Врачи прилетели

статья // №4 (132), 4 февраля 2010

Российские врачи МЧС и Всероссийского центра медицины катастроф — это такие бэтмены, которые летают по всему свету и спасают людей. Грязные и уставшие, они, подобно доктору Айболиту, приходят на помощь всем нуждающимся в любой точке земного шара. Они не всегда такие же добрые, но зато с мифическими персонажами их роднит еще одно качество: это настоящие фанаты своего дела. И даже, пожалуй, фанатики. Корреспондент «РР» смертельно устал от Гаити гораздо быстрее, чем они

— Оружие не выдаем, — инструктирует нас спасатель. — Потому что у нас его нету. Если что — кричите. Это привлечет нас и отпугнет их.

Русский лагерь разбит на окраине Порт-о-Пренса, в относительно престижном пригороде. Здесь меньше людей и поэтому спокойнее, чем в «даунтауне» или таком одиозном местечке, как Cité Soleil, где и до землетрясения богачом считался тот, у кого жилище не из бумаги, а из фанеры. Для дислокации госпиталя выбрана бывшая Академия государственного права (не совсем понятно, куда потом исчезают все эти академики, с учетом того, что государства в Гаити как такового нет). Здесь относительно зеленая территория, одноэтажные корпуса, в которых мы не рискуем спать из-за опасения новых подземных толчков, не используемый лет двадцать бассейн, баскетбольные корзины, а главное — высокий забор, который дает нам чувство относительной безопасности. В некоторых местах забор совсем обвалился, теперь там колючая проволока. По территории бродят петухи и одинокий грустный бык. Бодать ему некого.

Дежурства проходят более-менее спокойно и даже с небольшой дозой алкоголя для храбрости, как будто это и не дежурство, а просто затянувшаяся до утра вечеринка. Время от времени откуда-то из темноты выныривают подозрительные рожи с помповыми ружьями или винтовками. Мы успокаиваем себя, что это, мол, охрана академии.

— Problems? — спрашивает невидимый в тропической ночи негр. В темноте светятся только грязно-белая рубашка и помповое ружье с обгрызенным ногтем на курке. Кажется, наша главная проблема — это как раз охранник. Но мы говорим «ноу», и он ныряет обратно куда-то в свой вудуистский ад.

Развалины Порт-о-Пренса

Вот оно, настоящее Гаити… Бродят тощие коровы, как в Индии. Тощие, как в Африке, негры штурмуют местные маршрутки — тап-тапы. Это пикапы с открытым кузовом, больше похожие на фермерскую машину для перевозки скота: климат позволяет, да и пассажиров, когда нет стен, можно набить побольше. Тап-тапы разрисованы наивной и яркой живописью — изображениями Иисуса Христа, Девы Марии и Барака Обамы, тех, с кем рядовой гаитянин связывает надежду на чудо и улучшение своей горемычной судьбы.

Сажусь в один из тап-тапов, на правах белого занимаю «блатное» место рядом с водителем. Правда, оно и стоит дороже — два американских доллара. Центральная улица Порт-о-Пренса — два ряда развалин с кучами гниющего мусора, над которыми красуются издевательски яркие рекламы какого-то «Супербанка». По мусору целый день бродят толпы местных, они что-то продают и куда-то спешат по каким-то будто бы существующим делам. Хотя какие могут быть дела у безработных, кроме того чтобы поскорее занять очередь за гуманитарной помощью?

Сегодня главная улица перекрыта американцами: перед их посольством (оно стоит в самом центре города, на том почетном месте, которое в центре российских городов обычно занимает местная администрация) скопилось слишком много гаитян, молящих об убежище. Тап-тап съезжает с главной улицы в сторону, на пыльную грунтовку, вдоль которой раскинуты огромные лагеря из линялых, рваных, грязных палаток. Одна палатка — одна семья. Одна семья — десять детей. А дети везде дети: они носятся по лагерю, тратя свое счастливое детство на игры со сдувшимся шариком и осколками какой-то посуды.

— Эти люди остались без жилья после землетрясения? — спрашиваю я у водителя.

— Нет, они всегда здесь жили, — смеется тот. Сам он живет в нормальном доме, и это дает ему право на пелевинский «вау-эффект».

С черепашьей скоростью маршрутка приближается к относительно благополучному даунтауну. Вернее, бывшему благополучным до землетрясения. Этот район пострадал больше всего: в бедных просто нечему было рушиться. Даунтаун же в одночасье превратился в огромное братское кладбище. Оказалось, что бетон, из которого строили двухэтажные дома для местных ипотечников, никуда не годился: спасатели потом ломали его обыкновенными кувалдами.

Гаити в одну минуту лишилось своего среднего класса, который является основой любого общества, даже такого условного, как гаитянское. Сейчас Порт-о-Пренс окутывает тошнотворный запах гниющих тел: живых из-под завалов худо-бедно вытащили и развезли по госпиталям, трупы же извлекать практически некому.

Но прохожие на трупы внимания не обращают, их больше занимают сами завалы: там можно поживиться чем-нибудь интересным. Кажется, сюда собрались все 400 тысяч обитателей трущоб проклятого Cité Soleil — землетрясение дало им шанс прибарахлиться и позлорадствовать над своими некогда более удачливыми соотечественниками, погребенными под развалинами.

Вот один из оборванцев тащит чудом уцелевший унитаз. У него-то самого дома ни водопровода, ни канализации отродясь не было, но толчок можно кому-нибудь загнать или поменять на еду. Однако этим амбициозным планам сбыться не суждено: сзади к мародеру подбегают еще двое. Один тянет добычу на себя, второй бьет ее хозяина палкой по спине, тот падает, тут же вскакивает, и начинается драка. Впрочем, дерутся вовсе не из-за унитаза: просто накопились злость на жизнь и усталость от безысходности. Усталость от беспощадного солнца Порт-о-Пренса.

Кости, раны, бинты

— Мне всю ночь операции снились: кости, раны, бинты, — пересказывает кто-то из медсестер свой сон, который уже не может испортить ничей аппетит.

— А мне уже давно ничего не снится.

Доктора выползают из своих носилок, собираются, перешучиваются.

Живем мы в палатках и специальных надувных модулях. В них же оборудованы столовая и палаты госпиталя. Ставится генератор, в него заливается бензин. Дергаешь за ручку, генератор заводится, подает ток на насос — и через минуту модуль готов. Правда, над лагерем постоянно, 24 часа в сутки, стоит гул генераторов. А раз в полчаса со страшным свистом включается насос, чтобы поддуть палатку: модули снабжены специальными датчиками, которые замеряют уровень давления в помещении.

В лагере есть тень и ветерок, в одноэтажных корпусах — душ без горячей воды и засранные унитазы. Врачи говорят, что условия здесь лучшие из тех, в которых им доводилось работать.

— В Индонезии нас поставили на каком-то поле, где паслись коровы, — вспоминает медсестра Галина. — Только госпиталь установили — прошел ливень. Госпиталь, правда, не утонул, только модули поплыли — как мы шутим, гондонный флот не тонет. Зато поле превратилось в болото, по которому плавало коровье дерьмо. Запах специфический. И так две недели. А менять место нельзя, отцы-командиры сказали: «Стоим здесь» — значит, здесь. А еще показали гору, на которой развевался какой-то флаг, и сказали: «Туда не ходите, там повстанцы». А вообще, конечно, надоело бомжевать. Вернусь — уволюсь на хер из нашей «катастрофы медицины».

Про Галю говорят, что она каждый раз грозится уволиться. Но, конечно, не увольняется.

Работу врачей обеспечивает команда инженеров. Еще есть повара. Нет только грузчиков. «И нянечек, которые бы медицинскую форму стирали», — шутят врачи. Приходится самим.

— Наш госпиталь — единственный такой в мире, — говорит 68−летний инженер Николай Герциг, похожий на экс-премьера Примакова. — Нет, я серьезно. Мы на многих соревнованиях были — остальные нервно курят в стороне. Посмотришь на каких-нибудь американцев — да шапито полное, Черкизон, палатки, как у рыбаков. У нас же все модули аккуратные. А главное — лагерь приводится в полную готовность за 42 минуты и можно принимать пациентов. Иностранцы не верили, по часам засекали. И внутри тепло, можем в мороз работать.

Спим мы в медицинских носилках, подстелив на них матрасик. На ночь назначаются дежурные, которые сменяются каждые два часа.

Ночью кусаются комары и муравьи, ползают огромные волосатые пауки, приходят погрызть наши консервы тощие собаки. Но самого страшного зверя — человека, к счастью, не видно. Хотя где-то неподалеку всю ночь слышна стрельба и барражируют вертолеты.

Зато утром нас будят идиллические крики петухов. Поматерившсь в их адрес, мы встречаемся в модуле-столовой. Кормят хорошо. На кухне работают сразу три человека, и обычно есть даже выбор: овсяная каша, оставшаяся от ужина картошка с мясом или оставшееся от обеда харчо.

По госпиталю круглые сутки бродят не только пациенты, но и какие-то во всех смыслах темные личности: прознав, что здесь бесплатно лечат и может перепасть немного воды или даже еды, сюда стекаются бездельники со всей округи.

— Give me вОды, give me вОды, — с ударением на первый слог галдят детишки.

Потом появляется беременная женщина. У нее ничего не болит, она просто очень голодная.

— I am very hungry. Give me something, — смотрит она на меня каким-то отсутствующим, зомбированным взглядом. Удивительно, но малообразованные в общем гаитяне могут объясняться на многих языках — родном французском, английском, испанском. Особенно хорошо это у них получается, когда надо что-нибудь попросить.

Но давать ничего нельзя — еды немного, на всех не хватит. А если накормить одну, завтра здесь будет целая очередь из беременных женщин.

«О чем же ты думала, когда беременела? ООН же тратит миллионы на бесплатные презервативы для вас — чего вам еще надо?» — хочется хоть чем-то оправдать накопившуюся беспомощную злость, необходимость все время говорить «нет» в ответ на самые простые просьбы. Но когда голодная беременная женщина смотрит тебе в глаза, эмоции берут верх и язык как-то не поворачивается.

— Я очень голодный. У меня нет работы, — с интонацией угнетенного негра из советской «Международной панорамы» говорит огромный человек, подловивший меня где-то на задворках нашего лагеря. — Может быть, ты можешь мне помочь: дай мне работу или поесть.

Кроме попрошаек в лагере постоянно появляется множество хорошо одетых, хорошо говорящих на нескольких европейских языках гаитян. Они предлагают себя в качестве переводчиков. Но вот что бросается в глаза: кем бы ни был очередной гость из числа местных жителей — умирающим от голода оборванцем или относительно благополучным местным яппи, — с его лица не сходит искренняя улыбка. Вот ведь чудо — здесь никто не теряет оптимизма и веселого расположения духа.

Спина + все болит

Первые дни госпиталь принимает в основном тяжелых пострадавших из разных районов Порт-о-Пренса: кого-то привозят спасатели, кого-то — родственники. Но постепенно процент настоящих больных падает, местные жители начинают приходить со своими старыми болячками или просто провериться на всякий случай. Медицина в Гаити очень дорогая, и возможность лишний раз показаться врачам никто не упустит. Миссия российских врачей из помощи жертвам землетрясения превращалась просто в гуманитарную помощь несчастным по жизни гаитянам.

Они целый день стоят на жаре, чтобы попасть в приемное отделение, оказавшись внутри, что-то объясняют врачам через переводчика — гаитянина Мишу, в лучшие для страны годы учившегося в Москве, в институте имени Патриса Лумумбы. Некоторым перевязку делают прямо на рецепции, других отправляют по модулям — в терапию, педиатрию или перевязочную.

«Спина + все болит», — пишет сотрудник регистратуры на клочке бумаги что-то вроде направления.

Почти все спасатели, которые были заняты разбором завалов, уже вернулись в Россию. Только высокого блондина Зуфара оставили в лагере: у него фельдшерское образование — до поступления на службу в МЧС он работал на «скорой помощи».

— Чтобы выбрать, кому остаться, тянули короткую спичку, — объясняет Зуфар, почему выбор пал именно на него.

— А если кто-то сам хотел остаться?

— Все хотели. А если кто-то не хотел, то мог не тянуть. Но таких не было.

Сейчас Зуфар делает перевязку статной негритянке Нивели Дорсе.

— Вот эту рану мы больше закрывать не будем, она зажила, — объясняет Зуфар на русском языке, и Дорсе согласно кивает. — А вот эту еще надо полечить.

Зуфар накладывает бинт, а потом говорит переводчику: «Скажи ей, чтобы пришла через два дня».

— Вот ради этого и работаем, — почему-то решает объяснить мне еще один спасатель Алексей. Он разматывает бинты на ноге женщины, которая приходит на перевязку уже пятый или шестой раз. Под повязкой оказывается что-то страшное: все красное, видно мышцы и какие-то волдыри. На рану тут же садятся мухи. Но Алексей доволен:

— Уже заживать начала. А когда пришла, были одни лохмотья. Наши пересадили ей кожу с колена, уже принялась. Знаешь, какой кайф, когда видишь свою работу, — и Алексей, как настоящий художник, накладывает на рану щедрые мазки зеленки.

В кабинете травматологии занимаются девочкой десяти лет с переломом ключицы. Девочку раздевают и ставят возле свинцового щита, замотанного черным полиэтиленом. Потом на пациентку наводят специальный рентгеновский аппарат, похожий на большую настольную лампу. Через пять минут снимок готов.

— Такого аппарата ни в одном лагере нет, — хвастается травматолог высшей категории Сергей Созинов. — Приезжали израильтяне, очень завидовали. Правда, евреям для полевых госпиталей он и не нужен, у них страна маленькая, из любой точки можно за час-полтора доставить человека в хорошую больницу. А вообще со времен Пирогова концепция военно-полевой медицины несильно изменилась. Появились только новые средства — антибиотики, такие вот аппараты, гипс.

Главная проблема, говорит главврач госпиталя Александр Иванюсь, в том, что врачам попросту некуда девать прооперированных больных:

— По-хорошему их сразу надо отправлять в стационар. Травмы тяжелые, климат такой, что все гниет, в общем, нужен уход, перевязки, обмывание. Но стационаров нет. Обычно их сразу разворачивает ООН, а в этот раз почему-то этого не делает. Почему — не понимаю. Американцы обещали подогнать плавучий госпиталь на тысячу коек, даже приезжали смотреть, куда вертолет можно посадить, чтобы больных вывозить. А потом пропали куда-то, про госпиталь этот я больше не слышал.

В общем, врачам приходится делать то, чего делать нельзя, — отпускать больных по домам, назначая дату, когда надо прийти в следующий раз. Некоторым, правда, идти некуда, и они ждут «следующего раза» прямо на лужайке у госпиталя, развалившись под навесами. Жрать им тоже нечего.

В госпитале оставляют только нескольких особо тяжелых пациентов. Двухлетнюю девочку Джулию, потерявшую в катастрофе мать, — несколько дней назад отсюда уже выписали ее четырехлетнего брата Джеффри. Отец их где-то на заработках, не то в Америке, не то в Доминикане — родственники даже не знают точно, и после землетрясения он пока себя никак не проявил. Трое суток детишки провели в завалах, и теперь у них «краш-синдром» — синдром длительного сдавливания. У Джулии частично отмерли мышцы на левой ноге и ткани на лице — на всю жизнь останутся отметины, а нога будет обезображена шрамом. Вместе с детьми под обломками дома обнаружили и их мать. Ей досталось больше всех: она была еще жива, но уже началась гангрена. Как только ее освободили из-под завалов, мертвые ткани начали отравление всего организма. Почки не справлялись, и прямо в госпитале она умерла. К счастью, остался ее кузен, который забрал детей к себе.

Еще одна пациентка — трехмесячная девочка Доэста с переломом ноги. Крошечная конечность подвешена на растяжке. И семилетняя Эммануэль, которой уже ампутировали ногу.

— Мама, мама, больно! — плачет она, а через минуту уже смеется, глядя, как та развлекает ее воздушным шариком.

— Мы могли бы, конечно, оставить у себя хоть пятьдесят человек, хоть сто, но тогда бы пришлось заниматься только ими, — терпеливо объясняет главврач Иванюсь, заочно злой на невидимых ооновцев и американцев.

Диагноз: голод

Еще один модуль — педиатрическое отделение. Здесь ведут прием две добрых тетушки — Нелли и Ирина.

— Все время болит живот, пускает газы, — через переводчика объясняет мама худого, как смерть, мальчика по имени Жомен. — А еще кашляет.

— Возьмите активированный уголь. Пить по две таблетки три раза в день. А вот эту растолочь и растворить в горячей воде.

Переводчик что-то помечает на упаковке. Но надежды, что молодая мама все запомнит правильно, никакой — скорее всего, просто заставит мальчика выпить все таблетки сразу.

Приходит еще одна женщина, с младенцем.

— Все болит у него, — говорит она по-французски.

— А как вы догадались, что все болит? Он же не разговаривает, — спрашивает педиатр.

— А он все время плачет.

— Может, голодный? Может, просто покормить его?

Мама молчит. Кормить, видимо, особо нечем. Для таких случаев у врачей есть специальное отделение. Гордость эмчеэсовского госпиталя — модуль психологической помощи.

— Обычно на месте аварии вроде бы не до психологии: надо оказать первую помощь тяжело травмированным, — немного обиженно говорит сотрудница кабинета Ирина Елисеева. — Но давно уже наукой доказано: психологическое состояние пострадавших в чрезвычайных ситуациях очень важно. Оно влияет даже на заживление ран.

Ира дает мне специальные очки и наушники, подключенные к агрегату, напоминающему системный блок компьютера.

— Вам сегодня еще работать или будете отдыхать? — уточняет она, какую программу включить.

— Работать. Пойду смотреть, как негров режут. — Последние слова у меня срываются непроизвольно. Похоже, мне уже и правда необходима психологическая помощь.

— Ну, тогда включу вам программу для творческой активности.

В очках начинают мигать разноцветные огоньки. Смотреть на них надо закрыв веки — тогда огоньки мягко воздействуют на сетчатку. В ушах звучит музыка, раздаются человеческие голоса, квакают лягушки. Ирина начинает специальный, так называемый пульсационный, массаж — мягко кладет руки мне на плечи, начинает перемещать их по спине. Мне становится спокойно и радостно.

Массаж заканчивается. Уходить не хочется. Хочется остаться в этом уютном мирке, где волны, лягушки и теплые руки Ирины. Возвращаться в безумный мир Гаити нет никакого желания.

Ирина показывает мне рисунки детей. Почти на всех изображен дом, которого у большинства теперь больше нет.

— Рисунки у них очень яркие. Это свидетельствует о том, что яркое восприятие мира осталось, они не в подавленном состоянии, — констатирует психолог. — Но вот уровень развития… Если наш ребенок в 4–5 лет может нарисовать человечка, то тут — только схематично. Многие ни разу не видели игрушек и кукол — им даешь игрушку, а они просто не знают, что с ней делать. Грамоте не обучены. Зато у них нет никаких табу на изображение половых признаков: для них это естественно, никаких запретов.

— А до землетрясения какое у них было психологическое состояние? Они понимают, что живут катастрофически бедно?

— Я бы не сказала, что жители Гаити отличаются крепким психологическим здоровьем. Хотя, с другой стороны, то же самое можно сказать и о наших родных россиянах. Здесь почти все, кто обладает хоть каким-то уровнем развития, хотят уехать — в Доминикану, Европу или США. Как у нас — в Москву.

Бар «У хомячка»

По вечерам регистратура превращается в бар «У хомячка»: врачи где-то достают местное пиво, ром, травят байки, обсуждают события за день и вслух мечтают поскорей уехать домой. Анестезия здесь нужна не только больным, но и здоровым.

— Сегодня ампутацию делали, — рассказывает свежий медицинский анекдот всеобщая любимица хорошенькая медсестра Танечка. — Пилим. Начали уже формировать культю, а я ему говорю: что ты пилишь, это же фарш! Так, теперь вот мясо пошло! А потом мы наклонились над пациентом, а он мне говорит: давай поцелуемся!

— Понимаешь, некоторые жизнь проживут, а вспомнить-то и нечего, — объясняет мне пожилой врач. — А тут посмотри, сколько баек, когда мы собираемся «У хомячка». Человек ловит здесь особый драйв, он чувствует себя нужным людям, живет полноценной жизнью, полнокровной. Конечно, часто устаешь, зарплата не радует, начальство, бывает, лютует. Но ты посмотри, какая здесь маленькая текучка.

***

— Ну что, монетку будем бросать? — спросила медсестра.

— Нахер-нахер. Чтоб я захотел сюда вернуться? Разве что Родина пошлет, — возразил кто-то из ее братьев — медбратьев.

— А посылают нас почему-то именно в такие места.

На аэродроме проклятого Порт-о-Пренса мы несколько часов ждали погрузки. Была тропическая ночь, где-то над нами висели развернутые в непривычную сторону луна и созвездия. Мы разглядывали их, разложив свои спальники на каких-то обнаруженных на задворках аэропорта фанерках.

— Жестковато, — с привычной интонацией капризной курортницы проворчала Галина. — А помните, в Шри-Ланке в аэропорту на травке лежали?

Американский караульный смотрел на нас не то с презрением, не то с завистью. Тропический ветерок обдувал запахом мочи из аэропортового сортира, лишившегося после землетрясения канализации. Где-то рядом со мной валялись лучшие люди далекой родной страны.

Фотографии: Francesco Giusti/Prospekt и Samuele Pellecchia/Prospekt для «РР»

комментировать