--

Маугли с томиком Толстого

Что такое современный человек глазами современного драматурга

В московском Театре.doc прошел фестиваль молодой драматургии «Любимовка». На фестиваль съехались несколько поколений драматургов, которые пытаются показать на сцене современного человека и задуматься о его проблемах. Так какие же слова на устах у этого «современного человека»?

Саша Денисова поделиться:
23 сентября 2009, №36 (115)
размер текста: aaa

— Ну что вы хотите? В стране онтологический регресс, — внезапно возбудился мужчина умного вида. — Революции в такой стране не происходят.

— Какой-какой регресс? — переспросили сзади.

— Гносеологический, — передали с первых рядов осведомленные.

— Антропологический! — шикнули сбоку.

А драматург Юрий Клавдиев подытожил:

— Я вот тоже могу описать, какой крантец царит в стране, но выхода не вижу. Разве что в крови утопить?

В зале обсуждают только что прочитанную перед публикой политическую пьесу Натальи Мошиной «Жара». В ней террористы захва­тили заложников, но в новостях об этом ни слова не говорят, а вместо этого передают сводки погоды: в Москве 40-градусная жара. Пьеса о том, что замалчивание — лучший способ борьбы: нет информационного повода — нет человека.

Когда глава террористов идет сдаваться, чтобы преодолеть информационную блокаду, ему говорят: «Вы не волнуйтесь, у нас тут много наполеонов-террористов. Следят за вами из розеток? Так за многими следят. Хотите шапочку из фольги — помогает от излучения?» Террорист в отчаянии: не узнают, не принимают всерьез! А сотрудник госбезопасности ему елейным голосом: «Зачем же нам вам делать рекламу?»

— На «Любимовке» обкатываются учебные экзерсисы и пьесы опытных авторов, тестируются и самые дерзкие, и самые завиральные драматургические идеи, — говорит арт-директор фестиваля Елена Ковальская. — За двадцать лет существования «Любимовки» возникла целая армия людей, которые пишут для театра — вернее, для драматургического конкурса: современная пьеса, пережившая взлет лет десять назад, так и не стала хлебом российского театра.

Политика и ужас заблуждения

«Любимовка» — это фестиваль читок. Похожий фестиваль в свое время придумал Юджин О’Нил, который устраивал в штате Коннектикут, в городке Уотерфорд, смотр молодых драматургов: из 600–700 пьес выбирали 14, чтобы разыграть без костюмов и декораций, фактически прочесть, расставив акценты и прояснив конфликт. Западный зритель ходит на читки, устав от театральной условности, в поисках смысла и современных идей.

На юбилейной «Любимовке» сразу несколько политических пьес. В «Думе» молодого драматурга Анны Кашиной секретарша депутата бьется в силках бюрократии: то пытается пристроить в бюллетень Госдумы статью о подвод­ных лодках, то выясняет, продвигается ли законопроект с длиннющим названием, полным канцеляризмов. В финале пьесы в зале поднимается мужчина в костюме и возмущенно говорит:

— Все, что вы нам тут нарисовали, не имеет ничего общего с жизнью Госдумы! Все это сказка! Я в этой среде вращаюсь!

И он в чем-то прав: в современном театре сложились устойчивые литературные штампы. То ли новым драматургам надоело ходить с диктофоном к бомжам и ментам, как делали когда-то Александр Родионов и Максим Курочкин, то ли бомжи и менты вместе с гастарбайтерами окончательно заполонили телевизор, да и вообще весь медийный мейнстрим. Остросоциальные в недавнем прошлом пьесы становятся набором социальных клише. Раз таджик — значит, гастарбайтер. Раз проститутка — то с Украины, откуда ж ей быть! Милиционер — продажный слуга режима. Реальные люди в пьесах кончились, остались одни Панталоне и Арлекины.

Мы и впрямь окружены типажами. Но если сериалы и популярное кино не слишком озабочены проникновением в душу этих персонажей, подчас ужасных, то у современной драматургии для такого проникновения, казалось бы, нет препятствий. Не случайно ведь одной из самых эпатажных стала читка пьесы Клавдиева «Монотеист», рисующей будни сатанистов, поедающих кошек на кладбищах. Из подросткового ужастика драматург сделал историю богоборческих исканий нового Раскольникова: сатанист убьет и бабку, и своих друзей, а демоны, которых он искренне звал, не придут. Одиночество будет расплатой за ужас заблуждения.

Псевдосоциальная психология

Социальные проблемы в новой драме иногда освещаются в лоб, плакатно, с особым вниманием к идее, а не к тонким душевным движениям героев. На «Любимовке» самые сильные пьесы были как раз псевдосоциальные — сделанные как бы в духе социального искусства, но на деле исследующие скорее психологию современного человека.

Мощная пьеса Вячеслава Дурненкова «Сухие завтраки» — о человеке, потерявшем работу и испытывающем от этого экзистенциальный ужас — ужас перед самим фактом своего существования. А у Ярославы Пулинович девочка-отличница рассказывает о своем враге — другой девочке, через которую нужно переступить. И эта, вроде бы неплохая малышка, переступает.

В пьесе Юлии Яковлевой «Квартира 1937» в коммуналке проводится реалити-шоу. Приз — жилплощадь, правила — образца 1937 года: еду надо готовить на примусе, занимать очередь в туалет, доносить на соседей. И персонажи — обычные люди, которые изучают фарфор и раскладывают пасьянсы, — в битве за квартиру превращаются в пауков в банке. Это не социальная, а глобальная человеческая история: нет никакого «феномена сталинизма», есть мы.

За годы существования новой драмы сложился стереотип: современная пьеса всегда о маргиналах — слесарях-сантехниках, бомжах и т. п. На «Любимовке» же драматурги задумались об интеллигенции. В центре пьесы Евгения Казачкова «Затрудняюсь с ответом» — копирайтер, его жена и любовница. У героя тьма внутренних проблем, но решает он их рационально. А может, надо по-другому, может пора о душе подумать?

Мать героя — верующая, причем так, что ее побаивается даже духовный пастырь, симпатичный уравновешенный батюшка, играющий с женой героя в бадминтон. Мамаша втайне от сына крестит внука и норовит заклеймить работу сына как небогоугодное дело — а он всего-то составляет тесты для школ. Современная «творческая» интеллигенция с церковью расходится — и с верой тоже. И неудивительно: церковь и вера для современного искусства чуть ли не запретные темы. Достаточно вспомнить продолжающийся суд над организаторами выставки «Запретное искусство», обвиняемыми в разжигании религиозной ненависти.

— У нас о религии, как о покойнике: или хорошо, или ничего, — сказал на обсуждении пьесы худрук Театра.doc Михаил Угаров.

Нелюбовь маленького человека

— Я на таких девочек насмотрелся, — говорит драматург Павел Пряжко. — У нас в Белоруссии бучихи такие здоровые — колхозников перекрывают.

Бучихи — или лесбиянки-буч — персонажи его новой пьесы «Легкое дыхание». В ней нет мата, как в других новодрамовских текстах, зато есть беспросветная жизнь, полная нелюбви и неопределенности. Молодая девочка попадает в общество взрослых матерых бабищ, ее не любят, ею только пользуют, и будущее ее — пройти через постели этих теток, как сквозь строй солдат. Предмет исследования — подавленная воля девочки. Она, может, и потянулась бы к нормальному мужику, но мужики попадаются не ахти. И девочка вдруг говорит в пустоту: «Отец бил — и меня, и мать бил…»

— Аристотеля еще никто не отменил! — возмутился во время обсуждения пьесы драматург старшего поколения.

— Отменил! — раздалось сзади.

— Кто? Кто? — спросили из первых рядов.

— Я, Павел Пряжко, — ответил Павел Пряжко.

Он говорит, что делает свои пьесы из обрезков, монтажного мусора — берет не узловые точки конф­ликта (герой встречает врага и расправляется с ним), а жизненный шум (герой, собираясь убить врага, заходит за сигаретами). Из этой второстепенности и рождается действие.

Правда, Пряжко говорит, что это придумал не он, а Джармуш. Получается, и Аристотеля тоже Джармуш отменил. А так хотелось, чтобы это сделал кто-то из наших.

Пьеса Дмитрия Карапузова «Кто любит Панкратова» тоже о сексуальных меньшинствах, но совсем другая — легкая и смешная. Простому мужику, как все простые мужики, гомофобу начинают приходить любовные письма от гея. Панкратов сначала плюется, хочет накостылять гаду. Но потом эта тайная любовь что-то в нем открывает: он бьет морду шурину, пьяной скотине, идет гулять ночью, заходит в церковь… Его сдвинуло с мертвой точки неожиданное допущение самой возможности чувства — как чуда — в мире, где жена бесконечно крутит котлеты и нет никакой любви.

А геи тут чисто для комического эффекта — никакой «клубнички».

У Татьяны Толстой есть рассказ «Соня», который поставил режиссер Алвис Херманис — он о том же: нелепую толстуху много лет разыг­рывают ее приятели, сочиняя ей любовные письма; и в блокаду она несет своему вымышленному возлюбленному последнюю банку томатного сока. Но если раньше козлом отпущения в обществе была толстуха, по мнению большинства, недостойная любви, то теперь на ее месте быковатый мужик Панкратов, которого разыгрывают циничные парни из соседнего дома. Маленький человек поменял пол и социокультурную прописку.

Театр Маугли

— Если иметь в виду те 146 пьес, которые были присланы на конкурс в 2009 году, то о них можно сказать: как и прежде, дебютанты пишут о себе, любимых, — говорит арт-директор фестиваля Елена Ковальская. —  Это такая детская болезнь, вроде кори. Более опытные авторы пишут о других, и эти пьесы гораздо интересней. Но автор, который не переболел собою, неинтересно пишет и про других. Заповедь «возлюби ближнего своего как себя самого» — краеугольный камень драматургии.

Через двадцать лет после своего рождения «Любимовка» из драматургического конкурса превратилась в производство полного цикла. Многие пьесы рождаются в лабораториях и на семинарах, инициированных или поддержанных фестивалем. К примеру, семинар британского театра «Роял Корт», который, возможно, поставит пьесы наших драматургов в Англии, или драматургический семинар в Ясной Поляне, где рождаются новые замыслы. Это политика «Любимовки»: пьесы и читки становятся спектаклями.

В современной пьесе нет единого формата. Молодые драматурги пишут о любви, о семейных ценностях, о духовных поисках — словом, о чем попало. Их объединяет желание разобраться с реальностью честно и искренне, без многозначительных подтекстов — получается, только так и можно рассказать о современном человеке сегодня.

— Где подтекст? Где Вампилов с Володиным? — вопиет старшее поколение драматургов.

Звезда новой драмы Максим Курочкин выходит, поправляет очки и заявляет:

— Сартр мертв, а мы еще нет. Вампилов и Хемингуэй не интересны. Чем быстрее мы освободимся от тяжелого наследия русской литературы, тем быстрее пробьемся к смыслу.

— Но это же будет театр Маугли! И для Маугли! — возражает ему драматург Ольга Михайлова.

Видимо, да. Новое поколение драматургов в современном обществе — Маугли. И из зала их слушают такие же Маугли. Все, что было до них, разрушено: советскую пьесу демонтировали, нового языка для новой реальности не придумали, — и поэтому все мы объясняемся мычанием и на пальцах и сбиваем бананы с ветки томиком Толстого.

Потому что Маугли Мауглями, а культурная память у нас вроде рефлекса — хорошая.

Фотографии: Михаил Галустов для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение