Онлайн-журнал «Русский репортер»

Дань радио [ 3 ]

Игорь Найденов

К встрече с этим человеком я готовился, спрашивал всех подряд: — Венедиктова знаете? Мне отвечали: — Хамло трамвайное. Ты слышал , как он с людьми в эфире разговаривает? — А чего же ты его слушаешь? — Так больше некого.

Все очень быстро, в темпе радио. Гостевая. Чай зеленый? С чаем надо бежать по красной ковровой дорожке, подхватывая на ходу куски сахара. Мимо, пришпиленные к доске объявлений, проносятся телеграммы от президента Медведева и премьера Путина в адрес «уважаемого Алексея Алексеевича» по случаю Дня народного единства. Засушенной пуповиной мелькает вырезка из газеты от 23 августа 1990 года: «Вчера начала передачи новая радиостанция “Эхо Москвы”».

Проплывают ВИП-гости радиостанции, увековеченные фотоснимками на стенах. Клинтон со своей не попавшей в кадр ядерной кнопкой; ироничный взгляд Геращенко — он-то про мировой кризис все еще тогда знал; черная ленточка Янковского, царствие ему небесное. Одновременно иконостас и охотничьи трофеи.

И повсюду портреты главреда: фотографии, шаржи, масло. Кожаная плетка под одним из них — не то казацкая, не то для утех.

«Культ личности у вас какой-то», — бросаю я встреченному на бегу товарищу, сотруднику «Эха». «Хорошо, что не культя», — догоняет меня эхо его голоса.

Досье

Алексей Алексеевич Венедиктов. Он же Веник. Он же господин Трубач (прозван так в неформальной среде за умение играть на валторне). Имеет обширную коллекцию кузнечиков и бабочек, орден Почетного легиона, а также замашки альфа-самца. Причем его внешний вид с этими замашками совершено не сочетается. Сексист. Местами воинствующий. Особенно когда разговор заходит о харассменте. Девушек-ведущих из эховской программы «Утренний разворот» называет «деффки» — на манер рунетовских падонков.

Раньше курил трубку. Бросил, когда пошел работать в школу. Трубку, вспоминает, раскуривать надо было долго — перемены не хватало. Год «болел». Держал трубку в нагрудном кармане. Нюхал ее.

Он получает в рог

Алексей Алексеевич, давайте сразу начнем с хамства. Есть перед глазами собирательный образ вашего слушателя?

Конечно нет. Нас слушают индивидуалисты…

Феномен радийного голоса срабатывает моментально: кажется, что приступил к нотации близкий родственник. Не обязательно любимый. Может быть, даже вызывающий неприязнь.

…И я пытаюсь разговаривать с человеком тем языком, каким он разговаривает со мной. Если он мне в эфире хамит, то получает в рог, немедленно и публично. Если он думает, что я не умею разговаривать на этом языке, то зря он так думает — еще лучше него умею…

Самое первое впечатление — склочник. Причем впечатление настолько мощное, что думаешь, а не стоит ли во избежание судебных разбирательств уже сейчас, на этом самом месте, прекратить писать текст.

…Почему я должен вести себя так, как на радиостанции «Свобода»?! Им звонят: «Вы козлы!» Они: «Спасибо, мы приняли вашу точку зрения». Извините, у меня так не будет никогда!

Умеет же человек ставить голосом восклицательные знаки!

 У «Эха», по существу, нет конкурентов. Почему?

Потому что мы профессиональное, но банальное радио. А все хотят быть небанальными. Не надо изобретать велосипед. Не надо колесо прикручивать на голову. И нельзя ехать, все время оборачиваясь на человека, который сделал этот вело… Упадешь. Обязат…

Главред говорит стремительно, в темпе радио. Сглатывая окончания слов. Пренебрегая суффиксами. Как глокая куздра, его мысль бежит впереди речи. Общее впечатление спешки рождает страх, что сейчас ему позвонят, позовут, продудят джинглом — и он убежит, и интервью прервется, не начавшись. Одним словом, дух Фигаро витает в кондиционированном воздухе.

