--

Если что, я — Рамзан

Президент Чеченской Республики о том, почему он самый несчастный человек на свете

Рамзан Кадыров — один из немногих наших политиков, от которых действительно зависят судьбы страны. Его почитают и прославляют, его портреты в Чечне повсюду. Его боятся и ненавидят, и не только боевики или поверженные в борьбе за власть соперники. Для правозащитников он главный подозреваемый во многих громких политических и военных преступлениях, для военных по сей день — источник раздражения и потенциальной опасности. И еще он, возможно, единственный крупный политик в России, который решился на столь откровенное интервью

Марина Ахмедова поделиться:
11 ноября 2009, №43 (122)
размер текста: aaa

20 октября. Грозный. Дом правительства. На проходной пожилой человек из очереди просит нас написать за него заявление на русском. Уже пятый год он добивается встречи с президентом Чеченской Республики Рамзаном Кадыровым: нужно обсудить вопрос о родовых землях. «Прошу не отказать», — диктует он в конце.

Мы проходим еще четыре поста, на каждом предъявляя пропуск, и идем, строго следуя указаниям, до «красивого здания». Перед ним журчит фонтан. На втором этаже нас кормит пловом пресс-секретарь Кадырова Альви Каримов. Его мобильный звонит и звонит — журналисты просят об интервью с президентом. «Составьте вопросы для интервью», — говорит он нам, и мы записываем на листе те, которые я задавать не собираюсь: «Как обстоят дела с образованием, со строительством, с молодежью?..» Вопросы одобрены.

Третий этаж Дома правительства. Церемония вручения ключей от новых квартир молодым семьям. В центре зала огромный стол, за ним сидят министры и другие важные люди. Ждем президента.

«Когда он войдет, надо встать», — говорит мне кто-то из сидящих рядом. Входит Кадыров. Мы все встаем. Он произносит пространную речь на чеченском. Я прекрасно понимаю ее смысл благодаря вкрапленным в нее нескольким русским «маячкам»: «правильное направление», «создавать условия», «стройматериалы», «обязательно» и «развиваться». Кадыров раздает ключи, а женщинам — еще и букеты.

Поднимаемся выше. Ждем у входа в президентский кабинет. Из него постоянно выходят министры и общественные деятели. И при появлении каждого все в приемной встают — по старому чеченскому обычаю. Фотокор «РР» решает вообще не садиться, я — не вставать.

Перед нами заходят иностранные журналисты с камерами. Им отведено десять минут, нам — пятнадцать.

— Если что, я Рамзан, — говорит Кадыров, когда я сажусь напротив в такое же кресло. — Рад видеть вас на территории Чеченской Республики. Как вам? Понравилось?

— Нам — да. А вам нравится здесь?

— Ха-ха-ха, — смеется он. — У меня другой родины нет. Без Чечни и чеченского народа нигде жить и не собираюсь. Лучше я приму смерть достойно на территории Чеченской Республики вместе со своим народом.

— Смерть? А почему вы сразу о смерти говорите? — спрашиваю я, понимая, что нужно срочно уводить разговор от «Чеченской Республики и ее народа».

— А что? Это то, о чем человек должен всегда думать. Вот какой будет у меня смерть? — спрашивает он, и я напрягаюсь, но потом понимаю, что вопрос риторический, ответа от меня не требуется. — Нужно принять ее достойно…

— А как вы себе представляете достойную смерть?

— Смерть ради религии, ради своего народа.

— Умирать страшно. И однажды вы сами сказали, что страха не испытывает только ненормальный человек…

— Страх обязательно должен присутствовать, но бояться уже поздно, — он хмыкает. И этот «хмык» не для меня, а для посвященных. Мне кажется, что он больше рассчитывает не на мою реакцию, а на реакцию стоящих рядом. — Бояться — мы давно уже это прошли, — снова хмыкает он.

— И часто вам приходится испытывать страх?

— Ну да… Каждый день… Сейчас сижу, с вами разговариваю и уже чувствую страх перед Всевышним.

— Почему?

— Потому что я отвечаю за чеченский народ перед Всевышним.

Уже прошло несколько из выделенных нам минут, а разговор все вертится вокруг Чеченской Республики, чеченского народа и Всевышнего. Делаю еще одну попытку.

— Волновались, когда давали первое в жизни интервью?

— Я и сейчас волнуюсь. Не знаю, не могу спокойно разговаривать — нервничаю.

— Кто такой Рамзан Кадыров?

— Я чеченец, вырос в селении Центорой. Простой чеченский парень. Учился в школе. Получить высшее образование не было возможности. Не было возможности учиться так, как хотелось. По воле Всевышнего оказался в политике, — снова хмыкает он, как будто ему и самому смешно, что такой простой сельский парень, как он, вдруг стал президентом республики. — Я поступил на городское строительное хозяйство. Несколько раз появился там и понял, что главное не теория, а практика. На практике больше получаешь навыков, способностей. И поэтому я предпочитал побольше присутствовать на практике.

— И тем не менее вы сейчас настаиваете на том, чтобы молодежь получала и теоретическое образование…

— Это однозначно. Я направляю всех желающих по разным государствам, в которых развито образование. Хочу, чтобы ребята получили побольше образования, побольше навыков, — говорит он, и я про себя отмечаю: Кадыров очень любит слово «побольше». — А потом хочу сделать так, чтобы использовали уже наши методы, чтобы с нас брали пример.

— Думаете, это возможно? — с сомнением спрашиваю я.

— Нет ничего невозможного, — убежденно отвечает он.

— У нас не так много времени, поэтому я сразу перейду к неудобным вопросам…

— Неудобным — это мне без разницы. Задавай самые неудобные вопросы, — щедро разрешает он. Таким тоном обычно говорят: «Выбирай что хочешь». — Давай…

— А во время интервью всегда должно присутствовать такое количество людей?

— Это мой советник, — Кадыров показывает в сторону стоящих. — Руководитель службы, — какой, не договаривает: наверное, думает, что и так понятно. — А этот, с камерой, чтобы была видеозапись.

— Не доверяете?

— Журналисты есть журналисты. У вас в профессии разные направления. Всех вас пробивать у меня компьютеров не хватит, — смеется он.

— Пробивать нас не надо… — упираю я на слово «пробивать», вкладывая в него двойной смысл и давая понять, что и в президентской профессии направлений немало. — Что самого неприятного было написано о вас в российских СМИ?

— Все, что было написано, неправда…

— Ну почему? Иногда и о вас пишут совсем неплохие вещи.

— Если эти вещи обоснованны, пусть пишут.

— К примеру, несколько лет упорно писали о том, что вы причастны к убийству Политковской, — продолжаю я и делаю многозначительную паузу.

— Вот… — говорит Кадыров таким голосом, будто хочет сказать: «Так я и знал». — А на самом деле суд есть суд. Для чего следствие? Для того чтобы раскрывать преступления и выносить обвинения. Все это оказалось неправдой:

Кадыров в очередной раз невиновен.

— Не поймите меня неправильно, — вставляю я, — но лично у меня доверия к суду нет.

— А я верю суду, — возражает он. — Потому что его назначает президент страны. Если ты не веришь судам, то не веришь руководству государства. Какие-то суды могут допускать ошибки, но это не значит, что они коллегиально виноваты.

Я поймана — говорить о том, что не доверяю руководству страны, я не собиралась, поэтому опять перевожу разговор.

— Вам легко говорить. Чечня маленькая, и вы можете лично проследить…

— Я не имею права, — перебивает Кадыров. — Суды неприкосновенны. Они подчиняются не мне, а федеральному центру. Я могу только ходатайствовать и просить… И Чечня не маленькая, она — территория Российской Федерации.

— Хорошо. Каждый раз, приезжая в Чечню, я немного наблюдаю за вами, и мне кажется, что вас окружает большое количество людей, которые вас любят.

— Это хорошо или плохо?

— А за что они вас любят?

— Ну, не за красивые глаза, — снова хмыкает он; президент Чечни явно благодушно настроен. — Просто я к своим друзьям-товарищам отношусь с душой. Ценю каждого из них по заслугам. У меня нет вот этого: разделяй и властвуй. Я их очень уважаю и ценю. Если он наш друг, наш единомышленник…

— А все же, за что они вас любят? — делаю упор на слово «они».

— За честность, я думаю. Я ни одного человека не бросил и не подвел, — Кадыров больше не хмыкает, теперь он полностью включается в беседу, и его реакция рассчитана только на меня.

— А вы способны отличить любовь от лести?

— Я в этой кухне варюсь с малых лет, — говорит он еще серьезнее. — Я видел очень многих людей и бывал в разных ситуациях. Я по первому образованию юрист, но больше психолог, чем юрист. Я могу отличить хорошее от плохого. И каждого человека могу считать.

— А сейчас вас в какой-то степени окружает лесть?

— Абсолютно нет! Они знают, что я категорически против этого, и не стараются даже этим заниматься.

— Просто я слышала один не очень удобный анекдот, — начинаю я.

— Давай.

— Что? Рассказать? И мне ничего не будет? — уточняю я на всякий случай.

— Ха-ха-ха… Потом посмотрим…

— Ну хорошо. Значит, так: Рамзан Кадыров дал одному из своих охранников пистолет и сказал…

— Аха… — напрягается Кадыров и подается вперед, ко мне.

— …Иди и убей своих родителей!

— Аха…

— А пистолет был не заряжен, — быстро вставляю я, давая понять, что Кадыров не совсем уж отрицательный персонаж в этой истории. — Он просто хотел проверить его преданность… Через полчаса охранник перезванивает: «Рамзан Ахматович, оказывается, в пистолете не было патронов! Пришлось их зарезать!»

— Это недруги наши сочиняют, — говорит Кадыров без смеха.

Я стараюсь даже не смотреть в сторону Альви Каримова и советника президента.

— Не знаю, недруги или нет. Я слышала его от простых людей.

— Вот давай сейчас что-нибудь придумаем, расскажем одному или двум, и завтра об этом все будут говорить.

Чтобы сгладить впечатление, я говорю:

— Вообще о каждом президенте сочиняются анекдоты.

— Да, — живо соглашается Кадыров.

— Но мне все же кажется, этот анекдот говорит о том, что вокруг вас много льстецов, — продолжаю я и снова ловлю на себе взгляд пресс-секретаря.

— Нет! Давай выйдем и найдем хоть одного!

— Давайте не конкретизировать…

— Но анекдот же ты про меня знаешь. Давай найдем и полностью его проверим. И поставим точку — или так, или так.

— Я просто боюсь за этого человека.

— Почему?

— Ну… Вы станете плохо к нему относиться.

— Я тоже расскажу случай. Приехали журналисты из заграницы, кажется, из Европы они были, — начинает Кадыров, и я с удивлением улавливаю в его голосе благодушие: из-за акцента мне кажется, что слова выходят из его рта, как мелкие камушки. — Едем мы с этой женщиной по городу, а она мне все: «Люди тебя боятся». Вот как села рядом со мной, так об этом и говорит. Проезжаем мимо школы, я ей говорю: «Давай остановим — мы без колонны едем, на двух машинах, я выйду, и если хоть один ребенок не подбежит ко мне и не обнимет, то я напишу заявление». «Давай», — говорит. Я выхожу, а они как увидели меня: «О-о-о Рамзан, Рамзан, Рамзан!» Обнимают, не отпускают. А она… она-она, — быстро произносит он несколько раз, и я замечаю, что, когда Кадыров эмоционален, он повторяет слова. — Она подумала, что я это подстроил. Полчаса мы там побыли, она говорит: «По­ехали в Грозный». Едем по Грозному. Женщины работают на стройке. Она говорит: «Здесь останови, я выйду поговорю с ними». Выходит, я рядом машину ставлю. Она сама, знаешь, такая неприятная женщина была. И такие вопросы неприятные задавала… Говорит, Кадыров такой-сякой. И женщины начали с ней ругаться. «А как без него?» — спрашивают. Я выхожу, а они плачут: «Рамзан, спасибо тебе за все». Тогда она говорит: «Теперь я убедилась, что это правда». А я ей: «Ты сама видела, мы ехали, я за рулем, никому не звонил, возле школы случайно остановил»… Меня боятся предатели, террористы и коррупционеры. Такие люди меня очень боятся, — говорит он, и его голос становится очень жестким. — Я с ними очень жесток, — как-то нехорошо выделяет он слово «очень», и теперь мне кажется, что хмыкавший Кадыров и этот — два разных человека. — Им тут нету места.

— Вы добрый или жестокий?

— По-разному. С врагами народа я оч-ч-чень жесток. С инвалидами, старейшинами и детьми я добр.

— Когда смотрите на поверженного врага, не возникает сострадания?

— Я семь тысяч человек спас. Именно людей, которые встали на неверный путь. Я один из тех, кто поддерживал амнистию. Мой отец ее инициировал. И хотя я воевал против ваххабитов, я считал ее самым правильным решением. А люди, которые не понимали и не понимают до сих пор, и сегодня мешают нормально жить своему народу. С ними надо жестоко бороться, их надо у-ни-что-жать. Им нет места на территории республики, на территории Российской Федерации.

— Может быть, тут сказывается моя неосведомленность, но однажды я разговаривала с одним амнистированным боевиком. Только амнистировали его очень интересным образом, — тихо говорю я, и в кабинете теперь тихо. — Ему тут же вручили тот же автомат и отправили против тех, на чьей стороне он все эти годы воевал.

— Он не чеченец тогда! Он не мужчина! Он никто! Если он добровольно не встал на этот путь, то он никто! У него нет своей идеи, своей позиции! Он никто.

— Но по-другому он не мог получить амнистию…

— Это абсолютная неправда! Абсолютная неправда, вот я вас уверяю! Люди, которые получили амнистию, живут дома, и таких людей тысячи.

— И они очень боятся.

— Кого они боятся?

— Людей, которые придут из леса и убьют их, как предателей.

— Это люди, у которых нет чести и достоинства. Убьют? Да, смерть приходит. И каждый должен будет принять смерть, потому что мы все смертны. Сегодня умрешь или завтра — от нас ничего не зависит. Не будешь жить триста лет. Ворона живет долго, но от этого ничто не меняется. Лучше жить достойно и умереть достойно. Он всю жизнь будет бояться? А может, завтра авария, а может, сердце остановится? Но каждый день бояться… Человек должен бояться только Всевышнего. Да, смерть страшно вспоминать, и если ты начинаешь думать, что должен умереть, не хочется верить, что умрешь. Но мы все умрем. А каждый день бояться ходить по этой земле — это знаешь что? Это трусость, слабость и неверие во Всевышнего.

— Легко говорить об отсутствии страха и о том, что легче умереть, сидя в президентском кресле. А если поставить себя на место простых людей?

— Я воевал, — из голоса президента Чеченской Республики уходит жесткость — сейчас в нем слышится что-то похожее на обиду и желание что-то доказать, но я скорее предпочту думать, что у меня обман слуха: уж слишком отрицательный он персонаж. — Знаешь, самое-самое вот такое счастье для меня — это то, что я один из них. Я воевал и в первую кампанию. И все, кто воевал, меня знают. А в начале этой кампании я с оружием в руках ловил и убивал этих шайтанов. И сегодня я провожу все спецмероприятия, руковожу ими. Не сидя в этом кресле — в этом кабинете я бываю редко. Самые успешные операции за этот год провел как раз я. Без всяких потерь уничтожено восемь бандитов, ранен их командир и сорок семь их человек. Это было в горах, в их логове, знаешь. И позавчера мы провели операцию — то же самое. Поэтому, чтобы сказать, что я спрятался в кабинете… Или что меня привезли из Москвы и посадили сюда… Я самый спокойный человек во всех отношениях, я сельский парень. Один из тех, кто сейчас бегает в горах. Я вам сказал: я вместе с ними бегал, но когда я почувствовал, что у них нет идеи, что они воюют ни за что, их вербуют западные спецслужбы против России и что для них судьба чеченского народа — ноль… мы стали против этих бандитов. Я воин, и мне это нравится, потому что я защищаю свой народ. Когда человек идет воевать, он знает, что в любую секунду может погибнуть, но он идет ради своего народа, поэтому я люблю это дело — оно мужественное. Я защищал, я участвовал, и я знаю, что это такое. Я не сидел всю жизнь в кресле. Я работал… Я пахал. Я все это прошел. Знаешь, мне даже негде было жить…

— Мне говорят, что время заканчивается… — прерываю я его: пресс-секретарь встает за спиной Кадырова и показывает мне пальцем на свои наручные часы.

— А ты не слушай. Задавай вопросы, — говорит он, посерьезнев и погрустнев. — Я здесь за рулем.

— Знаю, что вы ли… — чуть было не говорю «ликвидировали», — устранили детские дома. Почему?

— Ну, я стараюсь это делать, — отвечает он. — Но так, как хотелось бы, не получается. Приюты, дома престарелых — это не по чеченским обычаям. Если в роду есть хотя бы один мужчина, он не должен бросать своих детей, а тем более стариков, которые всю жизнь ради них трудились. А бросить в самое трудное время детей и стариков — это не… правильно, и даже самый большой грех в этой жизни.

— Ну, вот вы заставили взять этих детей — но если взрослые сами этого не хотели, может, они будут плохо относиться к этим детям? Вы так не думаете?

— Я не заставлял. Все равно у этих детей появится любовь. Хоть как воспитывай в приюте, все равно будет приютское воспитание. У меня брат воспитывался в приюте, он сейчас в Москве учится. Целый год, чтобы он привык к семье, моя мама, я, мои сестры работали с ним днем и ночью. А он все равно ничего не понимал. Только сейчас начал. Я говорил с ним о приюте: там отношение к детям нечеловеческое. Мы не так должны воспитывать детей, мы должны им помогать, делать все для них.

— Вы замечаете, что с каждым годом все больше внешне становитесь похожим на отца?

— Если я хоть чем-то буду похож на своего отца, я — самый счастливый человек. Я сам этого не замечаю. Я знал, что мой отец — великий человек. Мужественный и красивый, внешне и внутренне. Такой человек он был… И быть на него похожим, — вздыхает, — это… для меня… это — счастье.

— То, что вы его потеряли, как-то повлияло на ваше решение устранить детские дома?

— Я отношусь к нему не как к отцу, — говорит он, будто не слышал моего вопроса. — У нас были особые отношения, он был моим другом и товарищем, начальником. Понимаешь? И то, что я его потерял… Это он хотел убрать все детские дома, чтобы люди поняли: нельзя бросать своих детей, будь то племянник или… Он всегда говорил: «Почему они этого не понимают? У нас этого не было никогда. Откуда это взялось?»

— Война…

— Это просто отмашка — война. Все равно бросать своих детей — не по-чеченски… Отец всегда был со мной очень строгим, он меня никогда не хвалил.

— И как же вы понимали, что он вас любит?

— Он меня любил… И если бы он меня воспитывал по-дру­гому, я стал бы или наркоманом, или алкоголиком. Или каким-нибудь шизофреником. Он меня направлял. Я очень ему благодарен.

— А маме?

— Мама всегда была очень добрая. Мама всегда защищала меня, когда он ругал. Он ругал меня, но этим он меня учил. И у меня… Вот я вам скажу… У меня всегда была мечта, чтобы он мне сказал: «Рамзан, ты — молодец. Ты это сделал правильно». Это для меня в жизни было самым… самым, что можно было мне подарить. Горы золота и бриллиантов не осчастливили бы меня. Но он мне этого никогда не говорил. И, знаешь, я делал, я выполнял его поручения, он сам удивлялся, что я это сделал, но все равно говорил: «Ты это делал ради Всевышнего, ради народа, не ради меня или себя. Если ради меня делаешь, то не делай». «Вот ты сегодня взял автомат в руки, — говорил он мне. — Ты взял его не ради меня. Если ради меня, то я тебя об этом не прошу — пользы не будет. А если ради Всевышнего, то почему я тебя должен благодарить за это? Тысячи ребят, как и ты…» Так он относился ко мне. Потом, после его смерти, мне его друзья рассказали, как он обо мне говорил. Чувствуешь, что человек тебя любил, уважал.

— Если я вам скажу, что конкретный мальчик, у которого отец — чеченец, находится в детском доме Вологды, вы захотите ему помочь?

— Если есть такой парень… Но его отец не может быть чеченцем.

— И все же он — чеченец.

— Он называет себя чеченцем, но кровь у него не чеченская, я вас уверяю. Вы как сказали, у меня даже руки вспотели, до того мне неудобно. Я его привезу, я для этого мальчика буду делать все, как для своего мальчика.

— А если я скажу, что он находится в детском доме для неполноценных детей?

— Я тем более для него буду все делать. Дайте адрес, я буду этим сегодня заниматься. И фамилию отца мальчика мне скажите.

— Я вам только имя мальчика скажу. Завтра вы о нем не забудете?

— Вот такие вопросы мне часто задают, потом проверяют и спасибо говорят. Зачем мне это обещать, я — что, политический вес набираю себе? Я завтра должен идти на выборы, что ли? Я потерял все… У меня было все. Я потерял своего отца, я потерял своих самых близких братьев и двоюродных, одноклассников, друзей детства… Зачем мне другая жизнь? Ты представь… Ты поставь себя на мое место.

Я задумываюсь и впервые за время нашей беседы пытаюсь представить себе Рамзана Ахматовича Кадырова как человека со своими плюсами и минусами, со своими потерями и не только…

— Я понимаю, что вы потеряли гораздо больше, чем приобрели, — наконец говорю я ему.

— Сегодня мне тридцать три, — продолжает он. — Мне было шестнадцать, когда началась война. Я не видел детства. Я не знаю, что такое детство. И… и… и не чувствовал никогда себя ребенком! Понимаешь? Когда рассказывают, что бывает интересное детство и молодость, мне очень интересно слушать. А сам я, когда… когда… когда… Я всегда был в подчинении, но я любил подчиняться своему отцу, и поэтому мне судьба моего народа небезразлична. Если я все забуду — что я мусульманин и что я… то я все равно сын своего отца, который отдал жизнь во имя народа.

— Счастливое детство — это когда ребенок без страха смотрит в будущее и ждет от завтрашнего дня только хорошего, — говорю я. — Разве у вас этого совсем не было?

— Не было. Если я никогда не видел нормальной жизни, то как это могло быть? Все, что я помню, — это война, убийства, — звонит его мобильный телефон, но он сбрасывает звонок. — В пятом классе образование уже начало ломаться, не было места, где учиться.

— Зато сейчас у вас большие возможности…

— А мне они не нужны. Хочу, чтобы они были у подрастающего поколения.

— Сегодня вашу жизнь можно назвать счастливой?

— Сегодня я — самый несчастный человек на свете. Потому что я несу большой груз ответственности перед Всевышним. Я за каждого отвечаю персонально.

— За то, что движется и не движется? — вспоминаю я фразу, сказанную им когда-то.

— За то, что движется и не движется. Отвечаю за хлеб, — он шумно, тяжело выталкивает воздух из легких. — За хлеб, который мы сеем. За все, за все, за все. За урожай, за деревья отвечаю.

— Почему за деревья?

— Потому что их создал Всевышний, и я несу за них ответственность. И я — самый несчастный человек на свете, — снова тяжело вздыхает. И слова уже выходят из его рта не как мелкие камушки, а как большие валуны. — Чуть что — и все, салам алейкум… — заканчивает он.

— До свидания?

— «Салам алейкум» — хорошее слово, просто я его так применяю…

— А бывают дни, когда удается забыть о «салам алейкум»?

— Когда я стал нести ответственность, подписывать бюджетные документы, то начал думать об этом каждый день. Каждый. Смерти я не боюсь. Я боюсь подлости, предательства, просто так я умереть боюсь.

— Раньше, в детстве, я думала, что чеченские, горские понятия о чести и предательство несовместимы. Но сейчас я вижу, что есть среди чеченцев предатели, и их немало, — говорю я.

— У них нечистая кровь, — отвечает он. — Чистый чеченец не может быть предателем.

— А если он живет в чеченском селе и жалуется на своего соседа, обвиняя его в том, что он — боевик? Это разве не предательство?

— Это — не предательство. Боевик приносит людям горе.

— А если этот человек — не боевик? Если он был напрасно обвинен?

— Такого у нас нет. Это просто придумывают. Ты собирала информацию на базаре.

— Не на базаре… Хорошо, тогда расскажите правду вы.

— Смотри: есть добро и зло. Что лучше — добро или зло?

— Мы же все знаем, что добро.

— А если человек приносит зло, приносит плач детям? Его не надо остановить?

— Ну…

— Его надо остановить? Да или нет?! — прикрикивает он, нагибаясь ко мне, и я молчу. — Представь, что в твой дом придет человек и заберет жизнь у твоего близкого! Как ты на это посмотришь?

— Я…

— Нет-нет-нет, ты представь: заберет жизнь у близкого человека…

— Я отвечу. В тот момент надо защищаться и наказывать, но… потом, со временем, я, наверное, буду способна простить, потому что… может быть, и он — чей-то сын, чей-то отец. И найдется для него другой способ наказания, кроме смерти… Если он не маньяк, а маньяков не так уж много в этом мире.

— А как определить, маньяк он или не маньяк?

— Маньяк — психически больной человек, ему все равно, кого убивать.

— А то, что он берет в руки оружие и уходит в лес?

— Это — идеология.

— И это хуже, чем быть маньяком! У маньяка только одно направление — он насилует или убивает только, допустим, стариков. А этот убивает всех подряд. Лучше быть маньяком. Если человек не понимает, когда мы говорим: давайте выберем правильную идеологию, если мы говорим правду, то послушайте нас, сядем и поговорим, все обоснования нашей правильности приведем из Корана, из сунн пророка. Но они не согласны.

— Если представить, что вас сейчас слышат все люди, находящиеся в лесу, что вы им скажете?

— Я? — как-то подозрительно мягко переспрашивает он, а потом его лицо едва заметно передергивается: — Будьте спокойны, билет на тот свет я вам обеспечу! Всем подряд.

— Это вы сейчас серьезно?

— Да.

— Написать это в интервью?

— Вот так и запишите — всем террористам и экстремистам, которые нарушают покой нашего народа… Их ждет смерть. Билет я вручу каждому лично.

— Вы меня прямо расстраиваете…

— Я просто отвечаю на ваши вопросы.

— Хорошо, я вам благодарна за искренность.

— Я не стараюсь кому-то понравиться. Но если вы спрашиваете мое мнение и вам интересно, как я делаю политику, я отвечаю, как есть.

— В Грозном открылись дома моды. Вы будете в них одеваться?

— Я буду в них одеваться, если они будут шить вещи лучше, чем те, которые мне шьют в Чечне.

— А вы что, одеваетесь в Чечне?

— Да, большая часть моей одежды сшита в Чечне.

— Но вы наверняка захотите, чтобы итальянские дизайнеры подгоняли свои модели под чеченские условия?

— Я хочу, чтобы они брали с нас пример.

— Когда закончится война?

— Где?

— В Чечне.

— Давно закончилась.

— А как же постоянные взрывы, боевики…

— А где их нет?

— В Москве, например.

— Ха-ха-ха-ха, — смеется он недобрым смехом. — Мы со своими боремся днем и ночью. У нас самая мирная рес­публика. Мы не оставляем их в покое, поэтому они и появляются. А в некоторых регионах России убийств больше, чем у нас. У нас по-другому. У нас убийства террористического характера. У нас грабежей — ноль процентов, угонов машин — ноль процентов. Теракты тоже устраним, уничтожим шайтанов — и все, салам алейкум!

— Вы меня просто потрясли своим билетом на тот свет, — говорю я.

— Почему?

— Мне кажется, к людям надо по-другому относиться.

— Я к людям хорошо отношусь. Но они — нелюди. Чего им не хватает сегодня, когда мы строимся, открываем мечети? О сегодняшней ситуации наши предки и не мечтали. Ну почему надо уходить в лес? Почему надо брать в руки автомат и убивать людей?

— А может, лучше их об этом спросить, они бы рассказали…

— Я знаю их изнутри. Я семь тысяч человек домой привел — министров обороны Ичкерии, дивизионных и бригадных генералов. Сам без оружия встречал их в горах, приводил домой, они сейчас живут со своими семьями, не воюют. Пашут, сеют, живут мирной жизнью, занимаются бизнесом. Я знаю истину. Вот пример: в Веденском районе отец погиб, мать вышла замуж, а сын обиделся на мать и ушел в лес. Но мы же не виноваты, что мать вышла замуж? И что, дать ему себя убить? Он сам инициатор. Как его остановить?

— Он просто слабый человек, который поддается чужому влиянию.

— И мы — что, должны ему давать нас убивать?! Или вам давать повод написать, что в Чечне убивают? Нет, мы их будем уничтожать, я вам это официально заявляю. Мы сейчас готовим хорошее спецмероприятие, и мы их уничтожим.

— А можно не уничтожать их семьи?

— Семьи мы и не уничтожаем. Я — один из тех, кто против зачисток. Семьям мы, наоборот, помогаем. Я их детей устраиваю на учебу. Бандит есть бандит. Но его сын и брат не виноваты в том, что он стал бандитом. У нас закон: брат за брата не отвечает.

— А почему уничтожать, а не судить? Ведь есть же суд…

— А что, мы не судим? Даже тех террористов, которые хотели себя подорвать, мы судим.

— Спасибо, — говорю я.

Кадыров вздыхает.

Фото: Сергей Максимишин для «РР»; Оксана Юшко для «РР»; Михаил Галустов

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Google truthknights@gmail.com 9 июня 2011
потрясающее интервью, спасибо Марине Ахмедовой
карина набигуллаевна алиева 24 ноября 2009
мне очень нравится Рамзан, он такой мужественный ,настоящий горец, надесь когда нибудь познакомлюсь с ним
Артур Гальцев 16 ноября 2009
Автора стоит похвалить - откровенней интервью у Кадырова не взять. Конечно посмеялся над словами про простого чеченского парня. Но с другой стороны Кадыров не воевал только в детстве, так что логика его понятна, он жесток, но иначе и быть не могло... Он управляет Чечней так как умеет и это лучше, чем война всех против всех...
Алексей М 12 ноября 2009
>>— Знаю, что вы ли… — чуть было не говорю «ликвидировали», — устранили детские дома. Почему? Спросил считающий себя культурным человеком у того, кого считал "диким азиатом". >>— Если в роду есть хотя бы один мужчина, он не должен бросать своих детей, а тем более стариков, которые всю жизнь ради них трудились. А бросить в самое трудное время детей и стариков — это не… правильно, и даже самый большой грех в этой жизни. Спокойно ответил человек дикарю реальному. Вопрос "Почему" о детских домах и домах престарелых мог задать только дикарь. Нормальный человек спросил бы: "Как вам удалось избавиться от такого позора общества как детский дом?".

Рамзан Ахматович Кадыров, президент Чечни, член бюро высшего совета «Единой России», Герой России, родился в 1976 году в селе Центорой (Чечня) в семье будущего муфтия, а затем президента Чечни Ахмата Кадырова. Сторонники ставят ему в заслугу быстрое послевоенное восстановление, подрыв социальной базы боевиков. Критики подозревают в расправах над политическими оппонентами, обвиняют в авторитарных методах руководства и массовых нарушениях прав человека.

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение