Как стареют динозавры [ 1 ]
Саша Денисова
Я очень люблю старинную музыку. То есть старинную по нашим меркам — с 1964 по 1977 год. Но с такой любовью сложно. Пойдешь на концерт кого-нибудь из зубров — и начинаешь причитать по-стариковски: как постарел-то! А потом утешаешь себя: да нет, он еще молодец! Огурец!
Авсе равно грустно. Грустно, что не застал их, старых пней, двадцатилетними — в желтых штанишках и кружевных манишках. И теперь обречен наблюдать лишь отблески былого величия и тонзуру лысины посреди седой гривы. Стареют рокеры по-разному. Одни своим старьем рвут ностальгирующую публику в клочья. Другие делают новую музыку — иногда впадая в маразм, а иногда, наоборот, как Плант и Пэйдж, показывая высокий класс.
Роберт Плант теперь похож на бурильщика. Словно он, в прошлом златокудрый красавец, не в узких джинсах и цветастых кофточках всю жизнь по сцене рассекал, а работал на буровой. Под шквальными ветрами. Лицо его изрезано суровыми морщинами. Говорит: верхние ноты в You Shook Me брать не буду — на октавочку пониже, мол, уж простите, старость.
Блэкмор ничего не говорит. У него теперь жена есть, чтобы говорить. Пошли мы как-то на концерт Blackmore’s Night, а там посреди сцены — гномятник, кельтская деревня, а в ней здоровые мужики, переодетые гномами, бегают. Микрофоны увиты плющом, бэк-вокалистки — тоже. Выходит жена Блэкмора — эффектная блондинка, розовый кролик в передничке — и давай выводить кельтские песни. А в зале люди солидные, в косухах, с хайром. Ну, конечно, свистят: мол, Smoke on the water давай! И так сорок минут. Она поет — они свистят. У меня даже голова заболела. Я и так женский вокал с трудом выношу, тем более беспредметный. Но потом пупсик спела, что просили: «Дым над водой». А Блэкмор трусливо отполз от нее метра на три и сделал вид, что он примус починяет. Что это его супружеский долг — производить соло под эти камлания. Но есть и предметный женский вокал. Если бы Дженис Джоплин не пила, не глотала что ни попадя и, главное, не померла бы в 1970−м, она могла бы выглядеть так же хорошо, как Патти Смит. Патти сложно сравнивать с нею же молодой, потому что никто особенно не помнит, какая Патти была. Обычно с восторгом говорят: наверное, была ого-го в свое время… Ее время — семидесятые. Время консервации, время собирать плоды и сохранять их. В песнях этой эпохи разительный контраст: одна и та же песня в 1967 году звучит ярким посланием миру, а уже в начале 70−х — растерянно или с сожалением, как поет Badge Эрик Клэптон. Словно говорит: смотрите, чуваки, какую молодость, свободу и жизнь мы потеряли! У Патти Смит ничего подобного. Она — джинн из кувшина, дух той эпохи. В своих песнях Патти создала свой вариант 60−х. Она — девчонка, по молодости не успевшая вскочить в вагон поколения Вудстока. Но, может, поэтому и не погибла. Ей хотелось сохранить музыку тех великих, которые были чуть старше. Она перепела Харрисона, Дилана и Хендрикса, отлюбив ту эпоху вдогонку, задним числом. И донесла их до нас — тепленькими, живыми. Их музыка в ее исполнении — как рассказ о войне в устах ветерана. То, чему веришь.
У 61−летней Патти фигура 30−летней герлы, разболтанная майка, джинсы, пиджак. О ее музыке нельзя сказать: профессиональная. Это просто ее музыка — торжественная, низкая.
Сплевывает на пол. Ставит ногу в сапоге на монитор. Никакой рисовки. Никакой истерики, как это часто бывает у певиц: слишком много соблазнов у поющей женщины и там душу развернуть, и сям. На концерте в Москве она попросила слушателей вынести из зала маленького ребенка, потому что музыка будет громкая. Улыбнулась: «Я сама мать». И оглянулась на сына, двадцатилетнего оболтуса с гитарой. Она и впрямь мать — рок-н-ролльная мать-подруга. Песни ее перетекают в антивоенные заклинания. Под флагом «Peace!» она уже второй раз пляшет не в самой мирной стране: в прошлый ее приезд был Беслан, в нынешний — Осетия. Ей улыбаешься, как идиот. Ее музыке, ее удивительному голосу. Ладно, пусть нет эйфории той прекрасной эпохи. Но музыка-то осталась. Я вот тоже хочу состариться, как она. Чтобы и в шестьдесят остаться безбашенной герлой в майке и джинсах, точно знающей, что нужно говорить миру.
Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй-Акатьева
