с пороками развития черепно-лицевой области и врожденными заболеваниями нервной системы, НИИ нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко РАМН.

Счета фонда «Подари жизнь» всегда прозрачны. Подробные отчеты о поступлениях и тратах публикуются на сайте фонда www.podari-zhizn.ru.

В каждом отделении Сбербанка по всей России лежат заполненные платежки. Вы можете, не тратя много времени, перевести на счет фонда хотя бы 50 рублей.

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение