Онлайн-журнал «Русский репортер»

7 вопросов Рустаму Рахматуллину, краеведу

Юлия Идлис

По результатам читательского голосования «Большой книги» — самой амбициозной из российских литературных премий — победила книга Рустама Рахматуллина «Две Москвы, или Метафизика столицы». Для многих это стало неожиданностью: Рахматуллин, известный краевед-мистик, предлагает сложную концепцию метафизической истории Москвы и пишет о чудесных совпадениях в архитектуре, культуре и жизни города. Мало кто предвидел, что книга, посвященная Москве, да еще Москве мистической, вызовет такой интерес

Фото: Семен Кац для «РР»

1. Почему ваша книга оказалась такой востребованной?

Мне сложно об этом судить. Не ожидал, но понемногу перестаю удивляться. Все-таки москвоведение становится все более популярным.

2. Почему?

Закономерно, когда появляется желание вглядеться в свой город, когда внешний туризм заменяется внутренним. Может, сейчас у людей появилось на это больше времени.

3. Принято считать, что Москва не любит провинцию, а провинция — Москву…

Эта нелюбовь преувеличена. В каждом городе можно найти какие-то общие точки с Москвой. В Холмогорах общей темой стал Ломоносов, в Архангельске и Северодвинске — Ричард Ченслер, английский мореплаватель, открывший путь в Россию вокруг Скандинавии, а потом попавший в Москву. Дом, где его поселили, стал впоследствии Анг­лийским подворьем — сейчас это музей. И в Архангельске, и в Северо­двинске были деревянные постройки, которые спас от сталинского вандализма первый директор музея «Коломенское» Петр Барановский. Видите, в одной губернии нашлось сразу несколько точек пересечения с Москвой. Так что я ничего не знаю про нелюбовь к Москве. И уж тем более про нелюбовь Москвы к России.

4. У вас есть любимая городская легенда?

Они все любимые в том смысле, что это сложившаяся народная метафизика. К ним именно так и надо относиться: ни в коем случае не деконструировать, не опровергать. Это другая реальность, другая правда — правда культуры. Например, о храме Василия Блаженного мы помним предание, как ослепили его зодчих. Но есть и другое предание: мастера по царскому велению основали семь престолов — семь храмов — вокруг восьмого, а, придя наутро, увидели, что их восемь вокруг девятого. Чудо девятого престола описано в некоторых средневековых текстах.

5. А современная Москва вас не интересует? Исконный, «настоящий» город — он обязательно старинный?

Нет, сейчас создается много настоящего, просто большое видится на расстоянии. Вопрос в том, где пролегает граница старой Москвы. Ее можно проложить пространственно и хронологически. Пространственно она мало движется — это все-таки Камер-Коллежский вал, а вот хронологически она все время будет сдвигаться. Граница там, где идет переосмысление художественных эпох. Вот сейчас мы заняты переоценкой сталинской классики. Если мы дистанцировались от этой архитектуры настолько, чтобы оценить ее с плюсом, значит, она становится стариной. Наверное, стариной становятся Вторая мировая война и все события до 1953 года. А вот попытки переоценивать модернизм — хрущевский и брежневский — кажутся преждевременными. Наверное, Дворец съездов, Новый Арбат — это еще современность.

6. По-вашему, Москва — это город для жизни?

Люди живут в городе очень по-разному. Те, которым трудно подниматься на холмы, — им легче жить в Петербурге. Для меня сакральный столичный город обязательно должен иметь вертикальное измерение. Мне трудно в городе, имеющем один фасад, не имеющем измерения глубины. В городе, где почти нет курдонеров — парадных дворов, вкраплений зелени… В общем, где доминирует один тип застройки — дом-фасад, плечом к плечу с соседями.

7. А Москва не такая?

Малые города еще сохраняют память о прежнем устройстве Москвы, когда дом стоял посреди двора и был окружен огородом и забором. Это другой тип пространства, отличный от западного, где помои выливали на улицу. Я не знаю, куда выливали помои на русском дворе, но выливать их на улицу было точно незачем. Это более экологичный, воздушный город. Кому-то сейчас в таком городе жить тяжело. А мне кажется, что жить в Москве городских усадеб — конечно, уже ушедшей, — было бы замечательно.