Онлайн-журнал «Русский репортер»

Убивать, конечно, не надо [ 1 ]

Саша Денисова

Режиссеру Дмитрию Крымову не нужны пьесы. Пока весь театр лихорадочно ищет, что бы такое поставить новое и как бы еще исхитриться и поставить старое, Крымов делает истории из ничего — из бумаги, туши, декораций, обрывков воспоминаний. Крымов — явление ни на что не похожее, по-настоящему русское. К нему приклеился ярлык «театр художника», потому что он сам художник и потому что художники с актерами у него играют вперемешку. Недавно в Москве в театре «Школа драматического искусства» состоялась премьера крымовского спектакля «Смерть жирафа», а зимой, к 150-летию Чехова, он планирует выпустить масштабную «Тарарабумбию»

Дмитрий Крымов

• 1
• 2
• 3

О репетициях и спектаклях

Помреж Маргарита Михайловна на повышенных тонах пытается объяснить всем в труппе, что техники сцены должны к началу спектакля стоять за кулисами, а не сидеть у себя и резаться там неизвестно во что.

Обстановка напряженная. Я думаю, не уйти ли мне с репетиции: неудобно.

Вдруг Крымов говорит:

— Риточка Михайловна, я вас всех очень люблю.

Помреж замолкает. Голос режиссера звучит так мягко, что совестно становится всем.

— Все будет хорошо, Риточка Михайловна! — продолжает Крымов. — Я стою здесь, вы стоите там, техники стоят у сцены. Все нормально, все хорошо. 

Крымов, поправляя очки, подносит к лицу какую-то картонку с рваным краем. Всматривается. Там у него рисунки по спектаклю. Потом со всей серьезностью обращается к двум уборщицам-таджичкам: ;

— Половик держит дальнейшую серию действий. Поэтому важно как можно быстрее его убрать. Воспринимайте мои советы не буквально, а как какой-то мой нерв. 

Уборщицы важно соглашаются.

Режиссер обязан быть грымзой, диктатором. Орать на всех, пинать декорации, хвататься за сердце. А Крымов — добрый режиссер. Сочетание это довольно странное.

Крымов — это такие спектакли, когда сидишь с улыбкой до ушей или со слезами на глазах и тебе за это не стыдно. На твоих глазах делают что-то из чернил, бумаги и разных штуковин, рисуют, рвут, режут — а потом получается Толстой. Или вообще грузин с усами. Или запеленутый младенец. И чувствуешь чистую радость. А может, счастье.

Тебе рассказывают историю на другом языке. Не на русском — во многих спектаклях слов и вовсе нет. На языке детства. А это язык универсальный.

В спектакле «Корова» (по рассказу Платонова) над головами зрителей несутся маленькие поезда. Действие происходит на железнодорожной станции, где живут мальчик, его мать, отец и корова. Отец ходит на ходулях-табуретках — он большой, таинственный. Он всегда появляется под джаз («Караван» Дюка Эллингтона), и это глубоко личное, крымовское: его отец, режиссер Анатолий Эфрос, был большим знатоком джаза. Мать вешает сушиться белье. А корова… Корова — это вообще девушка в нарядной юбке и на каблучках, правда, с веревкой на шее.

У мальчика свой мир: по развешенным на веревке простыням тарахтят поезда, а в них вещи, которые преподают в школе или о которых мечтается. Рабочий и колхозница, жираф, Эйфелева башня, бюсты Ленина и Пушкина. А потом в этих вагонах, которые проезжают мимо станции, везут людей за решетками.

Теленка отводят на убой, а корова, как Анна Каренина, бросается под паровоз. Паровоз у Крымова настоящий — железный, страшный.

О родословной и холокосте

Спектакль Дмитрия Крымова «Опус № 7» состоит из двух частей, вроде бы никак не связанных. Первый спектакль — о еврейской родословной, о холокосте. Второй — о Шостаковиче и Сталине.

На сцене мелькают портреты обитателей еврейских местечек начала прошлого века. Где-то среди них фото Шагала. Кое-что собрали по архивам еврейских организаций в Мос­кве, кое-что принесли сами актеры — своих родных. На зрителя смотрят водоносы, хлебопеки, торговцы, раввины.

В начале «Опуса № 7» актер выплескивает из ведра на белый картон тушь и степлером прикрепляет к кляксе паклю — получаются пейсы. Прибавляет шляпу — вот и вышел человечек. Живые с мертвыми танцуют «Хава нагилу». Это спектакль о том, что граница миров проницаема и мы, живые, всегда можем услышать голоса мертвых. Если захотим.

— Я прочитал воспоминания, что Ромм, Михоэлс и Алексей Толстой были членами Антифашистского комитета и им показывали хронику злодейств нацистов. И они заболели после этого. Алексей Толстой, возможно, поэтому и умер вскорости: большой был человек и, очевидно, нежный. Раневская вспоминает, что Михоэлс впал в транс. А Ромм сделал фильм, в котором не было и сотой доли того, что им пришлось увидеть.

Спрашиваю: хранили ли его родители, Анатолий Эфрос и Наталья Крымова, свою родословную? Знает ли он сам историю своей семьи — и до какого колена?

— К сожалению, не очень глубоко. По папиной линии моя бабушка была из довольно зажиточной еврейской семьи в Одессе. А дедушка по отцу, наоборот, совершенно пролетариат. Бабушка по маме — писательница, во время Гражданской войны была комиссаром кавалерийского полка. И всю жизнь им оставалась. Она была из Ялты, поехала в Ростов-на-Дону в 18−м году, окунулась в революционную жизнь. У нее первый муж был красный командир, очень известный — Антонов. Семейное предание гласит, что его Махно собственноручно расстрелял из пулемета. Его именем была даже названа улица в Киеве. Когда он погиб, бабушка вышла замуж за другого человека, из НКВД. Прадедушка по маминой линии был сапожник, а по папиной — представитель фирмы «Жилетт», которая бритвы делает. В общем, спектакль про это все.

…Со сцены звучат уже не шумы предместий и не гомон двора, а выстрелы. Актеры достают из сваленной в кучу обуви стоптанные сандалики: возьмут сандалик — скажут имя. Поставят его под стенку — в стене прорежутся смешные детские очочки с одним заклеенным глазом. Сара, Марик, Изя. Дорисовывают черные платьица — получается хор очкариков-сироток. Один из нарисованных еврейских детей подает картонную руку живому.

О Шостаковиче

Огромная шестиметровая дама выводит мальчика, закутанного до глаз в кашне. Одни круглые очочки торчат. Дама ведет мальчика в музыкалку — элегантная, заботливая, но зловещая. Мальчик впервые видит рояль и пробует его оседлать. А потом эта дама в горжетке и вуалетке наденет фуражку с околышем и станет похожа на грузина во френче. И будет гоняться за лучшими своими детьми. Мейерхольдом, Ахматовой, Маяковским.

Шостакович уцелеет. Под звуки Седьмой (Ленинградской) симфонии железные рояли со скрежетом пикируют на зрителя, как истребители. Звучит растерянный голос отрекающегося от своего творчества Шостаковича. Такая эпоха — и, увы, все это и сейчас актуально.

Власть всегда играет с художником, всегда ее объятия могут и согреть, и придушить. Длинную руку, свивающуюся, как змея, суют Шостаковичу — на, поцелуй! И зрителю. Сидишь и думаешь: поцеловал бы тогда — или нет, не сдрейфил бы?

Откуда, спрашиваю, у вас, Дима, взялся Шостакович?

— Папа мой очень любил музыку, и они с Шостаковичем были лично знакомы, он его просто боготворил. И мне давно было ясно, что Шостакович — драматический персонаж. Мы были с папой на премьере «Носа» в Камерном театре, а Шостакович был там с Ириной Антоновной. Я помню каждую секунду: как он кланялся, как его уводили под руку, в какой он был рубашке, в каком галстуке. Как он смущался и как ему было неловко. Ему было страшно неуютно поворачиваться к залу, кланяться. Он очень хотел уйти. У него была какого-то дурацкого цвета рубашка, нейлоновая, странный галстук, все не то чтобы безвкусное, но не вязалось с его музыкой. Он был совершенно безразличен к материальному. Он за границей какому-то композитору говорил: «Вот вам деньги, купите мне то же самое, что себе». Тот изумился: «Может, вам цвет не подойдет?» А он: «Подойдет!» Лишь бы отбояриться.

Об отце

— Папа очень любил «Трио» Шостаковича. Он вообще был меломан, вечером всегда в квартире звучал джаз, французский шансон — Пиаф, Брель, Азнавур. Я полюбил эту музыку. Через какое-то время у меня все это слилось с моим папой. Я больше люблю то, какие воспоминания она у меня рождает. У папы был самодельный проигрыватель с колонками. А потом он из Америки привез дорогой. И я его однажды сжег: включал пылесос, а потом, не переключив напряжение, воткнул в розетку и сжег. Он ужасно расстроился.

— Создание спектакля было для него самым важным, — продолжает Крымов. — Этим он жил — репетициями. У папы в театре ведь были разные периоды. Был пик без­условного счастья в Детском театре. Пик временного, но острого счастья в Ленкоме — и короткий страшный миг неприятностей и изгнания оттуда. Было долгое и счастливое время спектаклей на Бронной. А потом наступило время страшное — предательство учеников и разрушение театра. И Таганка, и… все такое прочее.

Крымов не хочет или, точнее, не может подробно говорить об отце. Слишком личное. «Отец? Слово какое-то непривычное, обычно я всегда говорил “папа”». О трагической судьбе Анатолия Эфроса известно, в общем, все: его спектакль «Три сестры» в Ленкоме был запрещен как крамольный, режиссера сослали в Театр на Малой Бронной, кто-то из учеников пошел за ним, кто-то нет. На Бронной Эфрос поставил несколько своих лучших спектаклей. Но и там — снова конфликт с актерами, собрания труппы против режиссера, предательство учеников… Говорили, что Эфросу ничего не оставалось, кроме как уйти на Таганку, когда Любимова объявили невозвращенцем и пригласили возглавить театр вместо него. Но труппа Таганки восстала. Эфрос умер от сердечного приступа, не дожив до 62 лет.

— Мой папа говорил: надо делать вещи либо совершенные по форме, либо настолько экстремальные, что ошибки прощаются. И добавлял: «Я за второе!» Вот и я тоже. Если долго делать одно и то же, будет получаться совершенно. У Страдивари, оказывается, были неудачные скрипки — я этого не знал.

— А отец находил у себя неудачные спектакли?

— Нет, он ко всем своим спектаклям хорошо относился. И то, что уже сделал, он забывал. До следующей работы. Прошлые спектакли — он их даже не смотрел. А если смот­рел, расстраивался. А я пока смотрю, стараюсь. И если что-то у меня расшаталось, пытаюсь подтянуть. Но у меня их пока не так много, спектаклей. Когда я первый раз работал с отцом, никаких напутствий не было, мы просто делали спектакль. «Отелло». Я не понимал условий новой игры. Мне было шестнадцать. Шестнадцатилетний человек — за исключением, может быть, гениев, которые прозрением видят больше, чем прожили, — не может придумать хороший спектакль. Он может придумать спектакль на своем уровне. На вине же всегда пишется: молодое. Оно вроде и вкусное, просто под другой категорией идет.

— И какой в итоге ваш вариант спектакля отцу подошел?

— Пятьсот первый. Все это длилось пять лет.

Об уходах

— Ваш уход из театра в мастерскую был связан с отцом и с предательством его учеников, с ситуаций на Таганке?

— Нет, с предательствами — нет. Просто папы не стало, и мне… стало скучно. Я резко сменил круг общения. Я дошел до того, что не мог ходить в театры, на премьеры — мне все было неприятно. Может, я про многих слишком много знал через маму и папу. Я как-то не мог, заперся в мастерской. Сейчас это выглядит принципиальным решением. Но тогда просто что-то отмерло. В мастерской было пусто, я там даже никогда не ел. Приходил работать, изматывался и уходил. На следующее утро — то же самое. Я из театральной декорации ушел в живопись, потому что всегда хотел заниматься живописью — раздражало то, что не умею. Точнее, меня заводило то, что я не умею.

— «Не умею» — это как? Холст сопротивлялся, в отличие от декораций?

Крымов смотрит в очки и потом напевно, деликатно, словно поет какую-то грустную лирическую песню, категорически возражает.

— Это зависит от твоей головы, а не от холста. Холст ждет, что ты его сделаешь прекрасным. Так же и в театре. Что такое Чехов сейчас на сцене и что такое сейчас натюрморт с яблоками — это один и тот же вопрос. Или абстракция и пейзаж: что такое река сейчас на картине или что такое голубая полоса и много точек? Это река и мухи летают. Но это уже было! Вот и с Чеховым: я хочу сделать так — а это уже было. Ну и где ты сейчас по отношению к сегодня и к вечности?

Барокко длилось столетия — сейчас вроде все быстро проходит, а на самом деле суть одна. Ты еще можешь делать скрипки, как твой отец, и сына научишь, но надо быстрее озираться по сторонам. Когда меня учили водить машину, мне говорили, что раз в полминуты я должен обегать взглядом все зеркала: левое, центральное и правое. Так и с Чеховым. Что такое сегодня Чехов? Я был театральным художником, а сейчас я своим студентам говорю, что, по-моему, братцы, то, что казалось правильным позавчера, даже Давид Боровский, сегодня изменилось. Нужно нюхать воздух. Нет такого понятия — декорации, это старомодно. Старое, доброе, хорошее — ушло.

Вот я и кончил заниматься живописью, потому что не знал, что сейчас писать и как. Раньше меня возбуждало, что я могу написать портрет знакомого и что-то выразить. Но почему-то это ушло. Я смотрю на картины довольно равнодушно. Все у меня ушло в театр. Тут я как то ли заяц, то ли волк — все время на стреме нахожусь.

В мастерской Крымов просидел 15 лет. Никто к нему не заходил. Но вот однажды просто заглянул друг — актер Валерий Гаркалин.

— Я Валере рассказал, как можно сцену встречи призрака и Гамлета сделать. Он говорит: давай, поставь, а я сыграю. Все выглядело шуткой. Но шутка затянулась, переросла в спектакль. А потом со студентами-художниками мы стали что-то делать, и как-то мне понравилось бегать вместе с ними по лестницам туда-сюда, что-то выдумывать. Почему спектакли про детство? Я же их с очень молодыми ребятами делаю, у них багаж-то — детский.

О том, как что-то делать

Потом мы говорили, можно ли научиться театру и искусству вообще. Я рассказывала, как ходила на лекции Отара Иоселиани и он учил студентов работать над сюжетом. Крымов расхохотался:

— Так это он вам показывал, как сам работает! Пока сам что-то не сделаешь, тебе кажется, что может быть так, как у кого-то. Этот копал так — у него выросла такая брюква. Этот копал так — у него вырос огурец. Лучше не занимайся этим, если можешь. А если не можешь не заниматься — тогда мучайся, придумывай свой путь.

У Крымова с виду несерьезный театр — из подручных материалов. Вещи с блошиных рынков, старые пальто и ботинки, ветошь, бумага, краски. Как назло, когда Крымов придумал масштабный спектакль «Тарарабумбия» к 150−летию Чехова — с движущимся помостом, с большим количеством народа на сцене, — выяснилось, что кризис и одного из самых ярких в России режиссеров поддержать деньгами никто не намерен. Хотя спектакль этот может стать центральным событием Чеховского фестиваля 2010 года. Когда выяснилось, что денег нет, Крымов сказал: «Мы не детская больница, чтобы денег просить. Пойдем опять по барахолкам, выкрутимся». И пошли.

— Как сейчас ставить Чехова, когда он в ушах навяз? Чехов сейчас умер? Нет!!! Конечно нет! Но как именно он жив? Я недавно задумался: почему «Вишневый сад» или «Три сестры» никто в кино не снимает? Там ты смотришь новое, ты не знаешь, чем кончится. А в театре ты смотришь версии. Версию «Гамлета», версию «Трех сестер». И ты, как знаток, пробуешь нюансы. Как гурман, чувствуешь: а, добавили немножко лучка. Но баранина-то не вымерла из-за этого!

О театре художника

— В России театром занимались художники — Бенуа, Добужинский, Коровин. Был Симов, соратник Станиславского — прадедушка этой профессии, Давида Боровского и всех нас заодно. На Западе, насколько я знаю, это профессия утилитарная, обслуживающая. А в России так сложилось, что она была очень самостоятельная и гордая. Я это чувствовал всегда. Но к определению «театр художника» отношусь с улыбкой, хотя физически это так: я художник, а не режиссер. Но так ведь можно сказать: «театр мужчины», «театр седого мужчины», «театр мужчины с двумя руками и десятью пальцами». Вот я — художник, мужчина, седой, с двумя руками и десятью пальцами. И у меня вот такой какой-то театр.

— Считается, что русский театр литературоцентричен, а визуальный театр, театр художника — это, скорее, западная штука…

— Да и на Западе разве миллионы примеров театра художников? Художник — это штучный товар. В этой области величина таланта решает все. Если какой-нибудь дурак начнет заниматься «театром художника», это будет катастрофа. Операцию — что, может сделать любой человек, который вздумает вынуть пулю из своего товарища? И потом, театр требует определенного характера. Все должны понимать, что, если что не так, ты можешь убить.

— И вы можете убить?

— Да, конечно, и все это знают! Убивать, конечно, не нужно. Но иначе ничего не сделаешь.