--

«Москвич» против «членовозов»

Владимир Войнович: почему советский человек в нас никогда не умрет

Владимиру Войновичу удалось почти одновременно сделать две несовместимые друг с другом карьеры: успешного советского писателя и влиятельного диссидента-эмигранта. В 1960-м он написал стихи «Заправлены в планшеты космические карты…», Оскар Фельцман положил их на музыку, и песню «Четырнадцать минут до старта» сразу запела вся страна. В 1962-м его приняли в Союз писателей СССР, у него было все: квартира, публикации, признание, привилегии, деньги, поездки в санатории. А он вдруг принялся подписывать письма в защиту диссидентов, сочинил роман-анекдот про солдата Ивана Чонкина, да еще и опубликовал его за границей. Естественно, его выгнали из Союза писателей. За ним следили, его пытались отравить, в конце концов недвусмысленно предложили уехать из СССР. В 1980 году Войнович уехал в ФРГ. Он путешествовал по миру, написал одну из главных антиутопий ХХ века — «Москва 2042» и много чего еще. При этом автора и его героев, включая персонажей вышедшего в этом году мемуарного романа «Автопортрет», всегда объединяла глубоко коренящаяся в их душах советскость, против которой Войнович всегда боролся — и в себе, и в советских людях, и в диссидентах, и в демократах 90-х

Константин Мильчин поделиться:
15 апреля 2010, №14 (142)
размер текста: aaa

Почему диссидентский проект 70-х — 80-х оказался невостребованным в современном обществе? Ведь в начале 90-х вас, диссидентов со стажем, встречали на родине с распростертыми объятиями?

Никакого диссидентского проекта не было. Диссиденты не представляли собой ни единой партии, ни общего движения, они преследовали разные цели. Одни боролись за права человека, другие — только за право на эмиграцию, писатели и художники выступали против цензуры, крымские татары желали вернуться в Крым, националисты всех мастей требовали выхода из СССР. Да и представление о распростертости этих объятий сильно преувеличено. Для примера: в СССР очень долго обсуждали, стоит ли нам возвращать гражданство. А это — первое, что они должны были сделать, если действительно решили идти по пути перестройки. Потому что совершенно очевидно, что люди были несправедливо, беззаконно лишены этого гражданства. И потом, лично для меня перестройка началась с нападок в перестроечной так называемой прессе на меня и на других. Писали: «Эти войновичи — они никогда не примут нашу перестройку».

Это ведь вопрос вкуса: какой писатель кому нравился.

Нет, это же не о том, как я буквы складываю, это — обвинение во враждебном отношении к своей стране, которой эти «войновичи» не желают ничего хорошего. Такие обвинения выражались по-разному. Критик Алла Латынина, мать журналистки Юлии Латыниной, тогда написала что-то вроде того, что вот, мол, поднялся «железный занавес» — и все на­конец-то увидели, что такое эмиграция. Мы, мол, думали, они — борцы за свободу, а оказалось, что они — самые обыкновенные люди, которые туда уехали за колбасой.

Ну, фактор колбасы тогда много значил. Я помню эмигрантов, которые именно этим продуктом свой отъезд и мотивировали.

Такие эмигранты появились в 90-х. А раньше были другие.

Но гражданство вам тогда вернули. И я помню, как по центральному телеканалу показывали, как вы размахиваете советским паспортом и бурно радуетесь, что вновь его обрели. Это было время колоссальных тиражей «Чонкина», вас узнавали на улице. Почему вы никак не воспользовались этим моральным авторитетом, чтобы нести ваши идеи в массы?

Потому что я не политик, и идеи у меня гуманистические. Хотя я готов был участвовать в общественном движении за то, чтобы страна куда-то продвинулась. Я думал: у меня все-таки есть какой-то заграничный опыт, может, буду способствовать общению иностранных литераторов с нашими. Но, куда бы я ни тыкался, нигде поддержки не чувствовал. И довольно быстро я понял, что на самом деле переоценил свои силы.

Меня включили в комиссию по гражданству. Ну, я походил-походил туда, и, между прочим, от меня была какая-то польза. Помню, требовал, чтобы Буковскому с почестями вручили советский паспорт, — и добился. А потом мне надоело, и я решил оттуда уйти. Встретил как-то Кронида Любарского — был такой известный диссидент, — говорю: «Вот, не хочу больше работать в комиссии». Он говорит: «Попроси, чтобы меня включили». Я охотно попросил, и его туда включили, но он вскоре погиб, утонул в Индонезии.

И все же вы выступали по телевизору, по радио.

Помню, я давал какое-то интервью одному журналисту. Он говорит: «Вот вы поездили по стране, увидели то-то и то-то». Я говорю: «Да, увидел: люди живут плохо». Он говорит: «Да, но это — наши проблемы». Я разозлился и говорю: «Это не ваши проблемы, а наши, и мои такие же, как ваши». Потому что в тот период, когда я еще размахивал руками, я все время говорил в интервью, и по телевидению тоже: «Я — гражданин этой страны, и это такие же мои дела, как и ваши». Но пока я говорил, девяностые годы кончились, и уже не стало смысла все это говорить.

Почему?

Потому что советская власть кончилась, но советский человек будет жить еще долго. Он не привык ни к каким другим формам устройства общества — и вот вернулся к той, которая ему привычна и понятна. Это не только власть захотела отката назад, это народ охотно вернулся в такое полусоветское состояние. Теперь мы опять твердо знаем: у нас есть высший начальник, который будет всегда, он нам будет говорить, как нужно поступать. А мы и рады.

Что такое этот самый «советский человек»? Как бы вы его определили?

Это — человек, который любит определенный порядок, но не уважает закон. Он любит неписаные правила поведения, и они для него важнее, чем законы. Это — человек, который привык подчиняться и не роптать. Он любит, чтобы был кто-то наверху — такой, кто лучше знает, что надо делать. Он, например, любит, чтобы если выборы, то пусть, как в советское время, в бюллетене стоит всего одна фамилия. Не то чтобы ему совсем было чуждо право выбора: постепенно осознание необходимости этого права к нему приходит. Например, права выбирать, куда поехать отдыхать. Люди получили это право, ездят за границу и уже не хотят от этого отказываться.

«Будучи человеком (в свое время) аполитичным и лишенным гражданских страстей, я был зачислен во враги советского режима, как иногда мне самому казалось, по недоразумению, но потом понял, что никакого недоразумения нет. Я не делал политических заявлений, но от вида всей советской атрибутики — знамен, досок почета, вождей на трибуне Мавзолея, свинарок на первых страницах газет, хоккеистов, фигуристов — меня тошнило… Есть люди, с которыми бороться бессмысленно. Человека, недовольного классово, можно перевести в другой класс, и он станет доволен, человека, несогласного идейно, можно подвигнуть на перемену идеи, но человека, органически несовместимого, можно только убить».

(«Автопортрет»)

А вы — советский человек?

Да, в какой-то степени. Но не совсем. Моя несоветскость проявлялась в мелочах. Помню, единственный раз в жизни меня вызвали в ЦК КПСС, хотя я не был членом партии. Это был переходный период: я уже подписал какие-то письма в защиту Синявского и Даниэля, но при этом еще оставался членом Союза писателей. И я приехал туда к ним, на Старую площадь.

Вокруг стояли эти лимузины, так называемые членовозы. А я был на «москвиче» и ухитрился втиснуться между двумя «членовозами». Это было не по-советски: настоящий советский человек этого бы не посмел. А я посмел не потому, что был чересчур смелый, а потому, что считал: раз запрещающих знаков нет — значит, имею такое же право, как эти длинные черные. В итоге, когда я вышел из здания, выяснилось, что мой «москвич» унесли куда-то во дворы и там бросили. Думаю, что они его на руках несли: там ведь проехать было просто невозможно. Это, конечно, не подвиг — поставить машину не там, где следовало, но в таких вот мелочах проявлялось мое непонимание советских представлений о субординации.

А как в людях происходит эта мутация: в середине 60-х вы — успешный советский писатель, проходит пять лет — и вы уже преследуемый системой диссидент?

Не знаю, люди все разные. Были те, кто 17 лет сидел в лагере и остался верен партии, правительству и особенно Ленину. В Сталине разочаровались, а Ленину продолжали верить. Наверное, в моем случае сыграли свою роль биографические обстоятельства. Ну, например, что мой отец сидел при Сталине. И то, что во время войны в эвакуации я видел колхозную жизнь. И то, что мое детство проходило во время войны и я мало учился. Поэтому мою голову мало захламляли всем этим марксизмом-ленинизмом.

Но ведь ваша история не уникальна. Много у кого сидели родственники, много у кого было плохое образование.

Из писателей моего поколения я знаю только одного человека, кто учился меньше меня, — это Владимир Максимов (писатель-диссидент, в 1974–1992 годах — главный редактор литературного, политического и религиозного журнала «Континент». — «РР»). Так он и советскую систему воспринимал еще хуже, чем я. А остальные все-таки окончили среднюю школу. Вон Аксенов плохо жил, у него мать и отец были репрессированы, но он все-таки кончил среднюю школу, а потом институт. А в институте обязательно был марксизм-ленинизм, «Капитал» Маркса проходили и все такое.

А может, все дело просто в эстетическом неприятии советской реальности. Я вот помню, в декабре 1943 года мы с отцом идем, я голодный, и видим на заборе газету «Правда» с новым текстом гимна Советского Союза. И отец спрашивает: «Тебе нравится?» Я говорю: «Не нравится». Мне тогда было всего одиннадцать лет, я еще ничего толком не знал, но мне не понравилось. А почему? У меня тогда не было, конечно, антисоветских настроений, во всяком случае осознанных. Но пропаганда в любом виде меня коробила.

Митинги конца 80-х собирали по всему Советскому Союзу многотысячные толпы. 4 февраля 1990 года требовать отмены 6-й статьи Конституции, в которой говорилось о руководящей роли КПСС, на тогда еще ничем не застроенную Манежную площадь в Москве пришли свыше 300 тысяч человек. А сегодня 20 тысяч протестующих против транспортного налога в Калининграде кажутся небывалым всплеском народного гнева. Протест на глазах теряет способность консолидировать наше общество, которое, кажется, вообще утрачивает способность к объединению — идейному, бытовому, территориальному. «Когда открылись границы СССР, многие свободомыслящие люди просто переехали на Запад, — считает Войнович. — И поэтому потенциал людей демократически мыслящих и вообще склонных к какому-то реформаторству уменьшился».

Это у вас какая-то теория заговора получается, и к тому же вы преувеличиваете количество эмигрантов.

В одном только Берлине легально живут полмиллиона русских. Но дело не в абсолютном количестве, а в соотношении. Людей демократически мыслящих вообще немного в стране. И когда таких эмигрирует пять тысяч, это уже брешь в обществе. А ведь уехало гораздо больше. Понимаете, для того чтобы их присутствие вообще было заметно, надо иметь хотя бы сто таких человек в Москве, объединенных общей идеей.

1

Ну, вот сейчас сто человек регулярно выходят на «марш несогласных».

Да что там «марш несогласных»! Они же все разные, они не сплочены ничем, кроме несогласия.

А давайте пофантазируем: кто из популярных в 80-е диссидентов-эмигрантов мог бы реально войти в политику?

Ну, Буковский пытался.

Да, но это было уже в 2000-е, а почему не раньше?

Дело в том, что его очень боялись. Боялись, что он выдвинет себя в президенты и реально сможет победить. Ему тогда предложили должность мэра Москвы. Он отказался — и правильно сделал. И в президенты я ему тоже не советовал идти.

Почему?

Потому что Россия осталась совковой страной, и чужой человек ею руководить не мог. Буковский всей этой системе, этому обществу с расплывчатой системой ценностей чужд. Наша огромная, колоссальная бюрократия просто не стала бы ему подчиняться. Я думаю, что единственный человек, который мог бы претендовать на президентский пост, — это Сахаров. Хотя и ему бы не подчинились. Им нужен был какой-то свой человек, который умеет говорить на их языке. Ельцин все-таки секретарь обкома, член ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро. Вот он — их человек, хотя и показывал местами свою «чуждость». Но все-таки он знал, как на всех этих бывших партработников оказывать давление, знал их психологию.

Получается, вы никогда не рассматривали даже теоретическую возможность прихода диссидентской оппозиции к власти?

Я уже сказал: диссидентская оппозиция никогда не была организованной силой. Организованными остались КПСС и КГБ. Их усилиями произошла не перестройка, а перегруппировка. Секретари обкомов стали губернаторами, генералы КГБ — главами администраций, а система внутренних отношений в обществе осталась та же самая. И эта система чужого ни за что к себе не пустит.

Но был же Егор Гайдар премьер-министром?

Он всего полгода исполнял обязанности. Его система и не приняла, его все общество, весь народ не принял, его до сих пор проклинают.

А Анатолий Чубайс?

А Чубайс, видимо, более гибкий, он подходит, вписывается, хотя его общество тоже крайне враждебно принимает.

А Александр Солженицын мог бы претендовать на президентский пост? Когда он вернулся в 1994 году, в точности повторив тот сценарий, который вы описали в «Москве 2042», у него был колоссальный авторитет. Его прихода во власть ждали. Но он так и не попытался. Почему?

Думаю, по двум причинам: во-первых, уже возраст был не тот, во-вторых, он мог бояться, что не выберут. Или, может быть, боялся ответственности реальной. Он хотел быть духовным лидером, но в итоге и им не стал. Хотя поначалу Солженицын пытался сыграть эту роль — когда ехал по стране, выступал на железнодорожных станциях. Но потом он написал «Как нам обустроить Россию», по­шли его еженедельные выступления по телевидению — и все увидели, что это неинтересно.

Наверное, лидерство должно было проявляться как-то иначе: не в объяснениях, что здесь подбрюшье надо отрезать, а здесь не надо. Людям стало скучно, и они перестали его слушать. Пока Солженицын существовал как мифическая фигура, он привлекал к себе людей, а потом начал разочаровывать.

Если подытожить: почему все-таки у диссидентов ничего не получилось ни тогда, ни теперь?

Потому что, во-первых, пока советская власть существовала, она все политическое поле выполола. К концу советского периода не образовалось никакой политически или хотя бы общественно значимой альтернативной силы.

Сравните с 1917 годом: к Февральской революции в стране существовало огромное революционное движение. А тут вдруг страна развалилась — и нет никаких политических сил. Значит, пришлось собирать из кого? — из тех же советских людей, которые состояли в партноменклатуре.

Вот был суд, который судил компартию. Из тринадцати человек восемь были бывшие члены КПСС. Как они могли осудить КПСС? Именно поэтому не сложилось никакого движения. Почему, например, в Чехии все случилось? Потому что там были члены «Хартии-77». Это было серьезное общественное движение. В Польше была «Солидарность», в которую входили тысячи людей. Кроме того, эти страны маленькие, они монолитны, там единый народ. А у нас страна большая, народ местами темный, не имеющий ни малейшего представления о том, как разумно устроить свою жизнь.

Вы сами отлично описали человека из такого «народа». Это — Чонкин.

Он способствует всему, что происходит. Если его как-то озадачить — в смысле дать ему задачу, поставить на нужное место, — он будет способствовать стагнации, а если поставить на другое место, он будет способствовать развитию, движению. Он — пассивный элемент общества, если его правильно настроить, он может совершать полезную работу. Но активно мыслящей общественной единицы из него не выйдет.

За три книги он так и не принял ни одного собственного решения.

Ну да, всегда кто-то решал за него. Но жизнь же состоит не из одних подвигов. Кто-то выигрывает сражения, пишет книги или картины, изобретает. А есть человек, который просто сеет хлеб и убирает его. Со смыслом он это делает или нет?

Фотографии: Enno Kapitza для «РР»; из личного  архива  В.Войновича

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Сергей Бородин 15 апреля 2010
Рассказывают, что в Эпоху Написания Первого Гимна на вечере в Доме литераторов один подвыпивший литератор охарактеризовал автору его текст как "полное гавно". На что поэт невозмутимо ответил: "Привыкай. Тебе под него вставать". Не знаю, "вставать" или "сидеть" под это гимно пришлось неосторжному литератору, но... Ах в школе нас заставляли учить и распевать сию песнь на уроках музыки! Шутки истории, как водится, оказались намного более жестоки. Союз нерушимый(?) республик свободных(?) Сплотила(?) навеки(?) великая(?) Русь Да здравствует(?) созданный волей народной(?) Великий(?) могучий(?) Советский Союз И т.д. и т.п. Многовато несостыковочек с реальностью, не правда ли? Каждый сам может проверить на адекватность и римейк: Россия — священная наша держава, Россия — любимая наша страна. Могучая воля, великая слава — Твоё достоянье на все времена! Etc. Мы сами не вечны, но наше гавно, к счастью, тоже.
Баба Глаша 9 марта 2011
Сергей Бородин: Вы еврей?Они всегда чнм-то недовольны
Google a.rainman@gmail.com 3 мая 2011
Баба Глаша: он не еврей, он тролль…

Владимир Войнович родился в 1932 году в Сталинабаде (Душанбе), в 1941-м, когда репрессированного в 1936-м отца освободили, переехал с  родителями в Запорожье. Во время войны в эвакуации в одиннадцать лет начал работать — сначала в колхозе, потом на заводе, а школу окончил вечернюю, уже после войны. В 1956 году, отслужив четыре года в армии, переехал в Москву. В 1960 году начал публиковаться как прозаик и поэт, написал слова к «Песне космонавтов», которая принесла ему всесоюзную славу.

В шестидесятые Войнович становится диссидентом, а в 1969 году за границей выходит его книга «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». В 1980-м писатель был вынужден эмигрировать из СССР и до 1992 года жил в Германии. В 1986 году выходит его роман-антиутопия «Москва 2042». В 2010 году — автобиографическая книга «Автопортрет», толстый том воспоминаний о жизни в СССР с конца 30-х до наших дней.

Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение