Вернуть мозги

Когда у нас будет великая наука и кто ее будет делать

Не так давно Дмитрий Медведев выступил со статьей о необходимости модернизации страны и нового научно-технологического прорыва. Как раз накануне группа докторов наук обратилась к президенту с просьбой спасти конкурсное финансирование науки. В чем дело? Почему ученые недовольны, несмотря на постоянный рост затрат на науку и инновации в последние годы? Почему прогресс не ускоряется вместе с экономическим ростом? Как и за счет чего в России возможно снова создать великую науку?

15 сентября 2009, №35 (114)
размер текста: aaa

Пустой и гулкий холл. Металлические рога вешалок с одинокой телогрейкой, болтающейся в углу. Глухая тишина. Запахи дрозофильных сред смешиваются с всепобеждающим запахом гниения. В стороне замечаю движение, оборачиваюсь испуганно — уж не привидение ли? Почти. Это я отражаюсь в огромном зеркале.

Тяжелая дубовая дверь пропускает в лабораторный коридор. На первом этаже жизни нет. Лаборатории давно заперты. В дверных проемах видны кучи мусора. Из куч доносится тихое шуршание. Кто там? Крысы, сбежавшие из вивариев, с электродами, торчащими из раскрошенных черепов? Или уже «существа»?

Роскошная парадная лестница ведет на второй этаж. Перед дверями запертого конференц-зала сидят лохматые голодные кошки — прямо на пыльном паркете, по которому ступали ботинки нобелевских лауреатов. Половина дверей на замках, но за половиной еще теплится жизнь. Нахожу знакомый номер. Моя подруга, кандидат биологических наук, встречает меня в рваном халате с чашкой чая в руках. Под неработающей вытяжкой — энергоемкие агрегаты давно отключены — на спиртовке подрагивает обгоревшая алюминиевая кастрюля. Идет эксперимент…

Так выглядел один из институтов РАН в 1997 году.

Научный конь

С начала кризиса бодрые призывы к затягиванию ремней и тотальной экономии средств смолкали у границ научного сообщества. Что же делать с наукой? Некоторые полагают: «В условиях ужесточающейся технологической конкуренции и жестких бюджетных ограничений страна не в состоянии тратить десятки миллиардов долларов на получение знаний “широким фронтом”».

Другие видят формообразующий пафос ровно в обратном. «Использование открытий, совершенных полстолетия назад, питало наше процветание и успехи нашей страны в последующие полстолетия. Решения о поддержке науки, которые я принимаю сегодня, будут питать наши успехи в течение следующих пятидесяти лет» — с такими словами президент США Барак Обама обратился к Национальной академии наук в апреле кризисного 2009 года.

Кто же прав?

Вливания в российскую науку из средств федерального бюджета в последние годы росли стремительно. Если в 2005 году ассигнования составляли 57,8 млрд рублей, то в 2008-м — уже 124,4 млрд. Кошки из институтов разбежались, люди вернулись на рабочие места, но… О настоящем положении науки в России можно с уверенностью сказать только одно: больной скорее жив, чем мертв. «Бюджет Академии наук был увеличен очень заметно, а сколько-нибудь заметного повышения результативности тех, кто это повышение осуществлял, не наблюдается, — отмечал замдиректора Института проблем передачи информации РАН Михаил Гельфанд, выступая на круглом столе “Наука и технологии Российской Федерации: на пороге перемен”. — Естественное соображение — не в коня корм».

Чем плоха отечественная наука?

Oсобенно уязвимое место — инновации. Оказавшись перед необходимостью демонстрировать миру несырьевой характер отечественной экономики, властные структуры готовы спонсировать науку исключительно в обмен на инновации.

Но их-то как раз нет даже в планах и проектах. Согласно принятой в 2006 году «Стратегии развития науки и инноваций до 2015 года», к указанному сроку доля инновационной продукции в общем объеме продаж на внутреннем рынке должен составить 18%. Между тем в Германии этот показатель еще в 2003 году составлял 34,4%, а в Республике Корея — 49,8%. Только 20% научных разработок в нашей стране имеют внятный выход на промышленные технологии. В США коммерциализируется до 80% научных работ.



Дело в том, что в доперестроечную эпоху собственно инновациями в СССР занимались небольшие отраслевые НИИ, к фундаментальной академической науке отношения не имевшие. Однако, как напоминает Борис Штерн, доктор физико-математических наук, главный редактор газеты «Троицкий вариант», «с наступлением рыночной экономики советские отраслевые НИИ рухнули.  А то, что пытается сейчас прорасти на их месте, влачит жалкое существование. Это, как правило, мелкие фирмы, составляющие доли процента от того, что должно обеспечить производство инновациями». Естественно, ответственность за последние в данной ситуации легла на плечи РАН, для которой, по признанию ученых, «требования инновационности абсурдны».

Механизмы работы инновационных и собственно научных проектов четко разделяются по методам финансирования. «В случае инноваций оно не грантовое, а венчурное. Это всегда очень рискованные, обращенные в будущее проекты, очень часто они проваливаются. Зато какая-то их часть дает высокую отдачу, и таким образом весь процесс окупается. РАН должна финансироваться безо всякой оглядки на инновации. Это финансирование высшего уровня исследовательской деятельности, целью которой являются знание и люди, им владеющие», — поясняет Борис Штерн. Похоже, что в исходном государственном запросе к РАН смешаны помидоры с апельсинами.

Однако бывают времена, когда можно согласиться и на инновации. Исторический факт: когда Россия воевала, вся отечественная наука честно работала на нужды фронта. Сейчас ученые готовы приравнять кризис к военному времени.

Государственные научные организации могут и не отказываются заниматься исследованиями, пригодными для коммерциализации. Они этим и занимаются — в рамках нескольких федеральных целевых программ (ФЦП) оборонного назначения. Однако в том, что касается гражданских технологий, заказчики предпочитают доверять западным инновациям. Согласно данным проекта Аналитического доклада о развитии отечественной фундаментальной науки и деятельности РАН (сентябрь 2009 года), «РАН не включена в число госзаказчиков ни по одной ФЦП гражданского назначения, предусматривающей создание новых технологий, а также не привлекается к их разработке».

Сколько вешать в граммах?

Впрочем, как показывает мировой опыт, результативность фундаментальной науки нельзя подсчитать простым перечислением ее заслуг перед рынком. Коммерческая выгода — веский, но побочный продукт научного прогресса, великая наука организуется иначе, чем инновации в экономике. Япония и Корея строили свой экономический прорыв на основе чужой, западной науки, поначалу вкладываясь в промышленные изобретения и их адаптацию к производству, а не в научные открытия. Качественная наука в этих странах стала появляться уже после «экономического чуда». Китай только сейчас, после десятилетий роста и «воровства» изобретений, близок к созданию науки высокого качества. Но в СССР великая наука была, и странно было сейчас ее уничтожать, надеясь создать потом с нуля.

Так что же считать критерием эффективности собственно науки? Вопрос этот не праздный. Если вы начнете объяснять чиновнику, который дает вам деньги, что квазары — это очень интересно, он вас вряд ли поймет. Ценность квазара должна быть измерена в понятных ему единицах. Но как?

Если в качестве критерия использовать патентную активность, тут мы упремся в очередной парадокс. Согласно данным Аналитического доклада, на долю РАН приходится, по разным оценкам, от 18 до 25% всех патентов, выданных на территории РФ. При этом за десять лет — с 1995-го по 2005-й — на долю всех американских университетов пришлось менее 2% всех патентов, выданных в США.

Следует ли из этого, что американская наука менее результативна, чем российская? Сомнительно. Впрочем, и то, что российская наука вовсе не результативна, тоже спорно. Просто российский и международный патенты пока означают нечто совсем разное.

Если в качестве оценки рассматривать количество публикаций, то на среднестатистического исследователя в России приходится 1,1 статьи в год. Не так уж и мало. Однако статей, публикуемых в изданиях с высоким международным рейтингом, единицы. А многие отечественные научные журналы даже не имеют англоязычных версий и сущест­вуют только для внутреннего пользования — в том смысле, что их читают только сами авторы, а в научном обороте и в прогрессе они не участвуют. Иными словами, назрела перезагрузка внутренней среды научной полемики, публикации и экспертизы результатов. А пока, за редким исключением, только появление в западных журналах означает, что научная работа прошла достаточную экспертизу.

Из всех возможных критериев наиболее четкое представление о ситуации дает индекс цитируемости, основанный на публикации в лучших мировых изданиях, так называемый импакт-фактор. «Грубо говоря, надо добиться того, чтобы работы российских ученых цитировали во всем мире», — считает Борис Штерн. Но… в реальности импакт-фактор в качестве критерия даже не рассматривается.

Невнятность научных показателей стала головной болью не только для чиновников, мечущихся между инновациями и импакт-факторами. Отсутствие гамбургского счета приводит к снижению собственно научных требований к ученому. «Наша наука вот-вот станет дремучей провинцией, — резюмирует Борис Штерн. — Есть некоторое количество людей, максимум 20–30 тысяч на всю страну, которые работают на международном уровне. И есть много десятков тысяч научных сотрудников, которые постепенно сползают на местный провинциальный уровень. Это расслоение только усугубляется со временем».

Но честная экспертиза, оценка коллег по гамбургскому счету — это прямая опасность для «провинциалов» от науки, а также для массы ученых и институтов, которые были когда-то очень сильными, но давно не производят внятных результатов. Единственная политическая возможность — не бороться на уничтожение с устаревшей или утратившей былую состоятельность наукой, а продолжать ее финансировать, надеясь на то, что мягкие условия и невысокий темп научной жизни будут иногда чудом давать неожиданные результаты. В конце концов «провинциальная наука» либо изменится, либо отомрет.

Но надо заметно увеличивать финансирование конкурентной, жесткой научной среды, в которой за рубль надо бороться эффективностью, в которой необходимо каждый день доказывать свою научную репутацию и состоятельность. Причем не в околотке, а перед всем миром, перед мировой наукой.

Научный потенциал джунглей

В том самом 1997 году, с которого мы начали, задавать вопрос о зарплате научного сотрудника было неприлично: она тогда составляла чисто символическую сумму, жить на которую было просто нельзя. Теперь ситуация принципиально изменилась.

В 2006 году президиум РАН разработал новую систему оплаты труда научных работников. Авторы концепции преследовали две цели: увеличение КПД сотрудника академии и соответствующее этому увеличение зарплаты. При этом зарплата должна зависеть от научной результативности, и наоборот. Повышение зарплаты планировалось произвести главным образом за счет борьбы с «неэффективными» работниками — к 2010 году штат академии должен сократиться на 20%. Оставшиеся 80% выиграют в деньгах. С 2006 года под слезы и крики в РАН идут сокращения. На сегодня, по официальным данным, зарплата выросла в 5 раз и составила в среднем 33,9 тыс. рублей.

Вот только заметного роста эффективности при этом не произошло. Почему? Эксперты объясняют это запенсионным возрастом основной массы научных работников. Молодежь, идущая в науку, сталкивается примерно с теми же проблемами, с какими сталкивался легендарный

герой Островского Павка Корчагин на станции Боярка. «Сейчас практически нет возможности принять в лабораторию молодого специалиста, — сетует Сергей Лукьянов, заведующий лабораторией молекулярных технологий Института биоорганической химии РАН, член-коррес­пондент РАН, доктор биологических наук, один из нобелевских номинантов по химии 2008 года. — Ребята защищают у нас дипломы и кандидатские, просятся на работу, а свободных ставок нет. Приходится нанимать их на год в качестве временных работников, а потом увольнять — таковы условия отечественных грантов. Естественно, у молодого человека просто нет возможности строить научную карьеру». Прибавьте к этому проблемы с жильем, и вы поймете, что собственное дитя от ухода в науку лучше отговорить.



Сегодня ситуация с кадрами РАН выглядит угрожающе. «Демографическая проблема — самая трудная и плохо решаемая, — говорит Борис Штерн. — В 90-е годы наука пережила тяжелые удары. В результате тотальных отъездов было выбито целое поколение. Мало того что молодежь почти невозможно взять на работу, эту молодежь некому учить. Сейчас вам многие эксперты скажут, что поезд ушел и реанимировать научную среду уже невозможно».

Впрочем, даже если молодежь валом повалит в науку, ей все равно, скорее всего, нечего будет там делать. Повезло теоретикам, которым для работы требуются всего лишь ручка и бумага. Экспериментаторам можно только посочувствовать. По данным все того же Аналитического доклада, «в настоящее время в РАН доля машин и оборудования в возрасте до 1 года составляет 14,9%, от 1 года до 10 лет — до 54,2%. Тем не менее, почти треть научных приборов и оборудования академических институтов находится в эксплуатации более 11 лет». Это значит, что техническое обеспечение лабораторий на треть соответствует тому уровню цивилизации, когда еще не было ни интернета, ни мобильных телефонов.

Самые дешевые штаны

Но самые большие неожиданности ждут нас в области финансирования.

Поток бюджетных средств, втекающий в науку, разделяется на три рукава: базовое финансирование институтов (сюда входят коммунальные платежи и зарплата научных сотрудников), средства ФЦП и государст­венных грантовых фондов (РФФИ, РГНФ), ориентированных на фундаментальные исследования.

Если первый поток втекает в институты согласно обычным тарифным сеткам, то распределение последних двух производится на конкурсной основе. Именно деньги, поступающие по линии фондирования и ФЦП, фактически и являются теми, на которые создается отечественная наука. Средства эти немалые. Казалось бы, выиг­рывай конкурс и твори. Но… Тут надо сделать небольшое отступление.

«Дело в том, — поясняет Виктор Вахштайн, декан факультета социологии и политологии Московской высшей школы социальных и экономических наук, — что модели организации института и его отношений с государством могут быть разными. Исторически их сложилось две: американская и континентальная, или германская. Американские университеты всегда были самостоятельны и совершенно независимы от государства. Они сами решали, на что тратить выделяемое бюджетное финансирование, могли выступать в качестве заказчиков тех или иных разработок и обладали правом полностью распоряжаться своей интеллектуальной собственностью. А вот вторая модель предполагает полную юридическую и финансовую зависимость от государства. Именно на нее ориентированы научные институты России». Что это означает на практике? Только то, что любые попытки научных инициатив вдребезги разбиваются о факт жесткой вписанности РАН в государственную машину с ее волокитой и коррупцией.

Крайне неуклюжее бюджетное законодательство, заточенное под промышленность и строго товарные спрос и предложение, с трудом вмещает в себя хрупкий организм научно-исследовательского комплекса. Страшным сном стал для отечественной науки Федеральный закон от 21 июля 2005 года «О размещении заказов на поставки товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд». Именно этим законом руководствуется Минобрнауки, выбирая исполнителей для решения фундаментальных задач. Этот закон разрабатывался в интересах самого обычного заказчика, которому нужна, допустим, партия недорогих штанов. Он предлагает простые условия игры: заказчик будет выбирать из всех предлагаемых производителей тех, кто шьет быстрее и дешевле. Но как быть, если вы заказываете не штаны, а хотите разобраться с действием на организм того или иного гена? Ведь вы даже не знаете, что получите на выходе. Тот, кто разберется быстро и за три копейки, скорее всего, не обладает должной квалификацией и даст вам неправильный ответ. Однако по закону именно этого исполнителя вам и придется выбрать.

При этом средства ФЦП и грантов строго подотчетны по статьям расходов и срокам выполнения работ. Все заявки на расходы, согласно требованиям, составляются задолго до начала самих работ. Это приравнивает исследователя к тому самому изготовителю штанов, от которого требуются точные сведения, какое количество ткани он пустит на карманы и гульфики. Но если размер гульфиков портной может просчитать с относительной точностью, то запрограммировать результат и ход эксперимента исследователь физически не способен. Если он в состоянии это сделать, значит, он либо Эйнштейн, либо портной. Первое бывает нечасто.

Руководство РАН не раз пыталось донести эту простую истину до соответствующих органов. Ответ органов прост: научное финансирование составляет всего лишь малую долю бюджета страны, что же нам для вас отдельное законодательство создавать, что ли?

Возможно, отдельное законодательство для науки создавать и не надо. Но механизмы экспертизы для выделения денег на исследования должны быть научными, а не чиновничьими. Есть понятные принципы научной экспертизы, исключающие сговор и некомпетентность и позволяющие госчиновнику проконтролировать результат и честность экспертизы: только ученые, работающие в той же или близкой области, способны оценить заявку другой лаборатории или института. Тем более что для этого есть ресурс мировой науки, в том числе и бывших россиян, которые работают на Западе и не связаны специфическими «семейными» отношениями на родине. А без квалифицированного конкурса наука будет до бесконечности оказываться в ситуации «ручного распределения средств» и не сможет выбраться из постыдной системы откатов.

«Вот типичный пример, — рассказывает Евгений Онищенко, научный сотрудник Физического института РАН, бывший член координационного совета по делам молодежи в научной и образовательной сферах Совета по науке, образованию и технологиям при президенте РФ, один из создателей сайта Scientific.ru. — Есть такая контора — принадлежащее государству ОАО “Межведомственный аналитический центр”. Она девятнадцать раз участвовала в конкурсах Минобрнауки и девятнадцать раз побеждала. Уже в этом году она получила два лота на общую сумму примерно в сто миллионов рублей на научно-техническое прогнозирование — на зависть японцам, которые тратят на эти цели в несколько раз меньше. По случайному совпадению министр образования и науки Фурсенко и заместитель руководителя Роснауки Биленкина, подписывавшая конкурсную документацию по этим лотам, — члены совета директоров ОАО “МАЦ”. А председатель конкурсной комиссии по этим лотам Лесина — член ревизионной комиссии ОАО “МАЦ”».

Авторы Аналитического доклада приводят другой пример. Одним из победителей по лоту «Проведение научных исследований коллективами научно-образователь­ных центров в области переработки и утилизации техногенных образований и отходов» стал Читинский государственный университет. При этом по содержательному критерию его заявка заняла 60-е место из 62 возможных.

От себя заметим, что, по данным неофициальных источников, откаты по лотам ФЦП могут доходить до 70% от общей стоимости лота.

И все-таки в России еще остаются ресурсы для создания науки мирового уровня. Для этого достаточно атмо­сферы честной научной конкуренции, гамбургского счета вместо административного застоя, постыдных откатов и коррупции. В динамичную среду и под амбициозные задачи можно было бы вернуть часть «утекших» мозгов и привлечь молодежь. Но память о том, что у нас была великая наука, часто мешает двигаться вперед — осознать реальность, рисковать, привлекая молодых и активных ученых на ключевые позиции, использовать иностранный опыт организации науки. Пока под прикрытием великого прошлого нашей науки коррупционеры делят деньги, звания и статусы. Но времени у нас немного: разрыв поколений и степень морального разложения таковы, что через несколько лет проще будет всех уволить и начать с нуля.

Фото: Getty Images/Fotobank; Федор Савинцев для «РР»; Арсений Несходимов для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Khruchev Nikita 12 декабря 2010
Всё правильно написано. Только систему менять особо никто и не хочет. Те, кто в систему не вписался, прекрасно работают за границей. Те, кто вписался, прекрасно пилят дома. Студенты быстро ориентируются в обстановке, и идут либо к первым, либо ко вторым. Сейчас, например, в интернете выложен проект нового закона об образовании (http://zakonoproekt2010.ru). Можно добавлять свои предложения, комментарии. И что, много там предложений? По ст. 19 (Аспирантура), аж 18 (восемнадцать!) предложений поступило от взволнованной научной общественности. А там весь закон написан в стиле "всё решает федеральный орган исполнительной власти". Потом учёные дружно жалуются на глупые законы, которые им жить не дают. Не хотите тупых законов - предлагайте свои поправки к законам.
Семен Слепцов 5 октября 2009
В статье она в целом озвучена - это проблема возраста, но! На последнем собрании РАН вопреки сложившимся традициям академики отошли от возрастного ценза и теперь руководить институтом, отделом или лабораторией запросто можно хоть до ста лет. Теперь, старики, перешагнувшие 70-ти летний порог, не только не уходят со своих должностей, но даже пробиваются в академики и в чл.-корры, что на мой взгляд крайне неэтично. Яркий тому пример сам президент РАН. И раньше люди подавались в "академики" больше за деньгами, властью, служебными полномочиями, пробиваясь больше по партийной линии, чем по науке, но в последние годы стало как наваждение. Наука же для них отходит на второй план, на первом месте - личная выгода. Может прав был Греф, когда предлагал РАН стать элитным клубом, а институты отдать в минобразования?
Максим Тимофеев 21 сентября 2009
Илья Игоревич Бетеров: Да действительно на голом энтузиазме далеко не уедешь. Как говорил герой Андрея Миронова в фильме «Берегись автомобиля», «деньги, товарищи, пока еще никто не отменял». Главное на чем бы я хотел заострить внимание, это то, что в самой науке и в формах ее организации должно быть большое разнообразие. Не должно быть монополий на науку ни у РАН, ни у Университетов, ни у еще кого-нибудь. Монополия это всегда плохо, особенно там, где требуется творческий подход и борьба идей. Должны быть созданы равные конкурентные возможности как у государственных академических и университетских, так и у негосударственных частных или корпоративных организаций. Бьюсь об заклад, что при равном конкурентном доступе к конкурсному финансированию научных работ, очень быстро образуются устойчивые, активные и развитые негосударственные научные организации, способные быстро, адекватно и более эффективно решать самые разнообразные научные задачи. А уж государство должно взять на себя обязанность формулировать необходимые задачи, ставить глобальные цели и определять те области науки, которые посчитает для себя и общества необходимыми на ближайшую или дальнейшую перспективу.
Илья Игоревич Бетеров 21 сентября 2009
Максим Тимофеев: Максим, очень приятно узнать о работе Вашей группы! Действительно, для институтов РАН характерна очень жесткая иерархичность и общая атмосфера "военного завода". Университетская наука в этом плане более привлекательна, потому что свободы больше. Но при этом уровень университетской науки, как правило, существенно ниже. Отдельная проблема - это "клановость", отсутствие конкуренции между институтами и университетами, так как каждый занимает свою традиционную нишу и не хочет пускать в нее других, используя ведомственные методы. Но у нас в Новосибирске сейчас тоже появляются зачатки конкурентной среды, у молодежи появилось поле для маневра. Я сейчас довольно много занимаюсь выстраиванием соответствующих горизонтальных связей, и на меня (физика, активно преподающего в управленческом университете) смотрят как на человека со странностями. Другое дело, что для науки вопрос все равно будет упираться в денежные ресурсы. Без денег люди работать не будут, и для Сибири приемлемые зарплаты в науке должны быть выше европейских. Иначе ничего не выйдет - на перспективу. Энтузиазм рано или поздно заканчивается.
Максим Тимофеев 21 сентября 2009
Печально, что когда у нас говорят о фундаментальной науке, то всё всегда упирается в РАН. Всегда наука=РАН и как-то периодически забывается про существование университетской науки, а уж про возможность частной науки никто ни когда и в принципе не задумывается. Тут стоит вспомнить недавнее высказывание Шувалова: «Государство – плохой менеджер, у нас нет необходимых ресурсов, чтобы обеспечить надлежащее управление таким количеством сложных предприятий». Если у власть имущих есть понимание того, что государство не может управлять сложными предприятиями, почему же нет и понимания того, что в области «производства знаний и технологий» та же самая картина? Между тем 10-ку лидирующих по науке американских организаций составляют именно университеты, а из них две трети ЧАСТНЫЕ университеты. При этом частные университеты в равной степени имеют возможность получения государственного финансирование на фундаментальную науку, как и госучреждения. У нас же вся система финансирования нацелена на государственные организации. Мы все ждем, когда же начнут появляться ростки новых форм организации науки, новых групп и новых подходов. И упорно игнорируем и не замечаем того, что такие ростки уже давно существуют и пытаются выжить в современных российских условиях. При этом усиление поддержки РАН или госучреждений в одностороннем порядке ведет к дополнительному прессу независимых не РАНовских групп. Я знаю, о чем я говорю. Нами (группой молодых кандидатов наук) в 2003 году была создана одна из первых по-настоящему независимых научных групп (как финансово, так и юридически), названная нами «Байкальский исследовательский центр» (АНО). Начиная с 2003 года мы занимаемся исключительно фундаментальными научными исследованиями в области экологии оз. Байкал. При этом, будучи никому неизвестными (на тот момент) молодыми учеными за прошедшие 6 лет нам удалось привлечь частное и грантовое финансирование на своих некоммерческие проекты, создать полноценную рабочую группу и с нуля, из арендованного полуразрушенного помещения в университете создать современную научную лабораторию, оборудованную новейшими приборами. Имея на порядки меньшее финансирование в сравнении с аналогичными группами в системе РАН, мы показываем в разы большую эффективность в области публикуемости результатов, а также цитируемости наших работ (у нас даже у аспирантов есть индивидуальные индексы цитируемости, которые зачастую выше, чем у многих отечественных профессоров). Наши студенты и аспиранты за последние 4 года собрали все возможные гранты и стипендии, включая именные стипендии Президента и Правительства РФ, гранты Президента и др. На группу из 10 человек у нас 6 работающих международных проектов с ведущими научными центрами Германии и США. Таким образом, на примере нашей группы мы демонстрируем не только возможность существования частной инициативы в фундаментальной науке, а также примера частно- государственного партнерства, но и показываем высокую эффективность такой инициативы. И что? И ничего… Думаете кого-то интересует наш опыт, думаете у нас как то увеличилось финансирование? Напротив. Если в первые годы нашей работы мы еще умудрялись получать гранты на научные работы от Роснауки, РФФИ и местной областной администрации, то сейчас все финансовые потоки перенаправлены на госуниверситет и на РАНовские институты. Мы, конечно, извернулись, создав совместную с университетом лабораторию, и теперь получаем те же гранты, но как структурное подразделение государственного университета. Однако теперь мы вынуждены отдавать существенную часть такого финансирования в виде «накладных» и тратить большое количество времени на различные бюрократические проволочки и препоны свойственные госучреждениям. Это все непосредственным образом отражается на нашей научной деятельности, существенно снижая ее эффективность. Доходит до абсурда, одна и та же заявка, поданная одними и тем же людьми, но «под шапкой» негосударственной организации или госуниверситета, в первом случае получает наинизшие экспертные оценки, а во втором случаи наивысшие. Таким образом, существующие в России условия усиленно загоняют независимые группы в структуры госучреждений, снижая не только их самостоятельность и творческую свободу, но и эффективность их научной деятельности. Другая сторона усиленного внимания к РАН со стороны государства связана с (как ни странно) со стремлением повысь средний уровень зарплат научным сотрудникам. Если раньше (3-4 года назад) я как руководитель неРАНовской группы мог заставить много работать своих сотрудников за сопоставимую с РАН зарплату, то теперь после существенного роста зарплат в РАН ситуация крайне изменилась. Зачем спрашивается пахать в 2-3 раза больше чем работают сотрудники в РАН, при этом получать зарплату существенно меньшую. Таким образом, помимо традиционной проблемы с «утечкой» мозгов за рубеж, у меня появляется проблема «утечки» в РАН. При этом грустно смотреть как «утекшие» в академические институты толковые ребята, ранее производящие по 3-4 публикации в год, уйдя в РАН сидят по 2-3 года и в принципе не публикуются. Т.е. по сути ничего особенно не делают, но при этом получают стабильную зарплату. Такая ситуация развращает. Ну и в целом не может не огорчать то, что наш опыт существования независимой научной группы в условиях современной России ни кого особенно не интересует, не говоря уже о какой-то целевой поддержке нашего «эксперимента с выживанием». При этом мы постоянно получаем предложения (как индивидуально, так и всей группе) работать за рубежом, а нам то, хочется нормально и эффективно работать в России. С уважением, Максим А. Тимофеев, к.б.н. «Байкальский исследовательский центр» (АНО), Иркутский государственный университет Сайт нашей группы: www.lakebaikal.net
Илья Игоревич Бетеров 19 сентября 2009
Спасибо за статью, должен отметить, что Ваш журнал - пожалуй, единственное известное мне издание, которое рассказывает о делах науки для широкой аудитории, состоящей не только из ученых или любителей научно-популярной литературы. Вы делаете большое и важное дело, рассказывая о разных сторонах жизни в нашей необычной стране. Я бы хотел Вам представить состояние дел с позиции, которая мне кажется не очень известной для широкой общественности, поскольку типичный портрет современного русского ученого - это либо блестящий (чаще молодой) человек, делающий замечательную карьеру в передовом зарубежном университете и по каким-либо причинам иногда навещающий дом, либо пожилой научный сотрудник, пытающийся из последних сил поддержать разваливающуюся работу. Иногда еще (очень редко) упоминают сверхталантливых ученых, умудряющихся в российских условиях делать гениальные открытия. Но моя деятельность довольно далека от этих полюсов. Я обычный физик-экспериментатор, работающий в хороших по российским меркам условиям. Наша группа состоит из 5 человек (45, 35, 32, 28 и 17 лет - наш возраст), мы работаем в Институте физики полупроводников СО РАН, который находится в Новосибирском Академгородке, где наука выжила в самые мрачные годы во многом благодаря героическим усилиям В.А.Коптюга. Мы занимаемся одним из разделов современной оптики - лазерным охлаждением атомов и изучением высоковозбужденных атомов. Помимо фундаментальной ценности, эти работы представляют определенный интерес для квантовой информатики, но я буду писать не о том, что мы делаем, а о том, как мы делаем. И писать буду главным образом о стандартах - думаю, что именно понимание стандартов сейчас важно для осознания перспектив. Наша наука относительно недорогая - экспериментальная установка помещается в небольшой комнате, и большое количество ее компонентов могут быть сделаны самостоятельно из стандартных элементов - дешевых лазерных диодов, купленных по каталогам зеркал, спаянной самими электроники и т.д. От зарубежных лабораторий с установками аналогичного класса мы отличаемся тем, что у них подобных самоделок существенно меньше, хотя они далеко не пренебрегают подобными вещами. Цена вопроса - время. Можно потратить год для изготовления лазерной системы для спектроскопии, а можно купить готовую. В результате, стоимость суммарных затрат на изготовление нашей установки примерно 2-3 млн. рублей, а зарубежные аналоги стоят, наверное, в 5-10 раз больше. Но их делают быстрее, и работают они лучше. До сих пор мы активно использовали парк оборудования, оставшийся еще с советского времени, и только сейчас понемногу пытаемся заменять его современным. Этот процесс еще будет идти годы. В результате, мы очень много думаем об экспериментальной технике, и существенно меньше - о самой науке. Это отчасти приводит к тому, что мы, в целом, проигрываем по уровню исследований хорошим зарубежным лабораториям. Но у нас есть своя ниша, которую мы интенсивно эксплуатируем. Поэтому в хороших журналах уровня Physical Review публикуемся регулярно. Для маленькой экспериментальной группы стандартом является одна публикация в хорошем журнале в год, этот стандарт мы более-менее выдерживаем. Отдельная история - наши вычислительные работы, здесь нам удается даже опережать зарубежных конкурентов. Работаем мы, пожалуй, больше европейцев, но меньше американцев. Достаточное финансирование удается получать только в том случае, если одновременно ведем несколько проектов. Мы имеем поддержку РФФИ, СО РАН, фонда "Династия", совместные проекты внутри института. Отъезд за границу никого из нас не привлекает, поскольку зарубежная система временных позиций делает его целесообразным преимущественно для тех, кто твердо убедился в отсутствии для себя перспектив в России и невозможности обеспечить своей семье достойный уровень жизни научной работой, и готов рискнуть прорваться за границу. Положение молодых ученых за границей, на самом деле, весьма нерадостное - почасовая оплата работы постдока примерно равна оплате работы швейцара, и при этом нет ясных перспектив дальнейшего трудоустройства. Мы же довольствуемся неплохой синицей в руках, хотя программистам я перестал завидовать только в последние пару лет. Я не стремлюсь к стандартным атрибутам материального благосостояния, но для меня очень важна доступность хорошего образования, медицинского обслуживания, защищенность от криминала и техногенных аварий (например, транспортных). В всевозможных программах МОН мы пока не участвуем, поскольку они негибкие, плохо совмещающиеся с нашими задачами по своим требованиям, очень тяжелые для оформления и имеющие коррупционную репутацию - а смысла оформлять громадную кипу документов не имея "лапы" наверху просто нет. "Пилотный проект" по дополнительной надбавке за результативность работы выразился в фикцию - соавторство в хорошей статье международного уровня ценится примерно так же, как и десяток тезисов бессмысленных российских конференций, да и в сумме надбавка получается в районе 10 тыс. рублей - при этом обычный зарубежный постдок - это около 2.5 тыс евро в месяц, а жизнь в России не дешевле, если учитывать цены на жилье, транспорт и т.д. Очевидно, что разумный уровень зарплаты мы обеспечиваем главным образом за счет выигранных конкурсов самого разного типа, а в целом - курочка по зернышку клюет. Я зарплатой доволен, но стабильности нет. Чтобы радикально улучшить качество нашей работы, нужно решить два вопроса. Во-первых, нужно радикально увеличить наши суммарные расходы на приобретения оборудования - минимум в 5 раз. Рядовая английская лаборатория может позволить себе купить лазер за 4 млн рублей и при этом останется достаточно денег на необходимые мелочи вроде осциллографов и генераторов. Второй вопрос - нам очень не хватает школы. Американская и европейская наука создали колоссальную концентрацию интеллекта, с которой очень трудно конкурировать. Это примерно как сравнение сельской школы и университета - нельзя сказать, что в сельской школе люди хуже, они даже лучше, но сама жизнь там другая, и задачи решаются разные. Мы не Советский Союз, и претензии на "сверхдержавную" науку выглядят сейчас очень глупо, тем более, что и в СССР действительно хорошая наука была тоже исключением. Но быть действующей частью мировой научной системы мы еще способны. Не так страшно, что самые талантливые уезжают - все равно за границей они будут более продуктивны, а фундаментальная наука - достояние всего человечества. Важнее то, чтобы люди вообще оставались и в России, продолжали работать, сохраняя способность воспроизводить научные кадры, делать работы, соответствующие мировому уровню. Нам не нужно смотреть на США, нужно смотреть на Финляндию, Швецию, даже на Бразилию можно посмотреть! Теперь об инновациях. Ими я занимаюсь в качестве хобби, по субботам. Одно из преимуществ научной жизни в России - это работа вне рамок специализации. Я участвую в подготовке студентов по специальности "Инноватика", недавно открытой в НГУЭУ. Это учебное заведение далеко не самое престижное в Новосибирске, хотя и лучше многих. Но исторически сложилось, что лучшие популяризаторы естественных наук для широкой аудитории работают именно там, перейдя из первоклассного НГУ. Наш замысел состоит в том, чтобы подготовить специалистов, разбирающихся в информатике, физики, химии, биологии, экономике, промышленных технологиях, маркетинге, обладающих общечеловеческой культурой и умеющих обратить внимание на то, чем обычно пренебрегают - анализу современных тенденций в науке в целом, красивому представлению информации, доведению научно-технических проектов до конца. Конечно, это эксперимент, успех которого зависит от множества факторов. Не знаю, что у нас в итоге получится - но учатся у нас студенты с большим интересом. Я не думаю, что в ближайшем будущем многих людей будет интересовать наука как таковая - но инновации, основанные на науке, будут интересовать всех. И здесь система образования, опирающаяся на широту кругозора, эстетику оформления материала, мобильность и разнообразие, будет привлекательнее, чем классическая школа, где акцент был смещен на глубину и основательность изучения отдельных дисциплин, строгую систему и формальную логику. В общем - сейчас нам лишь бы давали работать, лишь бы не связывали руки чиновники-администраторы от науки и образования, за свою жизнь не сделавшие ничего, кроме составления и подписывания бумажек. Мы хорошо видим, как неграмотные "менеджеры" от "экономики" смыкают ряды с серостью и бездарностью, отобранной в свое время из выпускников мехматов и физфаков. Очень остро нужны самостоятельные, ответственные, думающие и знающие люди - везде, на всех местах.
Olsen Евгеньевич Сенников 19 сентября 2009
Ну как убить науку? В СССР были Шаражки, и не убили её (науку). Да и сейчас не убьешь. Если человек с мозгами- то просто свалит. Россия всегда была талантлива. Просто в нынешней системе нет места науке. А зачем она сейчас нужна? Для чего? Делать космические корабли? Супер-пупер сотовые телефоны? автомобили? самолеты и холодильники? Кто будет это покупать? Китай столкнулся с такой проблемой- наделали всего- а купить то никто не может. Потому что нищие все. Начали нам продавать. У нас средняя зарплата 5-7 тыс. рублей. Страна за гранью. Люди фактически выживают. Какой тут технологический прорыв. Прокормиться бы, ребенка в садик устроить, денег на отпуск бы, да и с жильем бы как-то. Чего наши руководители в облаках летают. Или им докладывают что у нас ВЕРИ ГУД все.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение