Карма и Гамаюн

Как йоги и деятели искусства спасают алтайские леса

В селе Аскат Чемальского района на сотню жителей двадцать художников. В четырех километрах - село Анос, где в начале прошлого века жил и работал художник Чорос-Гуркин. До 1996 года эта территория считалась памятником природы. Теперь здесь строятся турбазы и виллы за глухими заборами. Защищают Аскат приезжие и местные художники. Есть победы: удалось остановить вырубку лесов по дороге к Голубым озерам. Есть цель: создать в Аскате - Аносе природный парк. Есть надежда, что это получится

Елена Климова / фото Валерий Кламм поделиться:
22 апреля 2009, №15 (94)
размер текста: aaa

Cтарожилы

Николай Захарович говорит:

— Алтай практически уже трудно спасти. Полетел я как-то на вертолете в сторону Телецкого озера — вот тебе на: лесу-то нету! Все вырублено.

— Да как же его оттуда вывозить по бездорожью?

— Техника современная и с Белухи все вывезет. Поздновато хватились защищать Алтай. Берега Катуни уже все загорожены. Если потребовать базы от воды отодвигать — скандал, суд.

— А что же местные жители молчали?

— А никто у жителей не спрашивал. Есть у нас организации, они шумят. Но эти организации не в силах противостоять натиску. Система такая — выборность. Вот сидит чиновник и думает: «Завтра меня переизберут — как же так? Надо отсюда мне отхватить что-нибудь!» Вот он часть берега и продает. А за ним другой приходит.

В Республике Алтай пятая часть земель признана особо охраняемыми природными территориями. В России таких земель 3%. Горный Алтай сегодня привлекает археологов и бизнесменов от туризма, путешественников и экстремалов всех мастей, тех, кто устал от цивилизации, и тех, кто хочет, пока не поздно, отхватить себе несколько гектаров где-нибудь в сос­новом лесу на берегу Катуни. В 2010 году в республике примут генеральный план поселений. А пока турбазы и внушительные частные особняки растут на глазах, активно вырубаются леса, берега рек превращаются в «частные владения». Особенно заметно это в самом комфортном для отдыха Чемальском районе: климат там мягкий, и от города не так уж далеко, а природных красот полным-полно — и пещеры, и горы, и водопады, и озера.

Николай Захарович говорит медленно и веско. Арбанаков — бывший директор школы и секретарь райкома. Дети, внуки и правнуки его живут в городах, а он остался в Аскате.

— Пей талкан, чтобы от тебя пахло, как от алтайки, — в кружке перемешивается толченый ячмень с ложкой домашнего сливочного масла, все это разбавляется кипятком и заваркой, соль и сахар — по вкусу. От талкана меня спасает фотограф, который берется выпить за двоих.



Николаю Захаровичу за восемьдесят. В Аскате живет почти полвека. Жизнью обязан староверам, которые спасли новорожденного пацана, живым закопанного в землю (мать родила его не от мужа и, чтобы избежать позора, завернула ребенка в шкуру — по счастью, мехом внутрь — и отнесла в лес). Но жившие неподалеку староверы заглянули в аил (шестистенное алтайское жилище. — «РР») и велели ребенка отыскать и принести обратно, а не то в сельсовет пожалуются. Сельсовета боялись пуще прокурора.

— Читала рассказ Шишкова «Страшный Кам» — про крещеного шамана? Которого попы водили по деревне и били, чтобы отрекся от шаманства, а он не отрекся, ушел в горы, а потом попов этих убил на расстоянии? Так это моей бабки племянник.

Что здесь правда, а что легенды — не разберешь: на Алтае миф с реальностью тесно переплетены.

— Мы привыкли к просторам, разбрасываемся налево-направо. Потомки нас критиковать будут. Гуркин в начале ХХ века рисовал аскатские сосны — в три-четыре обхвата. Я похожую сосну — одну-единственную — видел во-о-он в том логу. Нет такой силы, которая противостояла бы натиску на Алтай.

А сила в это время моет кружки после талкана. Зовут силу Елена Чевалкова: эколог по образованию, художник-керамист и мать троих детей, она создала общественную организацию «Родники Аската». Не потому, что у нее призвание к общественной работе, а потому, что надо же что-то делать. Хотя Чевалковы даже не жители Аската — пришельцы.

Пришельцы

Два десятка человек играют в местном театре «Гамаюн». Есть буддистский центр «Карма-Кагью», построенный руками и на средства местного и приезжего народа. Несколько семей регулярно приходят сюда для медитации.



Аскат расположен на левом берегу Катуни, трасса — на правом. Деревянный щелястый мост через реку долго спасал Аскат: проехать по мосту можно было разве что на велике. Поэтому осваивать Аскат всерьез — рубить усадьбы, возводить заборы, строить базы — не было возможности. Но пять лет назад появился капитальный мост — и процесс пошел.

Однако вместе с хозяевами баз и усадеб по­явился в Аскате странный народ, в существование которого, если сам не увидишь, поверишь не больше, чем в хоббитов. Молодые — в среднем около тридцати — горожане, с двумя-тремя детьми, меняют не только образ жизни, но и профессию: становятся вольными художниками в прямом смысле слова.

— Вы почему в Аскат переселились? — спрашиваю. Плечами пожимают: да так как-то случайно вышло. Режиссер местного театра Руслана Чеснокова с мужем Андреем — после дефолта. Валентина Петрова приехала сюда в отпуск из Якутии, а потом насовсем перебралась со своим взрослым сыном.

С Володей Казаниным мы встретились в буддистском центре. Володя — альпинист и общественный спасатель (были такие в доэмчеэсные времена). Высоко в горах, говорит, видел он места большой силы. Но чтобы такое место найти на уровне, где картошка растет?! Ка­занин переселился в Аскат с семьей, а через несколько месяцев сюда приехали буддисты и стали строиться.

В середине 90-х группа ученых исследовала Аскат как место будущей лечебницы для наркозависимых — тогда модно было устраивать реабилитационные центры в деревенских, а то и вовсе в диких условиях. И обнаружилось, что Аскат вызывает такую привязанность, что человек, пожив здесь, потом непременно сюда возвращается, пусть и не сразу. Лена Чевалкова пока живет тут только летом: делает этнические флейты — окарины, даже заняла первое место среди керамистов на национальном празднике Эл-Ойын.



Театр «Гамаюн» (нынче он в статусе народного) Руслана Чеснокова, скульптор-керамист и режиссер местной труппы, создала сама.

— Работать в самодеятельном театре сложно: ты не можешь труппу все время держать в тонусе. Зато каждый житель Аската, взрослый или ребенок, может сыграть в спектакле. Один из самых лучших наших актеров Александр Михайлович Кириллов, электрик-монтажник на пенсии, так органичен на сцене — когда он играет, игры нет, видишь: человек живет. А есть Михаил Иванович, ему 70 лет, он долго боялся экспериментировать — все-таки стереотипы поведения сложились уже, но в спектакле по Шукшину почувствовал свой типаж, разогнался… Вот это было открытие!

— Надо понимать наши приоритеты, — продолжает Чеснокова. — Поставить шедевр — это навряд ли. Для меня театр всегда процесс — не результат. Мы от репетиций получаем энергию и радость, раскрепощаемся, что-то в себе открываем. И если с процессом все хорошо, то и результат не замедлит.

Вечером «Гамаюн» репетирует французскую пьесу с русским названием «Любо-дорого». Персонажей двое. Ирина Шубникова — героиня — меланхолично наигрывает на синтезаторе мелодию из «Шербургских зонтиков», начинает говорить по-французски, потом переходит на русский.

— Ты тренировала дома легкость и воздушность? — угрожающе спрашивает Руслана. Появляется партнер — Василий Головань, художник и отец художницы Даши. У них на участке небольшая «картинная галерея семьи Головань», куда водят экскурсии. Дашину работу «Голубые озера» купил несколько лет назад Дмитрий Медведев.

У Голованя французский профиль, малороссийский акцент (Головани приехали в Аскат из Запорожья) и очаровательная экспансивность. Его герой выиграл в лотерею миллион и из бедного любовника вмиг превратился в перспективного ухажера. Сцена набирает обороты. В отгороженной решеткой клетушке с аппаратурой заливается смехом зритель — Лариса Логинова, завклубом села Аскат.

— А сейчас мы будем работать над глубиной, — объявляет Руслана.

Мы с Чевалковой тихо выскальзываем под темное небо, где от снега так светло, что можно идти без фонаря. Лена объясняет:

— В Аскате община, общага, все открыты. Дети из дому утром уходят — я за них спокойна. Осенью в городе трудно привыкаем к другим отношениям, сплошь в условностях.

Мы идем к Ольге Кумань на другой конец села. О визите договариваемся по мобильнику. Лена — в трубку:

— Мы придем?