Можно менее метафорично?

Начнем с того, что у нас есть репутация. В Госдепе даже шутка такая ходит: «Когда в Москву раньше приезжал гослидер, у него было три точки для посещения: Кремль, Мавзолей, Большой театр. Теперь Мавзолей заменило “Эхо Москвы”». Далее. Мы никогда и ни с кем не ведем информационные войны. Это стало просто каким-то бичом для электронных СМИ.

Уж прямо-таки и войны?

Слушайте, вот происходят события 2008 года в Грузии. Но мы что — слышали разве на каком-то радио интервью президента Грузии? Нет. А взять интервью у Саакашвили — это же раз плюнуть.

В смысле — как нечего делать?

Я ездил в Прагу, на саммит, где было сорок президентов и премьер-министров. В том числе Саакашвили. Я к нему подошел и сказал:

«Михаил Николаевич, 10 минут». Он ответил: «Пожалуйста». Или мы что — слышали интервью президента Украины или президента Молдовы? Президента Латвии? Извините, я за этот месяц сделал всех этих четырех президентов…

Впервые появляется ощущение, что крадешь время у важного человека. Оно затем будет появляться не раз. Венедиктов демонстрирует это на уровне флюидов и лобных морщин.

…Спрашивается, ребята, а кто вам мешает? Задавайте любые вопросы. Наглые. Кричите, брызгайте слюной, если помогает. Но нельзя не приглашать. Это же смешно и глупо. Это непрофессионально. Велосипед с колесом на голове.

Так это вашу голову я видел в новостях про саммит, в толпе журналистов? Я еще подумал: «Как похож на Венедиктова, но вряд ли он — это же корреспондентская работа».

Легко, легко. Представьте, президенты идут через общий вход. Камеры, фотографы, пишущие. Проходит совещание, объявляют пресс-конфе­рен­­цию, все отправляются туда. А я иду на выход. И там я оказываюсь единственным журналистом. Я беру интервью у Соланы. Ко мне подходит президент Азербайджана Ильхам Алиев. Потом — президент Армении Серж Саркисян, вице-пре­мьер правительства Молдовы. Сами подходят. Понимаете? Просто надо работать, а не в интернете сидеть. Наша слава — в банальности. И на фоне нашего профессионального подхода возникает ощущение, что у нас нет конкурентов. Но это не так. За последние два года в ФМ-диапа­зоне, слава богу, возникло девять конкурентов.

Не сочтите за лесть, но я не соглашусь.

Надо льстить, я это понял интуитивно и сразу. Можно даже не дозировать. Это как раз тот случай, когда кашу маслом не испортишь.

Хорошо, скажем так: появилось девять станций с возможностями и форматом конкурентов. Ну а что они хотят, в самом деле! Что я — буду за них придумывать? Я вообще не люблю конкуренцию.

Клинтон попал ему по косточке

Вообще-то я хотел поговорить с вами не столько о хамстве, сколько о радиоэфире как пространстве влияния. Просто у хамства такое свойство — всегда лезет без очереди.

Если я скажу, что мы не думаем о влиянии, это будет неверно…

Местоимения «я» и «мы» играют важнейшую роль в речевой стихии Венедиктова. Но есть люди, кото­рые произносят «мы», а все равно слышится «я». Венедиктов — из таких.

…Но я вас уверяю, что мы это делаем не целенаправленно. Каким образом мы влияем?..

Он постоянно в воздухе ставит вопросы, как уколы больному. Видимо, влияние педагогической практики: все-таки двадцать лет преподавал в средней школе.

 …Часто ситуация кажется тебе очевидной, как, например, та — с франкоукраденной девочкой Лизой Андре. Но как только ты начинаешь копать, тут же у проблемы появляется объем. Наша задача — показать не только слушателям, но и тем людям, которые принимают решения: «Вас дурят, там есть второй пласт, третий». Мы усложняем решение проблемы. Это и есть влияние.

Доверие к людям, которых вы приглашаете в эфир, — это сложная материя?

Простая. Люди сюда приходят, чтобы обратиться через меня к своим слушателям, болельщикам, избирателям. У них есть особый интерес. Я об этом знаю и делаю на это поправку.

Есть такие, кого вы не пригласите ни при каких условиях?

Фашисты. И все, пожалуй. На «Эхо» приходит масса неприятных лично мне людей, с которыми я бы не сел вместе… Никуда бы не сел.

Есть какие-то приемчики, чтобы подавить антипатию?

Ну, какие тут приемчики… Допустим, вы хирург, вам привозят раненого бандита. Тут нет вопроса об антипатии. Перед вами безжизненное тело, из которого надо извлечь пулю. Здесь — та же история. К вам приходит человек, вам лично неприятный, но представляющий общественный интерес. Из него надо извлечь информацию. Извольте работать. Или покидайте профессию.

Были собеседники, перед которыми вы терялись?

Перед Майей Плисецкой. Перед Галиной Вишневской. Есть такой тип женщин — я их про себя называю: царицы. Ты забываешь профессию и становишься обожателем.

А кто произвел наибольшее впечатление как личность?

Анатолий Чубайс — замечательный собеседник. Борис Акунин. Лия Ахеджакова — тоже. Никита Михалков. Он тебя все время переговаривает. И к нему надо готовиться особенно тщательно. Любой глава государства — замечательный собеседник. Выиграть у них невозможно: они профессиональные демагоги. Но в греческом смысле этого слова: демагог — умеющий разговаривать с народом через голову. Поэтому каждый сам по себе довольно интересен. Билл Клинтон, к примеру.

Это вы про растиражированную историю с ядерной кнопкой?

И с кнопкой. И с дракой под столом ногами.

Расскажите.

Сидим мы, значит, в студии. Я по-английски не понимаю, он — по-русски. Я задаю первый вопрос — про ПРО. А только что прошла пресс-конференция, и он так уныло отвечает, длинно-длинно. Я понимаю, что не должен был задавать такой банальный вопрос. А поскольку рядом стоят камеры, то не могу ему показать, что надо закругляться. Тогда я под столом бью его ногой. Он быстро все понимает, сворачивает в одну фразу. А минут через десять уже я задаю вопрос — медленно, чтобы успели перевести, — и получаю ответный удар. Клинтон попал мне по косточке. И я хромал потом с месячишко. У него крепкие такие ботинки были — из крокодиловой кожи. А у меня — сандалии. Лето же.

Враг Путина

Есть легенда, что Путин объявил вас врагом государства.

Это же не точно передается. Дело было в 2000 году. Он молодой президент. Уже началась бодяга вокруг НТВ. А я выступал тогда переговорщиком с их стороны. И так получилось, что конкретный разговор — про судьбы НТВ и журналистики — перешел в философскую плоскость…

Нравятся ему, льстят вопросы про его отношения с Путиным. В них — что-то от поэта и царя. Или просто дискуссия хозяйствующих субъектов?

…Заговорили про друзей и врагов. Он сказал примерно так: «Я своих друзей и противников делю на два отряда — враги и предатели». Враги, сказал он, это люди, с которыми воюешь, потом заключаешь перемирие, потом мир, союз, потом делишь добычу, потом снова воюешь. С ними — открытые отношения: штыки в штыки, глаза в глаза. А предатели, говорит, это те, кто был с тобой в одной команде, но когда ты оступился, ослаб, они тебя — ножом в спину. И я спрашиваю: в этой конструкции я для вас кто? Враг, отвечает он. С той поры я хорошо понимаю некоторые его неожиданные для других решения по тем или иным персонажам.

Например?

Он никогда не сдает своих друзей. Даже когда они некомпетентны, неэффективны. Это позитивно? Для человека — да, для президента — нет, с моей точки зрения. Для меня в этой истории была интересна система его ценностей. Я надеюсь, что наши отношения не изменились.

Вы действительно так думаете?

Они стали более комплексными. Потому что я заматерел. И он заматерел — как политик, игрок. Я же помню его первую встречу с главными редакторами, когда он глаз не мог отвести от огонька телекамеры, пока его не заклеили. А сейчас он легок и свободен в общении с прессой. Все-таки восемь лет на посту — с такими клиентами, как Буш или Ахмадинежад, надо разговаривать. А это мама не горюй! Я знаю, что говорю: я за ним наблюдаю.

А он за вами?

Говорят, да…

Смущенно-горделиво. Ну а кто бы отреагировал по-другому? Разве что Буш или Ахмадинежад.

…Он показал это в прошлом августе, когда собирал в Сочи главных редакторов. У него была папочка со всеми нашими ошибками по освещению войны с Грузией. И это были реальные промахи информационной службы «Эха Москвы».

Обидно было?

Не то слово! Я вернулся сюда, говорю: «Что же вы делаете? Почему меня при всех высекли? Неужели трудно было посмотреть по информационной ленте? Я понимаю, там, получить за концепцию, за политику… А это что? И меня за это премьер в присутствии 35 журналистов мордой об стол!»

Стучит ладонью об стол. Как будто вчера было.

Я никого тогда не наказал. И без того был весь из себя — красавец. Нет, ну обидно же…

Вас глубоко трогает критика? Или по касательной проходит?

Я очень переживаю. По-моему, это естественно: ты чувствуешь себя некомфортно, если у тебя происходит столкновение с президентом или политиками, вообще — с известными людьми. Уважаемыми, как это сказать…

Кто-то видел Путина. А я видел, как Венедиктов не мог подобрать нужное слово. Это, я вам скажу, тоже из области аномальных явлений.

…вне должности. Например, Даниил Александ­рович Гранин однажды посчитал, что мы его обидели. И резко мне это высказал. Мне было очень неприятно. Но при этом отношения сохраняются. Где надо, я извиняюсь, где не надо, настаиваю на своем. Бывают ситуации, когда ты внутри себя признаешь, что люди правы. Тут не важно, кто этот критик — анонимный интернетчик или президент.

Случаются несправедливые претензии?

Говорят: «Зачем у тебя в эфире такой-то?» Я отвечаю: «Он мне приносит рейтинг и рекламу».

Кстати о наказаниях. Говорят, самое страшное наказание для радийщика — отлучение от прямого эфира?

Для каждого — индивидуально. У меня нет особых систем наказания. Только за джинсу (материал, опубликованный за вознаграждение без согласования с редакцией, в прямом смысле «мимо кассы». — «РР»). Если я ее вижу, то увольняю человека. Без объяснений. Я же не могу доказать это. Умные люди понимают. И потом, я вам управление по борьбе с коррупцией, что ли?

Сидели и нюхали

Что категорически нельзя делать на «Эхе»?

Ковырять в носу…

Ухмылка, дезавуирующая любое сказанное слово. Не поймешь, где шутка, где что.

…Нельзя комментировать гостя в спину, после того как он уже ушел. Покойный Андрюша Черкизов два раза это сделал и два раза был отстранен от эфира на месяц. Еще категорически запрещено не вылавливать прямо противоположную точку зрения. Допустим, тема «Противоракетная оборона США: хорошо это или плохо?». Рогозин говорит, что плохо, и объясняет почему. А вы не нашли ньюсмейкера-оппонента. Значит, будьте любезны найти газету «Нью-Йорк таймс», где написано, что это хорошо.

Мы как раз завернули на профессиональный уровень журналистики. Какой он сегодня?

Отвратительный. Интернет, конечно, подорвал профессионализм. Все теперь узнают из интернета. Зачем мне ехать в Косово? Я сейчас залезу на один сайтик, и будет вам репортаж оттуда. Это мне напоминает одну фантастическую историю. Представьте: больница, президента Ельцина вот-вот прооперируют. У ворот стоят корреспонденты. Ждут новостей уже несколько часов. Идет дождь. И вдруг останавливается кортеж, из машины выходит Наина Иосифовна — добрейший человек — и говорит журналистам: «Ребята, чего вы тут стоите, мерзнете? Завтра же все из газет узнаете». Кроме того, в большинстве случаев политическая журналистика у нас стала обслуживать только власть и акционеров. А про аудиторию они забывают. Впрочем, для нас это создает преимущества монополии.

У «Эха Москвы» есть табу? Некоторые СМИ, скажем, не трогают патриарха и семью Путина.

У нас это происходит эмпирически. Помню, у Бориса Николаевича была операция на сердце. Наина Иосифовна тоже лежала в больнице. И мы получили доступ к их секретным медицинским картам. Мы думали: надо ли давать в эфир информацию о том, сколько там железа в крови или сахара в моче президента и его супруги? В результате приняли такое решение: информацию по президенту давать, по супруге — нет. Почему? Так нам подсказала интуиция. Все на нюх. Сидели вот здесь впятером и нюхали.

Многие берегут своих акционеров и рекламодателей. Как у вас?

Есть ограничение по акционеру. Если приходит негативная новость по «Газпрому» — сначала звонок мне. Потом звонок в «Газпром». Мы эту новость все равно выпустим, но обязательно с их комментарием. То же самое с крупным рекламодателем.

Они могут ее снять, заблокировать?

Нет. У нас информационная и рекламная службы разведены.

А бывает, что кремлевские люди звонят и что-нибудь просят?

Бывает. Самый яркий пример — Беслан. Прошла информация, что террористы — определенной национальности. И мой информационщик начал это давать в новостях.

Тогда суматоха была…

Думаю, в нормальных условиях никто у нас на это не пошел бы. Мне позвонил Слава Сурков, сказал: «У меня, Леш, к тебе одна просьба — ты не можешь национальность террористов зажать, это же сейчас не общественно важная информация». Был день захвата, полдень. И это была справедливая просьба. Все. Надо идти на планерку. 

Убегает. Как будто его и не было. Подходящее наречие — стремглав. Исчез, растворился в эфире.

Хорошее слово «отпестовать»

Планерка длилась минут 12–15. За это время он успел показать, что поощряет шутки с сексуальным подтекстом, проследил, чтобы настроение в коллективе было приподнятое, продемонстрировал, что у него много энергии — как у молодого Акелы.

У радийщиков время, кажется, по-другому течет. Меня как-то пригласили на радио. Оставалось минуты три до эфира, я уже волнуюсь, а ведущая мне говорит: «Не торопись, еще кофе выпить успеем».

У нас обратный отсчет времени. У вас с начала часа прошло 55 минут 30 секунд, а у меня — до окончания часа осталось 4 минуты 24 секунды. Пока говорил, 6 секунд прошло. Это так мозги заточены. И потом, вся основная подготовка к эфиру происходит заранее. Перед эфиром лучше выдохнуть и прийти на свеженького. Хотя дело это индивидуальное. Я, например, не могу готовиться к передаче, когда все горит. А новостники любят работать в цейтноте. И это объяснимо. Ты уже все приготовил к программе, а там раз — царь отрекся. То, что делали полдня, надо менять за пять минут.

На планерке я заметил, что вы доминируете: называете фамилии, говорите, куда звонить, придумываете вопросы к слушателям…

В кабинет врывается сотрудник:

— Тут из Интерфакса пишут, что ФМС хочет дать «Эху» интервью в связи с наездом на ФМС со стороны Бастрыкина. Интересно?

— Что за вопрос? Кто у нас в ФМС-то? А Интерфакс просто сомнева… Ладно, скажи продюсерам.

… ваши сотрудники выглядели обыкновенными исполнителями.

Есть проблема, которая только что была проиллюстрирована. Отношения с органами власти — это компетенция главного редактора. Потому что я понимаю расстановку сил наверху лучше других. Кроме того, на «Эхе» каждый отвечает за свой сегмент. А я в силу большей осведомленности могу интегрировать эти сегменты…

Сейчас он похож на инструктора по сетевому маркетингу: интеллектуальный напор плюс голосовые модуляции.

…Новостнику надо просто прочитать свежую информацию. А мне — соединить новость, гостя и комментарий.

Нет такого — проще самому сделать?

Как журналист, я, может быть, лучше всех в этой стране — вместе с Познером и Канделаки — делаю интервью. А новости я делаю плохо. И комментатор я весьма средненький.

Что самое сложное при налаживании такого механизма, как «Эхо Москвы»?

Соединять людей. Здесь они очень разные. У меня есть молодняк…

Который вы пестуете…

Ха, их отпестуешь! Они свободны и независимы. Они и меня посылают.

Отпестуешь… Хорошее слово.

Пробует на звук только что родившийся неологизм: «Отпестуешь, отпесту…» Кажется, понравилось. Наверное, где-нибудь использует.

А есть мэтры. Евгений Киселев, Виктор Шендерович, Юлия Латынина, Сережа Пархоменко, Дима Захаров, Света Сорокина. Люди с разной судьбой, с разными школами и понятиями о журналистике. А когда молодой схлестывается с мэтром! Молодой, допустим, прав. Но ты не можешь допустить, чтобы мэтра публично унизили. Это, я вам скажу, задачка — чума просто.

Это — ваш прайд и вы над ними?

Нет, я внутри. Участник. Полевой игрок. Но при этом еще и арбитр.

Бамс — Саакашвили прислал вино

Когда делаешь радио, думаешь про патриотизм или про управляемую демократию?

Как говорит наш друг Владислав Юрьевич Сурков, мы вам здесь не в лингвистическом клубе. Термин «патриотизм» кодифицируется всеми по-разному. Некоторые считают, что патриотично всегда поддерживать власть. Мы же видели, как люди, поддерживавшие Хасавюртовский мир во времена президента Ельцина, гневно его осуждали при президенте Путине. Другие считают патриотизмом тыкать власть носом в ее ошибки и преступления.

Это два полюса?

Я радикализирую. Грубо говоря, и те и другие имеют право на заблуждения. Что касается прессы, то я считаю, что ее роль — оппонировать власти. Потому что не бывает решений власти справедливых или несправедливых. К примеру, повышение единого социального налога — это плюс пенсионерам, но в то же время удар по бизнесу. Мы должны изучать решения власти на предмет их вредности. Потому что про пользу она расскажет сама.

Как у вас сегодня день складывается?

Отвратительно. С утра я провел эфир. Потом поеду на день рождения к Ясину Евгению Григорьевичу. Вернусь сюда, чтобы провести переговоры с Пархоменко по дополнительной передаче. И в 22 рассчитываю быть дома.

Выпивать будете у Ясина?

Да, да, да! (С демонстративным удовольствием.) Я же после этого в эфир не иду. А я человек…

Открывает шкаф — там батареище бутылей.

Вы человек, да уж.

…нормальный. Но до эфира нельзя, у нас сухой закон.

Тщеславный он, это точно. Приятно ему, когда берут интервью. С одной стороны. А с другой — есть опасение: как бы не оказаться героем светской хроники.

Это дареное все?

Ну да. Раз — президент Воронин прислал коньяк. Бамс — Саакашвили прислал вино. Потом бум — французы из Армении. Потом кто-то еще — пиво. Ну и берешь…

Вдруг ни с того ни с сего подумалось: если бы я был женщиной, интервью проходило бы успешнее.

Выходные у вас бывают?

Бывают дни без эфира. А с точки зрения работы — нет.

Похоже, вы очень собранный человек, живете по распорядку?

Распорядка у меня нет. Зато есть референты, они ведут мой график. Не знаю, куда я его засунул. Вот, нашел. Пожалуйста — среда, 15.00: Акунину вручают японский орден Восходящего солнца.

Для вас эти представительские обязанности не в тягость?

Я там общаюсь с людьми. Это тоже работа. Вот, назначили нового посла Японии. Чтобы он пришел в эфир, я сначала сам должен сходить туда.

11 телевизоров

Меньше знаешь — крепче спишь. Как спится вам, человеку чрезвычайно информированному?

Спится хорошо. А живется сложно, потому что слишком много входящих. Даже в отпуске я считываю людей как информационную ленту. Попадаю в какой-то город — сразу иду в интернет-кафе, чтобы посмотреть свой сайт. Не потому, что должен что-то проконтролировать. На автомате.

Как вы входите в информационное поле дня?

Если нет утреннего эфира, я просыпаюсь из-за того, что ребенок ворвался в спальню и прыгнул мне на живот. Это значит, что семь утра и ему пора в школу. Затем я смотрю новости на компьютере. У меня дома работают радио и четыре телеэкрана на разных каналах. Слушаю все это одновременно. Проверяю, не пропустили ли чего за ночь.

А как это можно жить с четырьмя включенными телевизорами?

Вообще-то у меня дома 11 экранов. В каждой комнате. Семья большая, и каждый смотрит свое. Потом, папа ведь переходит из комнаты в комнату.

Это же стресс постоянный…

Я на экраны смотрю таким мутным, отстраненным взглядом.

Похоже, стресс вошел в привычку?

Сейчас я вам скажу, что такое стресс. Стресс — это когда звонят на ночь глядя: «Взрыв в Москве, 30 метров пламя, мы его видим. Кажется, газ». А ты уже собирался почитать перед сном.

Сквозь вас проходят огромные потоки информации. Нет ощущения, что миром правит хаос?

Миром правит хаос. А объем информации в Древней Греции, наверное, был такой же. Просто у древних греков не было наших информационных технологий. Сейчас мы просто видим больше. Представьте, каких-то 15 лет назад все смеялись над шуткой, что война начинается, когда приезжает CNN. А теперь войны даже выстраивают под телевидение. Или эта гениальная идея изменить правила биатлона в угоду телезрелищности…

У вас бывают моменты новостного озарения: завтра произойдет то-то?

Случается. Правда, в последнее время наша власть стала очень информационно закрытой, и поэтому политические новости часто ошарашивают. Но если вы подробно следите за происходящим, то вы понимаете, что вот это случится скорее, нежели это. Меня спрашивают: «Ты первый в пятом году сказал, что Медведев — следующий президент. Откуда узнал?» Но это же результат холодного расчета. Если бы президентом стал Сергей Иванов или Сергей Собянин, я бы тоже не удивился. Но мне казалось, что Медведев в то время находился в лучшей стартовой позиции для Путина и его окружения. А сейчас я предсказать ничего не могу.

Кажется, что он может говорить до плюс бесконечности. Но это видимость.

***

Однажды у меня была жена, которая работала на радио. Она была феноменально говорлива. И дома заставить ее замолчать я не мог. Зато такую возможность мне предоставлял радиоприемник. Это стало целым ритуалом. Я готовил себе сосиски с консервированным горошком, открывал бутылку пива и, как футбольный фанат матча любимой команды, ждал, когда она выйдет в эфир. Не передать того наслаждения, которое я получал, когда прерывал первые ее слова легчайшим движением тумблера. Странно, но и с Венедиктовым этот фокус у меня получился без труда.

Фото: СЕРГЕЙ АНИСИМОВ ДЛЯ «РР»; ИТАР-ТАСС; РИА НОВОСТИ; АЛЕКСЕЙ КУДЕНКО, ВАЛЕРИЙ ЛЕВИТИН/КОММЕРСАНТ; ФОТОБАНК