Пампушечки и галушечки

Как сделать современный музыкальный театр из Гоголя и голого энтузиазма

SounDrama Владимира Панкова — театр 20–30-летних. Он вышел из поколения новой драмы, которое не хотело ставить по старинке, даже если говорит со зрителем на древнейшем из языков — на языке музыки и танца. Накануне премьеры спектакля «Гоголь. Вечера. Часть II» в Центре имени Мейерхольда «РР» выяснил, как можно совместить древность и современность на сцене

Саша Денисова / фото Олег Никишин поделиться:
10 сентября 2008, №34 (64)
размер текста: aaa

Синтез всего со всем

— Где веревка? — с укором обводя всех грустными очами, обращается к труппе Владимир Панков, и мне невольно делается стыдно, что у меня нет веревки. — Я уже неделю прошу достать мне веревку!

Веревки нет: за ней кто-то неделю назад ушел и не вернулся.

На сцене у задника стоит ударная установка с барабанами, барабанчиками, ксилофонами и прочим инвентарем: у Панкова каждая реп­лика актера сопровождается перестуком, пересвистом, шелестом, так что сам по себе голос без музыки кажется голым и беспомощным. В этом отличие саундрамовцев: у них на каждый звук есть другой, и на каждый жест, танец, слово — еще звуки, звуки, звуки.

За десять лет студия сделала несколько проектов в разных театрах: «Красной ниткой» в Центре драматургии и режиссуры под руководством Рощина и Казанцева, «Doc-Тор» в Театре.Doc, «Морфий» в Et Cetera, «Переход» в Театриуме на Серпуховке. Последняя вещь — «Гоголь. Вечера» в четырех частях.

В первой части — «Майской ночи» — гоголевский текст сочетался со щебетом соловьев, уханьем сов и прочими звуками тихой украинской ночи, а также с ариями Римского-Корсакова и украинскими народными песнями. «Саундрама» —театр драматический, но и музыкальный тоже. Тут ставят и современные пьесы, и классику, доказывая, что главное — найти язык, на котором можно разговаривать с молодежной публикой, привыкшей считать музыкальный театр прибежищем для бабушек и дедушек с абонементами в консерваторию. Язык этот включает и пение, и барабаны, и перекличку украинских веснянок с лягушками, и много чего еще. Любимая саундрамовцами народная песня переходит в джаз, потом в причитание, заплачку — а из нее в псалом или в оперную арию.

Все, как в жизни, происходит одновременно. В одном углу сцены бабы на ярмарке лузгают семечки и кричат: «Пампушечки, пшеничные галушечки, товченички!» На заднем плане уже пьяные мужики ломятся в дверь. Тут же — в хате — происходит любовная сцена. А мимо под зловещий гул мух и перезвон колоколов ведут на костылях страшного, с мутным лицом черта. Никакой смены действия, как в обычном театре, никто не уходит за кулисы — все здесь и сейчас, одно перетекает в другое. На сцене происходят постоянные перемещения — как в волшебном калейдоскопе, когда цветные стеклышки, пересыпаясь из одной части картинки в другую, складываются в новый узор.

Черт под юбкой

На актера Андрея Заводюка, который играет подкаблучника Черевика, залезает чертовка. Ведь у каждой женщины, как писал Николай Васильевич, черт под юбкой. Чертовка завывает и смотрит на Заводюка в театральный бинокль. На ней старушечья юбка и платок, в руках красный ридикюль — настоящая Шапокляк. Сидит на Заводюке, а тот в ужасе кричит: «А-а-а-а, черт, черт!» А парубки, стоящие вокруг, раскручивают здоровенную деревяшку, на которой громоздится эта живописная группа.



По замыслу Черевик спит, а весь этот ужас ему снится. И это не чертовка вовсе, а жена его. Наяву ничего такого дьявольского она от него не хочет, а просто велит вести кобылу на продажу: кивает в угол сцены — оттуда выступает Кобыла. Это актриса Настя Сычева в окружении женского цыганского хора. И пока на одном краю сцены Черевик все еще разговаривает с парубками, на другом Кобыла-Сычева уже плавно вышагивает под романс.

По звуку и по слаженности игры у Кобылы с хором получается лучше, чем у Черевика с парубками. Панков злорадно кричит:

— Девчонки, вы самые умные! Молодцы! Только спектакль будет называться «Да здравствует женщина!»

Парни скисают. Главное в спектакле — чтобы все звучало параллельно и органично: нигде не переборщить, не перегнуть палку, не пере­играть. Снова начинают Черевика раскручивать на деревянной хреновине. Бегают вокруг, кричат жутким шепотом: «Вставай, вставай!»

— Хичкок, триллер! — подстегивает Панков. — Все серьезно!

Все так серьезно, что актер Тарас Куценко, завертевшись, падает с грохотом и лежит неподвижно.

— Больно? — спрашивают все.

— Сильно, — отвечает Куценко, вставая.

Оргазм как он есть

Вдруг посреди репетиции все садятся читать текст. В других театрах за такое убивают: как это — текст не выучили?! Там сперва идут читки, и только потом актеры встают «на ноги». А здесь все вместе и сразу, поэтому в неожиданно наступившей читке нет ничего особенного. Обычное погружение в Гоголя.

На сцене стоит украинский плетень, на нем пугало, вокруг мешки валяются. Жена Черевика Хивря тащит поповича в темный угол — хочет изменить мужу. Ее не остановить. Панков напутствует: «Не играй мне тут лирическую идиллию — ты женщина голодная, 50 лет в тюрьме, в одиночке!»

Все ржут. Хивря — статная Алина Ольшанская в полосатых гетрах и босоножках — сидит на полу и, закусив волосы, манит поповича, демонически вращая глазами. Но Панков недоволен. Делает лицо как на картине «Иван Грозный убивает своего сына», взлетает на сцену, укладывается вместо Алины и закатывает глаза: «Будь нелепой, не бойся этого. Хрен с ней, с Бритни Спирс, потом когда-нибудь ею побудешь!» Александр Гусев, играющий героя-любов­ника, наклоняется над Панковым, тот снимает свои красные кеды: «Здесь должна быть игра: будет — не будет! Она в уме все считает…» Тут раздается страшный кульминационный крик.



— Вот это — оргазм! — констатирует актер Павел Акимкин.

Панков и сам блестящий актер. Когда показывает, как можно дожать любую роль, актеры прямо застывают на месте, в глазах — уважение. И делает он это не свысока, по-режиссерски, а как будто просто делится удачной идеей. Уходит со сцены с сожалением, говорит: «Эх, руки чешутся поиграть». Спрашиваю: «Почему сам не играешь?» — «Да ты с ума сошла?! Разные это вещи!»

Затевая свой театр, Владимир Панков шел от своей собственной актерской природы: он и актер, и музыкант, лидер группы «Пан-квар­тет». Поэтому и в каждом он видит разные стороны таланта. У него актеры и музыканты друг у друга учатся, подхватывают ходы. Музыкальный руководитель труппы Александр Гусев — играет. Не на скрипке, а лицом и телом. А в басе Большого театра Пете Маркине проснулся характерный актер, а теперь его делают еще и героем-любовником.

Любезнейшая Хавронья Никифоровна

Саша Гусев играет поповича, обольстителя Хиври. В руках у него графин с медом. В этот графин, подползая к Хивре на коленках, он поет классическую арию «Любезнейшая Хавронья Никифоровна» из оперы Мусоргского «Сорочинская ярмарка».

Эту арию поют все — и парубки, и девушки, и черт, и все, кто есть на сцене. Только Гусев Мусоргского переделал: то, что в опере играют инструменты, в спектакле переложено на вокал. Вокруг Хавроньи целый сонм мужчин, и все от нее чего-то хотят — медовыми голосами классической русской оперы. Смешно до жути.

Спускаюсь вниз, в гримерки. На сцене крики, вопли, опять слышно: «Где веревка?» А в гримерке в растянутой майке сидит на табуретке еще один музыкальный руководитель труппы — Сергей Родюков — и играет на красной гармони. Если Гусев отвечает за классическую часть, то Родюков — за народность постановки. «Саундрама» ездит по России и Украине в этнографические экспедиции: собирает народные песни, а заодно отыскивают и старинную народную одежду — сорочки, свитки, юбки-плахты, красные платки-заграны.



— У вас песни украинские звучат очень здорово, но иногда кажется, что они и белорусские, и русские одновременно. Вы специально так делаете?

— Да, и могу обосновать, — говорит Родюков, схлопывая гармошку и спрашивая шепотом: «А ничего, что я в майке?», хотя это не майка вовсе, а сценический костюм. — Это единая культура. И если сегодня этой песни здесь нет — это не значит, что ее не пели когда-то. Сюжеты песенные разбросаны везде. На Украине уже чего-то не встретишь, что еще сохранилось в Новгородской области, и наоборот. И мы все скрещиваем. Фактически мы в какой-то степени разрушители, но только так и можно сохранить актуальность народной музыки, сделав ее современной. Так поступают и музыканты направления allmusic: музыку всех народов мира от Африки до Португалии сливают в один котел. Если взять Мусоргского и вообще творчество «Могучей кучки», так то, что они из фольклора делали, очищая его и рафинируя, от самого фольклора жутко далеко! Послушаешь «Во поле береза стояла» у Чайковского — и хочется сказать: «Да где ж вы жили, почему не выходили из особняков народ послушать?!»

Гоголь по честноку

Новый актер Леша Черных носится по сцене, ручками бросается, хохмит. Отвлекается. Панков пресекает скоморошество: он недоволен, когда Гоголя забалтывают. Ему нравится, когда смех на сцене по делу.

— Если здесь будет только прикол, ребята, это будет моветон. Прикол хорош, когда за ним глубина. Маску люди снимают — а под ней плачут.

Все притихли, стоят серьезные. Маркин вытирает яблоко мешком. Всем немного стыдно.

— Понимаете, у Николая Васильевича мир сам по себе комичен. Надо серьезно делать. Как в жизни. И от этого будет смешно. А уже зритель будет решать — смеяться ему или плакать.

За смехом, за пампушечками и галушечками у Панкова всегда серьезное — шекспировские страсти или библейская притча. И всегда — на фоне многоголосия инструментов и людей. «Как же вы знаете, когда кому начинать, если вокруг сплошное действие и все одновременно на сцене?» — спрашиваю я Андрея Заводюка. «Да мы уже друг друга чувствуем всем телом и на расстоянии», — отвечает он.

Звучит и выглядит очень легко, но этой слаженности еще надо добиться. Одну сцену репетируют пять часов. Дело к вечеру, никто не обедал. Жуют реквизит — яблоки. Они в спектакле по замыслу символ греха, запретный плод, который женщины раздают мужчинам, а мужчины надкусывают. Заодно и обедают. Сам Панков худой — бесплотный дух, а не человек — живет на кофе и сигаретах и не очень понимает, зачем прерываться на обед, когда столько работы. Этой своей одержимостью он и труппу заразил — или, может, по принципу одержимости изначально ее подбирал?

Уже ночью появляется измотанная художница Наталья Жолобова в запотевших очках.

— Ты где была? — спрашивает Панков.

— Так веревку же искала! — говорит она, победно потрясая крупным мотком веревки.

Как это у Гоголя? Немая сцена.

Фотографии: Олег Никишин / Epsilon для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение