Онлайн-журнал «Русский репортер»

Птица-стройка [ 2 ]

Игорь Найденов

К удовольствию Международного олимпийского комитета подготовка Сочи к Олимпиаде-2014 движется с опережением графика. Никогда еще в новейшей истории России не затевалась стройка такого циклопического размаха. Естественно, летят щепки и пополняется список «жертв Олимпиады». Тут и экологи, и мирные жители, у которых чиновники изымают землю по несуразной цене, тут и сами чиновники, чьи олимпийские ожидания не оправдались. Корреспондент «РР» пообщался с участниками этого многоборья и понял одно: дружба здесь ни за что не победит, но компромисс неизбежен

А Герману все «нет»

— В нашей стране всего три патриота: я, Сашка-сосед и Верещагин, — говорит Вальтер Герман, председатель сочинской эстонской общины «Ээсти-айакэ». Он живет в селе Эсто-Садок, неподалеку от поселка Красная Поляна, в окрестностях которого возводят объекты так называемого горного кластера Олимпиады.

— Какой еще Верещагин?

— Из кино, он там все повторяет: «За державу обидно».

До той части «Эстонки», где живет Герман, доехать непросто. В просторечии ее зовут в стиле не то милитари, не то «криминали» — «Вторая бригада». На въезде в село, там, где бьют олимпийский тоннель № 6, нас притормозила охрана: мол, сегодня ладно — так езжайте, а через неделю это уже будет приграничная зона. На вопрос, зачем ее расширять, ответили: «Чтобы по олимпийским объектам лишние не шлялись».

Герман — человек насквозь местный: девять лет прослужил егерем в сочинском заповеднике.

— Вот, «Газпром» построил канатку, вырубил часть леса на хребте Псехако, — говорит он с запалом, — а здесь внизу пихта стала прорастать. Осенью. Я такого сроду не видел.

Не по национальности энергичный, он встает в позу мемориального Ленина — его рука указывает куда-то вверх, по направлению к Абхазии. Там, по его словам, из-за строительных работ зашевелился горный массив. Местные сообщили об этом в МЧС. Спасатели пока переваривают эту апокалиптическую информацию.

— Если в том месте еще поковырять, порода сойдет, перекроет речку Мзымту и водичка соберется вплоть до Энгельмановой поляны. А потом все рухнет. Даже аэропорт накроет. И вопрос об Олимпиаде отпадет сам собой. Я говорю всем: «Ройте в горах укрытия, делайте запасы провизии!»

— Вы это серьезно?

— Зря смеетесь, — обижается он. Хотя мы и не думали.

Между тем в голосе Вальтера Федоровича сквозит злорадство. Похоже, все-таки обидно ему. И не столько за дер­жаву и природу, сколько за себя самого. Может, потому, что через его огород передумали вести «совмещенку» — идущие рядом автомобильную и железную дороги от Адлера наверх, к Красной Поляне.

А ведь поначалу складывалось все так удачно, даже мелкобуржуазно. К Герману пришла оценочная комиссия, сообщила, что его недвижимое имущество подпадает под изъятие в госсобственность, описала его не бог весть какой дом, землю, предупредила, чтобы готовился съезжать. Он даже вещички начал паковать.

— Я мечтал: получу компенсацию за участок, куплю себе новый дом, две, нет, три квартиры в Адлере, машины, какие хочу. Эх, а надо было — хороший губоскат. Потому что вскоре ко мне снова заявились: «Мы отрежем у тебя только шесть соток». Ну, я им и ответил: «Выкупайте весь участок или идите к Евгении Марковне».

— Это кто-то из администрации?

— Это — к еб…й матери.

— Ну и как — пошли?

— Ага. Сунули мне бумажку с печатями, где написано, что если я откажусь отдавать часть, они все так у меня заберут.

Теперь тут все хотят быть усыновленными Олимпиадой — попасть под дорогу, тоннель, подъемник. Но многое зависит от случая, проекты часто меняют. Лотерея, словом.

— За ходом строительства проследить трудно, его границы все время хаотично перемещаются. И корни этого надо искать в Заявочной книге, — горячится Сурен Газарян из «Экологической вахты по Северному Кавказу», кровожадно покручивая в пальцах значок «Вегетарианский клуб». — Это же был политический документ. Его не согласовывали ни с учеными, ни с экологами. А сейчас они задним числом его корректируют. Взять ту же санно-бобслейную трассу. Планировали тянуть туда железку, вплоть до Грушевой поляны. Потом поняли, что ресурсов не хватает, — перенесли финишную точку к горнолыжному комплексу «Роза Хутор». И теперь всех убеждают: «Мы меняем проект, потому что первоначальный природе мог навредить».

Неподалеку от Эсто-Садка работают спасательные вертолеты, «кашки». Но сейчас их задача — на тросах в бадьях доставлять бетон к грейдерам и экскаваторам на вершинах гор, где строятся канатки. Одна ходка — один куб. Час работы — примерно 120 тыс. рублей. Техника попадает в горы самоходом или в разобранном виде по воздуху. Вон тот кран, кажущийся снизу насекомым, спустится только летом. Но это все равно дешевле, чем строить туда дорогу.

Вместе с Германом мы прикидываем, сколько денег может уйти на такое строительство. У нас нет калькулятора, поэтому мы путаемся в нолях. Но и без него получается «олимпийское золото».

Эстонец обиженно чешет свою упущенную выгоду в области затылка: быть одновременно патриотом и зеленым никак не выходит.

— В таком деле без обиженных не обойтись, — говорит Сергей Колесник, начальник управления строительно-монтаж­ных работ ГК «Олимпстрой», главного заказчика олимпийского строительства. Приводит в пример село Ахштырь. Стали бить там тоннель, под снос попадали 15 собственников. Но они — ни в какую: не хотим съезжать, и все. Даже жалобы в прокуратуру начали писать. А потом в село провели бетонку — и все успокоились. Раньше ведь туда шла горная дорога. По совести, не дорога — направление: двигаться по ней можно было только на ГАЗ-66. А теперь люди ездят на легковушках. В результате земельные участки выросли в цене, «попавшие под изъятие» получили в виде компенсации значительно больше денег, чем могли бы выручить на рынке. Повезло.

Отвали в будущее!

Заправляемся на единственной в здешних местах бензоколонке на солнечных батареях. Всякий местный не преминет заметить: «Инновация!»

Почти сразу за «Эстонкой» начинаются земли Красной Поляны. Постоянно натыкаемся на вывески: «Частная собственность. Проход воспрещен». Жители ворчат: «Отправишься в лес за орехами — обязательно на какой-нибудь ведомственный шлагбаум набредешь: ФСБ, прокурорских, а то и самого Лукашенко».

— Какая ситуация? Да хреновая, — кипит глава поселка Сергей Авдеев. Он только что вернулся из поездки с олимпстроевцами. — Все делается не для россиян, а чтобы доложить МОК: мы идем с опережением графика. Вот, отрапортовали, что Поляна газифицирована. Но ни один житель газа не имеет.

— Труба же есть?

— Так ее тянули в газпромовские кущи, прикрываясь газификацией поселка. Или строят водозабор на реках Бешенка и Мзымта, прокладывают магистральную сеть. А где разводящая по поселку? Мы по вечерам без воды сидим. Зато они нам больницу строят. Это у нас первый олимпийский объект. Количество коек — полторы сотни. Кончится Олимпиада — нужна она будет Поляне с населением меньше пяти тысяч? Где я возьму столько жилья для врачей?

Как неразумно устроен человек разумный! Нет у него чего-то — он об этом мечтает. А появится — говорит: «Не то!» Почему бы, скажем, не использовать эту больницу частично? Ведь в любом случае она лучше действующей, где, по словам краснополянцев, не то что лечиться — лежать страшно. Впрочем, доля здравого смысла в словах Авдеева есть: содержать медицинские хоромы придется из муниципального бюджета, а в нем известно, кто ночевал.

— И что вы собираетесь делать? — спрашиваем мы главу, мечущего молнии с яростью олимпийского бога.

— Собираемся провести референдум об отделении Красной Поляны от Сочи.

— Ух ты! Так вы — сепаратисты?

— Главное — что это работает. Вот и «Газпрому» уже дана команда к августу 2011 года газифицировать все населенные пункты Адлерского района, в том числе и нас. Думаю, что это сделают. Потому что в 2012−м здесь будут проводить международные состязания. Власти постараются избежать скандалов.

Почему-то кажется, что газ провели бы в поселок и без референдума. Тем более что об этой фронде мало кто знает. Во всяком случае, опрошенные нами сотрудники горнолыжного комплекса «Горная карусель» точно не знают. Зато там, на отметке «540», мы встретили угрюмых детей с лыжами в полной «снаряге». Это подогнали массовку для агитпроповских съемок «Первого канала».

— Какая у вас сейчас главная проблема? — спрашиваем Авдеева.

— Отсутствие уважения к людям. Взять «Газпром», — напоследок глава входит в обличительный раж. Выглядит это симпатично, как всякий смелый и, хочется верить, бескорыстный жест. — Мне только через Миллера удалось добиться, чтобы дети нашей спортшколы могли со скидкой пользоваться их подъемником. Оказалось, они только по телевизору детский спорт поддерживают. Я вот что думаю: пройдет Олимпиада, и Красная Поляна будет доступна только богатым. Это будет их… — совсем не бедный Сергей Авдеев кивает головой куда-то в направлении Краснодара, — их ответ Куршевелю.

А мы-то думали: к чему все эти растяжки по дороге из Сочи типа «Приветствуем директоров Росгосстраха»? Отчего это вдруг предолимпийские плакаты «Get away to the future» (можно перевести и так: «Отвали в будущее!» — «РР») сменились на: «В горах катались цари, в море купались секретари. Отдохнешь и ты»?

Виды Красной Поляны производят противоречивое впечатление. Дворцы соседствуют с какими-то безнадежными мазанками. Единственный клуб, он же бывшая конюшня, разваливается от ветхости. Зато рядом стоит значительный гостиничный недострой — хозяин гранату в кармане носил и подорвался насмерть. Дороги дрянные. Зато вокруг — красота. В воздухе смешиваются запахи меда и канализации. Орут петухи.

— Мы, конечно, не пропадем, — говорит Марина Бондаренко, директор краснополянской средней школы. — Жаль только наш уклад патриархальный. Но что делать, надо перестраиваться.

— Вы про олимпийские неудобства?

— Ну представьте: жила себе бабушка, не оформляя земли — она и так знала, что это ей принадлежит. А теперь ее обмеривают, требуют бумаги на собственность. Она в ужасе. Честно сказать, пока, кроме наплыва чужаков, мы ничего от Олимпиады не получили.

Директриса ведет нас в краеведческий музей. С недавних пор здесь работает отдельчик, посвященный Олимпиаде. «Сказали, чтобы был», — оправдывается наш экскурсовод. Здесь и устройство с кнопками: нажимаешь — на карте начинают светиться спортивные объекты; и телеэкран во всю стену: «Днем рождения лыжных гонок в России принято считать…» Но нам больше всего понравилась застекленная этажерка. Там на одной полке покоится «строительная защитная каска президента оргкомитета “Сочи-2014” Чернышенко Д. Н.», а на другой — как пример контрафактной продукции — упаковка для чебуреков ООО «Улыбка» с олимпийской эмблемой в правом верхнем углу.

Из нежилого в жилое

Тормозим у родника на обочине новой дороги, ведущей наверх, где по плану будет горная Олимпийская деревня. В проекте родника не было. Строители могли запросто закатать его в асфальт. Но расчистили, вымостили камнем и пустили в Мзымту.

Сергей Колесник из «Олимпстроя» всегда морщится, когда слышит вопросы об экологии:

— Экологи говорят, что Олимпиада все подряд уничтожает. А почему они не били тревогу, когда в Имеретинской бухте люди рубили, как сорняк, реликтовый древовидный папоротник? Да у нас, чтоб вы знали, всю жизнь вениками из иглицы колхидской — краснокнижного растения — тротуары подметают.

Он на удивление толково рассуждает о лапиннике, самшите и сочинской школе фитодизайна. В Сочи что ни санаторий или пансионат, то дендрарий в своем роде. Горожане неплохо разбираются в эндемиках.

— Прежде чем что-то рубить, — просвещает нас Сергей Колесник, — подрядчик заключает с лицензированной компанией договор на дендрологическое исследование. Как правило, нацпарк предлагает свою фирму, чтобы быть уверенными, что реликт не выдадут за кормовое растение. Затем результаты отправляют в Минприроды. Там бумаги подписывают — или не подписывают — и определяют перечень мероприятий по компенсаторным пересадкам. Заключительный шаг — проект освоения лесов. Так что с бухты-барахты у нас ничего не рубят.

— А у экологов сведения, что в Минприроды подписывают все подряд.

— Вы знаете, это такая категория людей — вечно недовольные. Они кричат, что мы бетонируем, спрямляем русло Мзымты, из-за этого усилятся паводки, все зальет. Откуда они взяли? Мы же используем только габионные конструкции. Смотрите, — он указывает на рабочих, копошащихся на берегу речки. Приглядевшись, мы замечаем, что они вручную укладывают один к одному камни, чтобы затем накрыть их металлической сеткой. Со временем укрепленные таким образом берега естественным образом заиливаются, а русло продолжает формироваться в обычном природном режиме: ручьям и талой воде ничто не мешает стекать в реку.

Вокруг Олимпиады сейчас ходит много слухов. Скажем, такой: из русла Мзымты строители гребут гравий. Между тем на объектах Игр щебень из речного гравия не используется. А фантазии эти нам советуют оставлять на совести местных, «которые незаконно выберут два-три КамАЗа, а когда их задержат, выдают себя за олимпийцев».

Вспомнилась бегущая строка на здешнем ТВ: «Узако­нивание самовольных строений. Перевод из нежилого в жилое и обратно».

Настоящие свиньи

Повезло нам с погодой. Вуалеобразная дымка. Солнце. С края обрыва видно далеко, пано­рамно. Хорошо, что взяли резиновые сапоги — грязь здесь какая-то особо въедливая.

Сергей Колесник раскладывает на ветру карту-простыню. Ткнет пальцем в бумагу, потом покажет на местности.

— Вот два трамплина. Проектирование не закончено. На этих вершинах вышки мобильной связи устанавливают. Там горнолыжные трассы. Фишка в том, что они все сходятся в одной зоне финиша. Для зрителей удобно, и минимизация по вырубке. Вот это — грушевый лес, а там каштанов полно. Но груш и каштанов поесть не успеешь — все свиньи сжирают. Их местные выведут весной наверх, бросят, а они осенью сами возвращаются, полудикие, зато с выводком. А в той стороне заповедник, где Путин, помните, выпускал среднеазиатских леопардов. Заповедника мы вообще не касаемся, туда попасть сложнее, чем леопарду в Кремль, — работаем только в нацпарке.

Надо обладать очень живым воображением, чтобы сложить в голове все олимпийские объекты в одно целое, представить, как оно все будет в 2014−м.

— Тут главное — спортивным федерациям угодить, — продолжает Колесник. — Не устроит склон или качество снега, скажем, федерацию лыжного фристайла — они говорят: ищите другую гору. Мы начинаем лазить по окрестностям. А если меняем что-то, самую мелочь, то только по согласованию с МОК.

— Часто меняют проекты? Допустим, по совмещенке?

— Они работают пошагово. Корректируют планы исходя из свойств породы.

— А заранее нельзя было это рассчитать?

— Конечно, к Олимпиаде надо готовиться за десятилетия. Надо было хотя бы дороги в Адлере сделать, чтобы грузы в пробках не стояли. А мы подошли к Играм как к Великой Отечественной. РЖД сюда всех бамовцев перекинули, целые строительно-монтажные поезда идут — все для фронта, все для Олимпиады! У нас ведь если не так, то никак. Хотя в Бразилии, столице летних Игр, тоже сейчас полный порожняк.

— Сергей Николаевич, местные жалуются, что их не привлекают к работе.

— Я против сочинцев ничего не имею, но что ни говори, а лучше всякой другой работы они умеют брать с туристов дензнаки за постой.

— Местный менталитет оставляет желать лучшего, — соглашается Олег Фердман, замгендиректора ОАО «УСК МОСТ», генподрядчика совмещенки. — Вон двое у столба пьяненькие сидят. Или хурму продают, дремлют. Одно из двух.

Говорят, любой сочинский ребенок мечтает работать отдыхающим — бздыхом, если на приморском наречии.

Самшит не рубится

Берем курс на первый тоннельный комплекс и рабочий поселок. На этом объекте Олег Ферд­ман и распоряжается. Он ведет нас по территории, больше похожей на образцово-показа­тель­ную часть ВДВ. Вылизанные дорожки, патрулирующая периметр охрана, типовые сборно-разборные общежития напоминают казармы. Появляется ощущение, что снова забирают в армию.

Альпийская горка. Две работницы высаживают кусты самшита в виде надписей: «Сочи-2014» и «УСК “Мост”».

— Наши экологи твердят, что строители только и могут, что вредить окружающей среде.

— Але! — взрывается Палыч, глава поселка. — У меня в очистных сооружениях почти сотня карасей плавает, лягушка и ящерица.

Олег Фердман реагирует хоть и спокойнее, но все одно сквозь зубы:

— Посмотрите, какая у нас громоздкая техника. На вертолете ведь не опустишь буровую. Горнопроходческий комплекс вообще на самолете «Руслан» сюда перекидывали — негабарит. Так что при всем желании не обойтись без экологических потерь. Где получается — минимизируем ущерб. Недавно, к примеру, в РЖД решили пустить эстакаду над массивом самшита, который поначалу хотели вырубить. А это, между прочим, ведет к удорожанию проекта на 183 миллиона рублей.

В рабочем поселке проживает более тысячи человек. Шторы в общежитиях всегда опущены: мостовики и тоннельщики трудятся по скользящему графику, поэтому кто-то спит и днем. Двухъярусные кровати, кондиционеры. В холле плазменный телевизор. Так, конечно, работать можно.

В столовой мы разговорились с поварихой Татьяной. Она местная. Работала в санатории. Устроилась сюда по объявлению. Говорит, что в зарплате выиграла вдвое. На пьяную продавщицу хурмы она не похожа.

Заезжаем в железнодорожный тоннель, соединяющий Адлер с Красной Поляной. Нам предстоит преодолеть около километра: столько пока пробито. Слово за слово выясняется, что для нас сделали исключение и остановили проходку. Такой привилегии удостаивалась только делегация МОК. Нас охватывает чувство вины: а вдруг из-за этих десяти минут простоя Россия не сможет к сроку подготовиться к Олимпиаде?!

Подчинимся, но прямо

Возвращаемся в Большой Сочи — место ударной капиталистической стройки. В минувшем курортном сезоне в Сочи отмечался недоезд: отдыхающих было почти на треть меньше обычного, а проводники в поездах советовали отдыхающим слезать в Геленджике. Зато Абхазия была забита туристами — республику посетили более полутора миллионов человек. Так что сочинцы недоброжелательно глядят в сторону соседей.

— Странно слушать бравые отчеты о подготовке к Олимпиаде, в то время как жителям Сочи от этого одни убытки, — кипятится зампред сочинского горсобрания Влади­слав Фунтяков. Мы выловили его среди плавленых сырков и массажных принадлежностей на открытии форума «Сочи — гостеприимный курорт». — Мы рассчитывали, что к нам придут подрядные организации, встанут здесь на налоговый учет, деньги будут оставаться в городе. Но налоги уходят куда угодно, только не в сочинский бюджет.

— А вы, значит, рассчитывали расходы исходя из дополнительных инвестиций и налогов?

— В целом да. Поэтому в 2009 году пришлось дважды секвестировать бюджет.

— Выход есть?

— Сочи должен стать федеральным городом с прямым подчинением Москве, — продолжает гнуть свое депутат.

Как выпукло все-таки проявляет себя тяга к экономическому сепаратизму! От сочинца часто можно услышать: «Там у вас, в России». Это, вообще говоря, особенность всех населенных пунктов, имеющих постоянный — как правило, природного происхождения — источник дохода. У Красной Поляны это — снег, а у Адлера — море. Интересно, когда же Мацеста начнет добиваться особого статуса, ведь у нее есть лечебная грязь?

Тем временем в «Олимпстрое» царит противоположная — восторженная — атмосфера:

— Представляете, в Адлерском районе Сочи будет электростанция мощностью 360 мегаватт! При потребности всего города — 480. А ведь до этого мы электроэнергию все время клянчили на стороне. А еще планируется протянуть по дну моря газопровод Джубга — Лазаревское — Сочи. Построить очистные сооружения, которых здесь отродясь не было.

— Россия рассуждает так: почему это наши налоги должны идти одному только Сочи?

— А Джубгинская ТЭС, это больше 180 километров от 

Сочи, — для кого она строится? Да, частично она обеспечит потребности Олимпиады. Но в целом рассчитана на нужды края и региона.

«Фигурку» — в Саратов

Мы медленно едем. Вернее, быстро стоим. На объездной дороге, которая, как обещали, выправит дорожную ситуацию. Ее уже построили, но положение это пока не исправило: слишком много понаехало строительной техники.

В приморской зоне Имеретинской низменности, или в бухте, если по-простому, располагается прибрежный кластер Игр-2014. Здесь строится Олимпийский парк.

Подъезжаем — в нос бьет запах сероводорода. Надежды, что это кто-то в нашей машине позволил себе отступить от этикета, рассеиваются быстро. Мы видим, как небольшой японский экскаватор никак не может вытянуть свой ковш из земляной жижи. Низменность образована наносами, часть расположена на торфяниках, и, как говорят местные, если бы не дренажная система в виде канав и насосная станция, Имеретинка давно уже утонула бы.

Въезжаем в Олимпийский парк через пропускной пункт. Строго зыркающие охранники требуют у нас всевозможные пропуска. Далеко не каждый их устраивает. Ощущение сверхрежимного объекта усиливают мобильные досмотровые комплексы, проверяющие грузы с помощью телескопического оборудования и анализатора запахов.

Большая ледовая арена — один из объектов Олимпийского парка. Здесь едва ли не всем руководит начальник участка ГК «Олимпстрой» Мурат Ахмадиев.

Для начала он ведет нас к карте. Его речь изобилует спецтерминами. Впрочем, доступными пониманию.

— У меня сейчас идет большой бетон. Здесь армируем, — начальник участка не говорит — кирпичи кладет. — Идем с опережением. Вот крытый конькобежный центр. В центре площадь награждения, Медаль-плаза. Как и было сказано в Заявочной книге — нашей библии.

— Какая же это библия, если вначале в ней все объекты парка были капитальными, а затем три стали сборно-разборными?

— Заявочная книга не диктует формат сооружения. — Мурат не из тех, кто боится ляпнуть лишнего. — Мы помозговали и решили, что переход на сборно-разборные проекты выгоден во всех смыслах. Снизится нагрузка на грунт — это очень важно для территории, где крупные объекты расположены предельно компактно. Кроме того, олимпийским наследием после Игр смогут пользоваться не только сочинцы, но и жители других регионов. Арена для керлинга отправится в Ростов, малая ледовая для хоккея с шайбой — в Нижний Новгород, «фигурка» — в Саратов. Разве у Саратовской области нашлись бы деньги на такое строительство?

Впрочем, говорить о месте прописки этих сооружений рано. Возможно, среди российских городов устроят конкурс.

С Муратом согласен и Тимур Маджидов, директор сочинского филиала компании «Ингеоком», возводящей Центральный стадион вместимостью 40 тысяч зрителей и «фигурку»:

— Да, конструктив зданий поменялся. Но стоимость осталась в рамках контракта, за пределы которого мы обещали председателю правительства не вылезать.

— Для России сборно-разборные объекты — вещь новая?

— Похожих реализованных проектов всего два — в Лондоне и в ЮАР. Но и там их еще никто не разбирал.

Почему люди писают в море

Мы бежим, прижимая к макушкам белые начальнические каски, едва поспевая за Муратом — здесь передвигаться шагом не принято.

— Мурат, местные возмущаются: как можно строить на болоте?

— А Голландия? — как будто нарочно из кустов эдаким желтым роялем выезжает погрузчик с надписью New Holland. — Или те же «Лужники» в Москве. Это же копия. Там отсыпка была метра четыре высотой.

— А Питер? — вторит ингеокомовец Маджидов. — Там грунт хуже, мы делали изыскания. Ничего, строят.

— А еще говорят, так торопились, что сначала строить начали, а потом уже занялись изысканиями. Поэтому здесь все утонет.

Возмущенный Мурат сначала даже не хочет парировать такую глупость. Но природная вежливость берет свое:

— Да Имеретинка изучена вдоль и поперек. Каждый проектировщик, подрядчик — все провели инженерно-геоло­ги­ческие изыскания на своих участках. Проект-то какой: лучше семь раз отмерить, чем потом тебе голову отрежут!

— Тогда откуда у людей столько страхов?

— Люди отвыкли доверять государству. Их можно понять: жили здесь десятилетиями без света, газа и воды. А единственную дорогу — и ту засыпáло песком после каждого приличного февральского шторма.

Мы пускаемся в рассуждения о привлекательности конспирологических мотивов для массового сознания. Мол, люди насмотрятся фильмов вроде «Армагеддона» или «2012», вот им и лезет в голову всякая чертовщина.

Мурат смеется в развитие темы:

— Меня в Ростовской области гаишник останавливает, видит по документам, что я из «Олимпстроя», и спрашивает: «А правда, что из-за новых тоннелей на Красную Поляну в Имеретинке стало холоднее?»

— А ведь действительно ходят такие разговоры.

— Ну и как ты ему объяснишь, что надо целый горный массив снести, чтобы в климате произошли заметные изменения? Потому-то люди и писают в море, что там все равно все рассосется.

Турок плюс Средняя Азия

Начальник участка надевает очки: «Без них меня подчиненные не узнают». По-обезьяньи ловко взбирается на верхнюю точку конструкции. С моей колокольни, здесь нет ничего привлекательного. А для Мурата и ингеокомовца Маджидова — красота.

— Так нужна нам Олимпиада или нет? — спрашиваем мы Тимура.

— Нужна-нужна. Особенно для региона. Здесь люди поколениями привыкли работать только на сферу услуг. В лучшем случае отделывали дачи. А сейчас — стадионы. Сюда пришли крупные компании.

— Как пришли, так и уйдут.

— Но те, кто на них поработал, останутся. Их менталитет уже ломается.

— Так местных же на работу не берут.

— Не знаю, где как, а у нас их — половина. Административный персонал, итээровцы.

Со всей России сюда едут. Депрессивные Дагестан, Осетия: строить — не воровать, заметьте. Не забудьте про поставщиков. Из-за Олимпиады к ним уже предъявляют совсем другие требования по качеству.

— А вот моя первая плита перекрытия, — Мурат с нежностью смотрит на кусок железобетона. Потом показывает свою вотчину: — Там «Мостовик» работает — русские. А там — Средняя Азия. Вон они стоят вполгибели.

Я вижу, как полсотни смуглян в синих комбезах, ползая по бетону, вяжут арматуру. И даже ночь не станет для них помехой. Для этого существуют бестеневые фонари.

Таджиков и узбеков, работающих на Олимпиаду за 10 тысяч рублей в месяц, кокетливо именуют здесь «привлеченными». Любопытно, насколько дороже вышли бы Игры, не будь у нас под южным боком таких неприхотливых соседей.

— Это пахари настоящие. Я их даже зауважал, — Мурат глядит на муравьев-рабочих, пытаясь изобразить некий респект: — Но их надо вот так держать, — показывает сжатый кулак: — А еще лучше — поставить над ними начальником турка. Турок плюс Средняя Азия — симбиоз наивысшей эффективности. Это я вам говорю, Мурат из Сарапула.

Иваново горе

Идем к дому 107 по Нижнеимеретинской улице. По планам олимпийского строительства его, как и многие соседские, должны снести, а жильцов отправить в местечко Некрасовское неподалеку отсюда.

Хозяин, старовер Иван Федотович Тереутов, борода веником, — один из «трех Иванов», здешних моральных авторитетов, — встречает нас у калитки. В дом не зовет. Еще года полтора назад он был разговорчив и резок. Клялся, что никогда не покинет землю предков. Сейчас он немногословен и уклончив. Перемена в его поведении объясняется просто: он согласился на переезд в Некрасовское с условием, что ему по рыночной стоимости компенсируют разницу в размерах участков — сейчас у него 18 соток, в Некрасовском будет 8. Однако с деньгами приключилась странная история. В марте, по его словам, он подписал предварительное соглашение, по которому сотка его земли оценивалась примерно в $70 тыс. А нынче ему предлагают почти втрое меньше.

— Почему так?

— Оценщики были «левые». Но такую землю разве можно покупать за 25 тысяч?! Здесь земля ухоженная. А в Некрасовку смесь из гравия с песком привозят, — Иван Федотович, в трениках с надутыми коленками и в несвежей, распахнутой на груди рубахе, лихо, как потомственный миллионщик, умножает сотки на тысячи долларов.

Еще один Иван — Стольников, тоже борода, оказывается приветливее, сажает за стол.

— Перепелки пропали! — делает попытку экологического причитания Иван Андреевич. Получается у него плохо, потому что сегодня очередной православный праздник, и он уже принял на грудь.

У него, былого отказника, та же претензия: урезали компенсацию. А как и что считали, не знает. Поехали было с сыном в мэрию выяснить, но посидели-посидели в приемной — никто к ним не вышел, так и ушли несолоно хлебавши.

— Раньше, — бухтит бухтянин, — пока наших подписей в договоре не было, каждую субботу сюда начальники приезжали. Теперь — только прораб. Говорят нам так: не устраивает цена — подавайте в суд.

Похоже, власти староверов слегка «развели». А как по-дру­го­му их сдвинуть с насиженных мест? Община в 130 домов — это вам не женская команда по керлингу. Неровен час, иконы какие-нибудь понесли бы по улицам в сторону ООН.

Потакать, как и было сказано

Направляемся в Некрасовское. Это примерно в кило­метре-двух от того места, где сейчас живут «попавшие под изъятие». Всего здесь на одиннадцати гектарах планируют возвести 112 коттеджей. Проекты — от 56 квадратов, участки — по 8 соток. Основная часть строений уже готова к сдаче. Большинство собственников подписали предварительные соглашения. Похожий поселок проектируют на землях развалившегося совхоза «Россия» для жителей других улиц, в том числе Таврической.

Почти все некрасовские коттеджи выполнены по индивидуальным проектам.

Георгий Иващенко здесь главный переговорщик «Олимпстроя» с бухтянами. Видок у него мало сказать измученный — в глазах тоска смертная.

— Что, граждане мозг ломают?

— Не то слово, — с трудом сдерживает себя строитель. — Мы предоставляем им прайсы, показываем образцы продукции, которую можем купить исходя из сметной стоимости. Они выбирают планировку, материалы, колеровку стен. Словом, облизываем их. Ну, они и пользуются. Сегодня они хотят в душевую розовый кафель, завтра — уже голубой. Видите дом? Там семья интересная такая: бабушка и два сына. Она говорит: «У меня один ребенок нормальный, а другой не очень. Сделайте тому, который не очень, отдельный вход».

— Сделали?

— Вон две двери коричневые на фасаде. А по проекту была одна, — не глядя, показывает строитель-переговорщик. Похоже, эти двери у него в печенках сидят: — Но ничего не поделаешь — сказано: во всем потакать. Хотя кочевряжиться им не с чего. Посмотрели бы лучше, как в Сочи люди в бараках сидят.

Коттеджи — аккуратно отделанные, яркие — производят неуловимо импортное впечатление. Но оказывается, все проекты наши. Правда, технология еще 1980−х годов, зато успешно применена на Камчатке.

Валокординовые слезы

— Переселенцам предложили: хотите остаться в Имеретинке — тогда вам придется подвинуться на километр, — вспоминает Дмитрий Нездоровин из «Олимпстроя»: — Вот они и стали чесать репы: как бы так сделать, чтобы и в новое жилье вселиться, и еще деньжата «на жисть» остались.

Вначале до валокордина и слез доходило. Как-то организовали встречу в школе. Вместо двадцати человек пришли четыреста. Дмитрий думал, его порвут на части. Они все требовали ответа: почему одних позвали, а других — нет. А олимпстроевцы просто отсчитали по порядку два десятка домов и пригласили их владельцев.

— Так что вы думаете, — восклицает Дмитрий, — этих приглашенных остальные чуть ли не возненавидели, подозревая их в сговоре с нами. Но ничего страшного. Люди как фрукты — они созреть должны. Я вас уверяю: как только первые вселятся, за ними все пойдут.

— Люди вообще жалуются, что мало информации о том, как строительство олимпийских объектов скажется на них. Среди бухтян пошли разговоры, что за сотку будут давать уже всего 300 тысяч рублей.

— Вот когда у кого-нибудь конкретного выкупят, тогда можно будет говорить о стоимости.

— Мы просто хотим понять уровень цен.

— Ну, это же не рынок, не агентство недвижимости.

— Как это не рынок? А что же? Разве расчеты ведутся, не согласуясь с конъюнктурой?

— По рыночной стоимости это бы вообще стоило копейки. У них только одно преимущество: близость моря. Я не уверен, что они на свободном рынке и в таких объемах могли бы реализовывать свое жилье на условиях, которые мы им предлагаем сейчас. А давать им по два миллиона долларов только за то, что они — хорошие парни, никто не будет.

— Но они-то уже видят себя богачами.

— Придется притормозить. А то я помню эти разговоры. Например, бухтянин — олимпстроевцу: «Не знаешь, сколько “бентли” подержанный стоит?» — «Тебе зачем?» — «На Поляну свадьбы и Москву катать».

На подъезде к новому, еще не открытому Адлерскому аэропорту идет строительство железнодорожной ветки — чтобы гости Олимпиады могли, приземлившись, тут же пересесть на поезд и без особых усилий добраться хоть в Большой Сочи, хоть на Красную Поляну. В воздухе висит оглушающая пылища. Не обращая внимания на стройку, на возводимый к Играм орнитопарк и как бы даже поплевывая на них, плывет в сторону моря большекрылая стая. Цапли, кажется.

— Не понравилась мне Москва: шумно, грязно, — кричит в мобильник крупнотелая дама. Она только что прилетела на самолете, принятом диспетчерами в тестовом режиме, поэтому еще полна авиационных впечатлений: — Хорошо все-таки вернуться в родные пернаты.

Фотографии: Юрий Иващенко для «РР»