Ольга — в ответ:

— Ну конечно!

Кто такие «мы», разберемся при встрече. Дочка, девятилетняя Катерина, смотрит сердито: приготовила для гостей чайную церемонию, и так долго пришлось ждать. Свет верхний велела погасить и молча, важно разливает чай. На руках у отца спит Яромир — ему месяц от роду. В углу три кота — рыжий, серый и сиамский — навалены друг на друга, как варежки.



Ольга, как и Лена, мастер по окаринам. Ее флейты необыкновенно звучат, заказчики — профессиональные музыканты. «Арт-сарай» — написано на воротах ее дома. В теплое время года в арт-сарае собирается всякий творческий народ. В сентябре, например, приезжали на съемки киношники, гости и участники международного фестиваля документального кино «Встречи в Сибири». Собственных проектов в Аскате не счесть. Есть передвижная выставка, есть две художественные галереи. Есть проекты, пока не осуществленные, но уже разработанные в деталях и даже с чертежами, например музей Аската. И гимн свой у Аската тоже есть.

Художники

По поводу кризиса в Аскате не беспокоятся. Если что — картошки побольше посадят. Борис Суразаков, альпинист и художник, нас все время переспрашивает:

— Как это называется, что сейчас у вас происходит?

К Суразакову мы пришли невовремя. Вечером пятого дня недельной голодовки давать интервью вряд ли охота. Голодание — этап подготовки к летнему путешествию на этюды в священные места. В горы надо идти чистым душой и телом: главное испытание — 28 дней без еды — ждет Суразакова в мае.

— Когда был телемост с Путиным, я дважды пытался дозвониться, чтобы ему объяснить: для любого алтайца какой-то там пупырь, источник, родничок — они священны. Будто церковь для православных. А потом мне показалось, что это телефонное общение — просто шоу. Кому надо объяснять, что вода — это память? Берега охранной зоны Катуни застроены, бани там ставят, туалеты. Мы эту воду пьем. Нас ждут мутации сильнейшие. Мы так устроены, что нас нужно щелкнуть сверху. Чтобы глава района, республики или государства издал указ об охране природы и взял под контроль.

— А почему не снизу? Земля-то ваша. Не юридически, так по праву живущих на ней.



— Я пытался. Письма писал, статью в газету — «Хочу в резервацию». Чтобы там я, мои дети и мои внуки чувствовали, что они живут на своей земле. Быстренько прислали спортс­менов — утихомирить меня. Хорошо — я их знал, договорились. Потом приехал один чиновник, мой товарищ давнишний. Я даже не знал, что он стал чиновником. Говорит, кончай статьи писать. «А в чем дело-то?», — спрашиваю. Он мне объясняет: «Ты сдохнешь последним. У тебя жена и двое детей». Я в свои пятьдесят бояться устал, но за семью испугался. А Лена вот пришла, говорит: «Надо, мужик!» — и я согласился, буду ей помогать.

— А поговорить с теми, кто эти базы строит?

— Пробовал. Такое ощущение — некуда говорить. Они понимают, что ненадолго здесь и что надо урвать. Испокон веку как было: более сильные племена идут, завоевывают более слабых. Видимо, мы такими оказались. Я считал: если чиновник алтаец будет, он не станет продавать землю. Господи! Да с удовольствием! Любой чиновник, какой бы он ни был, когда идет на должность, бьет себя пяткой в грудь: «Ребята, я свой, я все беды наши знаю!»

Усадьба художника Кузьмы Басаргина (фамилия старая, дворянская, первый Басаргин служил еще Ивану Грозному), автора деревянных скульптур, парочка которых так и стоит возле дома, слегка прикрытая от дождей и снега, — чисто избушка на курьих ножках. Темная, покосившаяся, едва живая. С одной стороны от нее обрыв, внизу Катунь; с другой — подножие невысокой горы Межелик. На гору нетрудно взобраться, с нее головокружительный вид на Аскат и дальше, вверх по Катуни, на тот самый бор, что может скоро превратиться в стройплощадку или стать частью природно-культурного комплекса — парка имени Чорос-Гуркина.

В начале прошлого века в селе Анос недалеко от Аската поселился художник Гуркин, алтаец, выпускник Санкт-Петербургской академии художеств, любимый ученик живописца Шишкина. К Гуркину в Анос приезжали многие известные личности: естествоиспытатель и путешественник Потанин, писатель и этнограф Шишков, композитор Анохин, художники, литераторы. Он организовал первую на Алтае передвижную библиотеку.

Гуркин был крещен в православной церкви, блестяще светски образован и предан культуре своего народа. После революции он возглавил Горную думу, пытавшуюся наладить на Алтае самоуправление. За что и поплатился. Первый раз о визите НКВД его успели предупредить, и в 1919 году Гуркин с сыновьями через горы ушел в Монголию. Но в 1925-м он вернулся на родину, а в 1937-м его расстреляли по приговору особой тройки НКВД. Через неделю расстреляли и его сына.

Сегодня художественное наследие Гуркина хранится в самых разных музеях. В Аносе недавно воссоздали его усадьбу, развесили репродукции картин, сделанные в Самаре. В усадьбе не все комнаты отапливаются, но заведующая и экскурсовод Светлана Майманакова предстает перед нами в национальном алтайском костюме. Мы — в куртках — зябнем и слушаем историю про возвращение художника на родину. Музейной скукой тут и не пахнет. Может, репродукции и проигрывают оригиналам, но копии карандашных зарисовок Гуркина выдают руку умелую и легкую. Он клялся «быть изобразителем красоты твоей, великий хан Алтай…» и всю творческую жизнь, считай, провел в Аносе.

Хранители

Район Анос — Аскат лишился статуса «памятник природы» в марте 1996 года, когда вышло постановление правительства Республики Алтай за номером 66, где список памятников при­роды был сокращен со 120 до 44 — безо всякой научной экспертизы. В «гуркинском» сосновом бору, что тянется по берегу Катуни от Аската до Аноса, три ООО получили право на аренду пятнадцати гектаров земли с перспективой строительства турбаз, а значит, вырубки прекрасного леса, где Гуркин писал этюды, а местные жители собирают грибы и ягоды. Одна из организаций-арендаторов так и называется — ООО «Утерянный рай».

В районную, а потом и республиканскую прокуратуру писали по этому поводу коллективные письма. Пришел ответ, объясняющий, что процедура передачи земель проведена по закону.



— Кроме усадьбы Гуркина, памятников в этом районе Алтая нет. Вернее, никто специальные изыскания не проводил, — объясняет Василий Онойшев, директор Агентства по культурно-историческому наследию Республики Алтай. — И денег у нас на эти изыскания нет. Нам бы спасти то, что на виду. С 2008 года идет разработка проектов территориального зонирования и генеральных планов поселений республики. А в высокогорных районах вообще все деревни стоят на памятниках и курганах. Так вот, генплан еще не составлен, а земли там уже поделили. А ведь курганы есть нераскопанные, скифские еще — сенсация, быть может, в мировой археологии. Мы пишем главе района, главе сельского совета — ни ответа, ни привета.

За примерами далеко ходить не приходится: в Онгудайском районе реконструируют Чуйский тракт. Работы ведутся в непосредственной близости от курганного могильника, который является культурным объектом федерального значения. То есть нарушаются федеральный и республиканский законы о культурном наследии. Археологический памятник разрушается. Онойшев с коллегами написали в районную прокуратуру. Подействовало. Оштрафовали бульдозериста.

Таких историй у Онойшева за несколько лет накопилась целая папка. Есть фотографии, есть свидетели, готовые подтвердить, к примеру, разграбление курганов. И есть отказы в возбуждении уголовных дел.

Когда летом на берегу Катуни возле Аската новые собственники земли огородили глухим двухметровым забором участок берега с песчаным пляжем, каменными заводями

и лесочком перед ним, да еще сделали издевательскую табличку «Клевая поляна», взбунтовались даже самые равнодушные жители Аската. Опять пошли письма — о нарушении требований Водного кодекса. И снова были ответы, что такая-то процедура при выделении земли была соблюдена. «Что же я, воевать с ними должен?» — говорил Чевалковой глава района Сергей Шевченко, разводя руками.

Вячеслав Торбоков, художник, выпускник Суриковской академии, тоже разводит руками:

— Это же не инопланетяне! Если бы им мар­сианское правительство дало здесь участок, то понятно. Получается, что глава района не имеет никаких прав?

Вообще-то знакомые юристы советовали защитникам природы просто спалить забор, потому что «все равно ничего не докажете». Но Елена Чевалкова ведет другую войну. У нее нет полномочий Шевченко, зато есть идея.

Идея эта проста: в Аносе жил и работал Гуркин, который для Алтая «все». Так давайте превращать варварский туризм в туризм культурный — беречь «гуркинские места», как берегут ту же Ясную Поляну.

— Там, где «Клевая поляна», была переправа. Спуск к ней виден до сих пор. Я предполагаю, что и Гуркин так переправлялся, — рассказывает Торбоков. — Местные власти могли бы хоть маленький музейчик сделать. Поставить небольшое здание, найти материалы по истории переправы. И саму переправу — лодку или паром поставить. Интересно же! А на той стороне нанять «такси» — телегу с лошадью, довезти туриста рублей за десять до усадьбы Гуркина по лесной дороге, в окружении бабочек и стрекоз. И проблему безработицы можно решить, и место сохранить нетронутым.

— Даже если «гуркинский» бор перейдет в частные руки, деревья им при таком раскладе придется охранять, а не рубить, — считает Лена Чевалкова. — А в лесу можно разместить репродукции: взгляните, дескать, так это место видел Гуркин. Построить при музее жилое помещение и принимать художников и учеников художественных школ, выехавших на пленэр.

Чевалкова не только пишет письма и запросы в прокуратуру и властям всех уровней, не только обсуждает с депутатами разные варианты спасения Аската. Она еще ведет разъяснительные беседы с населением.

Население относится к этому вопросу очень по-разному. Заработать хочется не только чиновникам, и речь тут даже не о махинациях с участками, которые можно взять себе в сельхозпользование, а потом перепродать во много раз дороже. Туристы — это деньги здесь и сейчас. А то, что в перепаханный, застроенный и облысевший край туристы не поедут, — так это когда еще будет!

Тот же Арбанаков как-то оборонил: вроде бы «Газпром» собирается возводить большой туркомплекс на Голубых озерах. Так вот, мол, если «Газпром» за предоставленную ему территорию обязуется газифицировать район, пусть себе возводит что хочет. И это — довольно распространенное отношение к происходящему.

Лена Чевалкова спокойно мне объясняет: не надо лишних эмоций, надо дело делать. Переживать некогда, протестовать — толку мало, а вот если утвердить за этой территорией статус природного парка, здесь каждая сосна будет на счету.

— Мы потому и объединились в «Родники Аската», чтобы выступать не просто как отдельные жители. И территорию природного парка будем реально охранять. Строить (создавать природный парк. — «РР») — не ломать. Хотя ломать вообще-то кое-что придется: отодвигать базы от реки на расстояние, разрешенное Водным кодексом (50 метров), сплошные двухметровые заборы, закрывшие вид на реку и горы, менять на те, что будут вписываться в ландшафт. Но все это, если посмотреть в корень, как раз и называется «строить».

Вместо эпилога

Зимой после возвращения с Алтая в Новосибирск мы попали на выставку Николая Чепокова в Государственном художественном музее.

Чепоков — еще один аскатский персонаж, график и странник. Он в Аскате часто зимует у кого-нибудь. А живет… Нигде. Он детдомовский, сам придумал себе имя Таракай — так на Алтае звали бродяг, живущих сезонными работами и предпочитающих волю оседлости и хозяйству. Рисовал на обрывках бумаги, а потом этими рисунками разжигал костер — бумага-то все равно уже «испорчена». Так было до тех пор, пока какой-то английский турист не купил рисунок за удивительные для Таракая деньги.

Так Коля понял, что рисунки его представляют ценность. Он продолжил странствовать и рисовать. Я как-то спросила: «Ты в палатке ночуешь?» Он на меня глянул, как на глупую: «Я не турист, я странник. В полиэтиленку завернусь — и сплю».

Тысячи рисунков во многих частных коллекциях, выставки в Китае, Австрии, Швейцарии, России — а у Чепокова все так же ни кола ни двора. Ему уже 48, для больших работ нужен покой, и здоровье того же требует. Но деньги и Таракай — вещи несовместные. Вот организаторы выставки и предложили подписать обращение к главе Республики Алтай с просьбой о выделении художнику Чепокову участка земли в поселке Аскат.

А недавно, на открытии другой выставки Чепокова, в Горно-Алтайске, выяснилось, что Таракаю по решению правительства выделяют комнату в местном общежитии. Аскатские художники тоже вроде бы добились своего: Чепокову обещают дать четыре сотки в Аскате. По решению главы района земля эта уже выделена, но еще не выкуплена.

Поэтому комната в общежитии гораздо реальнее. А Алтай… он ведь и для алтайцев может в скором времени стать сказкой из недалекого прошлого.

Фото: Валерий Кламм для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
alex alex 3 мая 2009
большое спасибо автору статьи и Лене
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение