--

Ой-ё!

В юбилейном туре рок-группы «Чайф» главное — мурашки

— Вы лучшие! — кричит из концертного зала совершенно трезвый тверской дядька в галстуке. — Ни фига подобного, — интерактивничает cо сцены Бегунов. Он тоже уже лет шестнадцать в полной завязке и прекрасно представляет, что это за мука — слушать рок-н-ролл на безалкогольную голову. — Но все равно спасибо, брат

Игорь Найденов поделиться:
9 июня 2010, №22 (150)
размер текста: aaa

Про художественный свист

Сцена декорирована скупо, но сердито. Обильно освещенный задник в виде огромной простыни, на которой хаотически разбросаны предметы — приметы советского времени. Фрагмент фасада хрущевки-пятиэтажки, фотография четвероклассника в школьной форме — вполне возможно, что это кто-то из членов группы… Зачем-то выведено крупно, как на заборе: «ДЕРЬМ». Все вместе это, по-видимому, должно внушить зрителю, что они пришли на встречу с «ребятами из нашего двора».

Выступления юбилейного тура группы «Чайф» по России построены без особых выкрутасов. Песня такого-то года, сообщает Шахрин, с кем, при каких обстоятельствах записана. Потом короткая байка из беспокойного рокерского прошлого: простенькие домашние заготовки — шутки юмора про себя и про людей. Затем собственно песня. В отличие от подавляющей творожно-музыкальной массы, чайфы выступают, что называется, «по чесноку», без «фанеры». Концерт длится два с половиной часа.

— Был такой журнал «Кругозор», в него вставлялись пластинки… — рассказывает Шахрин задорно, как будто в первый раз.

— …голубые, — помогают из зала.

— Это раньше были голубые, а сейчас мы это называем светло-синие, — вступает Бегунов.

Реплика вызывает бурю восторга и свист на несколько ладов: одобрительный, художественный, свист ради свиста, наконец, стон свистка участкового уполномоченного — Бегунов, как только его слышит, сразу оживляется: все-таки шесть лет работы в свердловской милиции.

Себя они называют «ансамблем старинной музыки». Вернее, Шахрин называет. А как считают остальные участники группы, неизвестно: отмалчиваются. Может, конгруэнтно, а может, и перпендикулярно. В героическом самолете Гастелло кроме него самого тоже было еще трое.

Про «вжимвжуадзыньуауа»

Мы присоединились к группе «Чайф», когда гастроли подходили к концу. Линии нашего совместного маршрута образовали на карте неожиданно правильный треугольник: Тверь — Минск — Брянск. Впереди у них еще маячили Восточная Сибирь и немного Дальнего Востока.

Дворец спорта в Твери. Группе выделили раздевалку. Слегка подванивает потом. Зато есть душ.

— Вам удается по-прежнему, как четверть века назад, ловить кайф от всего этого? — спрашиваю я Шахрина, скептически оглядывая гимнастические лавки.

Но ему, похоже, плевать на запахи, главное в его жизни — слова и звуки.

— Если говорить не о пении, а о песне, то испытываешь дико приятные ощущения, когда строчки складываются, находится некий мотивчик и ты знаешь, что раз это тебя самого пробирает, то, значит, заденет кого-то еще.

— А на концертах?

— Когда с техникой все в порядке, когда ты не включаешь на пятую скорость свой опыт, а все само катит, тогда это просто невероятное удовольствие.

— Не возникает при этом ощущения, что ты просто ретранслятор? Что все не от тебя идет, а откуда-то?

Какой это, однако, вызов профессии — задавать глубокомысленные вопросы в обстановке, совершенно к этому не располагающей. Словно пытаешься есть с помощью ног: неудобно, а хочется. Интересно, как бы мы разговаривали, например, в сапожной мастерской?

— Почти от всех тех песен, которые мы играем на концерте, я так абстрагировался, что не воспринимаю себя как их создателя. Песня и песня.

В раздевалку каким-то чудом просачиваются две девицы. В руках у них оранжевые диски «Чайфа». Им надо их подписать. А у меня — какое-то наваждение — бейдж на груди с изображением группы и крупной надписью «Артист». Мне его выдали, чтобы охрана за кулисами не останавливала. Одна из девушек бросается ко мне и просит автограф. Чайфы посмеиваются — наверное, и не такое видали. Бас-гитарист Вячеслав Двинин подбадривает, показывая большой палец. Что делать, подмахиваю. Так же стремительно, как появились, девушки исчезают.

— А насчет того, медиум ли автор — да, у меня есть такая теория. Теория радиоприемника, — продолжает человек-самообладание. — Все, что ты ищешь, есть рядом с тобой: в эфире, в кислороде, не знаю где. Ты включаешь приемник в самом себе. Или приемник включается сам. И начинается: «вжимвжуадзыньуауа». Потом «пик» — и вдруг ты слышишь какую-то мелодию, какие-то слова. У всех людей есть такой приемник. Просто у некоторых он немного помощнее. А есть такие приемники, как у Бориса Гребенщикова, которые вообще непонятно какой конструкции. Он сам чего-то там изобрел и никому не говорит, как оно работает.

Про физические недостоинства

— В 1990 году мы записали альбом «Давай вернемся», — доверительно сообщает Шахрин залу. Потом поет: «Что-то мне как-то не так. Наверно, пришел февраль». Песня-сигнал, песня-SOS, адресованная всем тем, кто в юности читал правильные книжки и крутил правильные магнитофонные бобины.

Шахрин умолкает, трагически запрокинув голову, прислушиваясь к тому, как в легких умирают последние звуки. Сейчас он напоминает рафаэлевского святого
Себастьяна, пронзенного стрелами.

— Думаете, легко вот так, из горла, водку пить? — кивает Бегунов на друга, дождавшись, когда стихнут аплодисменты. Зрители тут же начинают бесноваться, как будто услышали самый веселый анекдот в своей жизни.

Что бы эти двое ни брякнули, любую заумь или глупость, — все прокатывает. Они так, кажется, и поделили роли на сцене: учитель труда и хулиган. Шахрин местами высокопарен — Бегунов снижает жанр. Но без пафоса Шахрина юмор Бегунова казался бы пошловатым. А без дурачеств Бегунова серьезность Шахрина превратилась бы в занудство. Первый может сказать: «Мы думали, в двадцать первом веке технологии изменят человека. Но настоящие ценности остались прежними». Второй тут же вдогонку: «Не учи артиста жить!» И оба синхронно ударят по струнам: «…я повешен шпаной на заборе».

В общем, разные они, хотя сверстники и имена носят подозрительно одинаковые. При этом группа сопровождения зовет одного из них дядей Володей, а другого — просто Володей. Или Бородой.

Шахрин всегда доброжелателен, но держит одинаковую со всеми дистанцию. Встает рано. Сразу идет в город — осматривать достопримечательности. На «ты» за пять дней так и не перешел. Хотя несколько раз срывался.

Бегунов всех подкалывает. Но интонирует по-доброму, не обидишься. А обидишься — выставишь себя дураком. Ложится и встает позже всех. Переход на «ты» не вызвал никаких затруднений.

Чайфы уже давно пребывают в том мужском возрасте, когда ссоры с женой обходятся без повреждения домашней утвари: поднимешь табуретку, чтобы запустить ею в окно, и тут же опустишь, прикинув, во сколько тебе обойдется стекольщик. К внешним эффектам группа равнодушна — никаких цацек, там, или татуировок. Разве что ленточку а-ля Кит Ричардс на голове барабанщика Валеры Северина можно принять за рокерский атрибут.

При этом внешность у Шахрина и Бегунова категорически рокерская, даже непонятно почему. Допустим, если широко брать работников нашей сцены, легко представить себе Евгения Петросяна начальником ЖЭКа, а Бориса Моисеева банщиком. Этих же видишь только рокерами.

Как и все невысокие люди, они перемещаются в пространстве, приподняв подбородок. От этого вид у чайфов несколько высокомерный. Но это даже удобно: такой должен отпугивать фанаток.

Про секреты профессии

Впервые за многие лета я испытал настоящую симпатию к людям как к представителям вида, к которому принадлежу сам. Как-то даже дух захватило с непривычки: оказывается, в наших широтах водятся такие, кто может оставаться успешным, не относясь к самим себе с полной серьезностью. Екатеринбургские знакомые, конечно, говорили, что их можно живыми встретить в супермаркете. Но, честно говоря, верилось с трудом.

— Что для вас первично: текст или музыка?

Спроси Шахрина где угодно о чем угодно — никогда врасплох не застанешь.

— Объясняю. В 1997 году, когда мы первый раз приехали в Лондон с концертами, нам улыбнулась удача — мы попали на легендарную студию «Эбби Роуд». В общем, приходим, а там такие матерые сотрудники: инженеры, техники — седовласые старцы-красавцы, — которые видели все и всех в шоу-бизнесе. И вот мы их спрашиваем, к примеру, как правильно барабаны писать, сколько микрофонов ставить. Нам отвечают: «Да сколько хотите». И так на каждый наш вопрос: правил нет, это же музыка. Мы понять не можем, как это. Нам продолжают втолковывать: мол, наша студия хороша тем, что может технически воплотить любую, самую безумную идею артиста. И приглашают в сортир: «Хотите — записывайте голос в туалете, у нас везде сделана разводка». Мы смотрим, а там действительно все на пульт заведено. Они продолжают: «Есть желание в шкафу на гитаре — ноу проблем. Надо устроить тут пьянку-гулянку и облевать весь пол? Нет вопросов, мы утром вымоем. Главное — сделать задуманное». Мне после этого стало значительно легче. Как-то сразу отлегло. Потому что какие-то комплексы все-таки были: может, не идеально звучим, не так виртуозно владеем инструментом.

— Творческий человек — он какой?

— Кто не стилизует, не копирует, а рожает сам. Таких сейчас ничтожно мало. Сейчас я вижу, что не только люди, но целые жанры превратились в некие наборы пазлов. Есть коробочка пазлов журналиста, есть — пазлов музыканта. Он так — чук-чук-чук, хоп — склеил, какая-то картинка есть, что-то получилось.

— Ну да, главное — знать технологию.

— Или так: у одного конструктор за двести рублей, а у другого за двести тысяч. То есть второй может больше вариантов сделать. Но суть не меняется, это все равно будет конструктор. А если я не замечаю этих частей, этих пазлов, а вижу что-то сердцем сделанное, то думаю, что это, скорее всего, и есть искусство.

В результате вот что получается. Шахрин может зарифмовать ботинки и полуботинки, и в этом будет смысл. Другие рифмуют трансцендентность и транспарентность — а выходит одна перхоть, как говорит Бегунов.

Про цивилов перворядных

Скоро начало очередного концерта. Мой мобильный сообщает, где я нахожусь, с точностью прибора противовоздушной обороны: Белоруссия, Минск, Дворец Республики.

С недоумением показываю эту надпись группе белорусских товарищей, слоняющихся в холле. Они сдержанно смеются. Начинают изучать свои телефоны.

— А у меня нет такого, — говорит один.

— Так ты, наверное, там и служишь, — отвечают ему.

В зале звучит голос из позапрошлого — женское контральто, измученное преподавателями по культуре речи. Вербальное воплощение Гостелерадио СССР:

— Рассаживайтесь, дорогие гости. Занимайте свои места согласно купленным билетам.

Да и зал в общем оттуда же, из дружбы народов — больше подходящий для отчетно-перевыборных собраний, чем для рок-концерта. Сиденья впритирку, ноги не вытянуть, как в Ту-134. Стоячего партера нет.

А все равно чайфы и этот зал подняли. Даже номенклатуру с первых рядов, которые сидели до последнего. Перворядных в рокерском просторечии зовут «цивилами». Они всегда позже других встают.

Какая-то строгая распорядительница, правда, сначала пыталась зрителей усаживать, но потом поняла, что бесполезно, и испарилась. А ближе к концу, когда пошла песня «Люби его таким, какой он есть», ее можно было видеть уже пританцовывающей. Причем в компании с невзрачным мужичком. Но, похоже, он устраивал ее таким, какой есть.

— А кто-то пытается сказать такую глупость, что мы с вами не один народ, — завершает концерт Шахрин.

В этом месте зал попритих. Или, скажем так, убавил громкость.

Про мурашки

Наш путь лежит по европейски вылизанной Белоруссии. Дороги — как на рекламных снимках из автомобильных журналов. На полях и опушках ни бумажки. В деревнях опрятно и безлюдно, будто после атомного взрыва.

— А где вообще все ваши люди? — спрашиваем у местных. — Почему не шляются?

— Как где? На работе.

— Который раз сюда приезжаем, а я все никак не решу, что предпочесть: такую Белоруссию или такую Россию, — замечает Шахрин, пытаясь найти в стерилизованном пейзаже, за что зацепиться глазом.

— А я думаю, что все дело в мурашках, — говорит Бегунов, девальвируя по привычке высокий штиль.

— То есть?

— Как-то с одной манерной блондинкой я слушал новую группу. Спрашиваю ее: ну как? Она отвечает, что сразу все понятно: мурашек нет — значит, отстой. И ведь она совершенно права.

— Несмотря на цвет волос?

— А я, между прочим, перестал верить, что блондинки тупые. Мне говорят: они то, они это. А я отвечаю: а ты когда-нибудь видел несчастливую блондинку?

— Так мы про мурашки...

— Это простая теория. Ты увидел, услышал и сразу всеми внутренностями и кожным покровом понял: мое. Неважно, какая рифма, музыка. Если вставляет, не надо объяснять, что за жанр. Универсальный критерий.

Про секс со зрителем

В конце каждого выступления Шахрин произносит одни и те же слова — просит зрителей запомнить то выражение лица, с которым они сейчас сидят. Зрители в ответ тут же растягивают рты до ушей, все вместе образуя широкоформатную чеширскую улыбку.

— Вам всегда людей удается поднять?

— В общем да.

— В Минске такой зал тяжелый был…

— Это не тяжелый зал. Я скажу тебе, что такое тяжелый зал. — Шахрин неожиданно переходит на «ты», это обещает интимные подробности. — Представь условную картину. Лесной поселок, где живет несколько тысяч человек. Там есть градообразующее предприятие и его директор, энергичный парень лет тридцати. Он влюблен в группу «Чайф» и хочет поделиться своей страстью с земляками. И вот он приглашает нас на День лесника. — Шахрин посмеивается с тем добродушием, которое приходит к музыканту после того, как число его альбомов становится двузначным. — В первых рядах бабушки и дети. За ними женщины. Потом мужики вот с такими ручищами. И тут ты себе должен сказать: «Вот теперь, браточек, ты и докажи, что настоящий артист».

 — А как назвать то, что, по-вашему, происходит между артистом и публикой во время концерта?

— Секс.

— В каком смысле?

— В прямом. Партнеры хотят доставить друг другу удовольствие. Но если одна из сторон механически исполняет супружеский долг — допустим, зритель говорит артисту: «Я деньги заплатил, теперь ублажай меня, а я посмотрю, как у тебя выйдет», — тогда что? Тогда жопа получается. Причем концерт концерту рознь. Результатом может стать бурный оргазм. Или спокойный, нежный, множественный оргазм. Тут много вариантов. И внешняя реакция публики не всегда совпадает с ее внутренним состоянием. Если зритель активно двигается, это еще не значит, что ему нравится. И наоборот: то, что он сидит, не означает разочарования. Может, он смакует свое лирическое настроение.

— А как же технология шоу-бизнеса? Эффект толпы, громкие звуки, автоматически вызывающие прилив эндорфинов? Я, помню, повел жену на футбол — показать ей, что это такое. Играли московские «Локомотив» и «Спартак». Мы специально сели в самую гущу спартачей. И в какой-то момент они запели песню. В ней было всего два слова: «Сычев — гондон!» Вы не представляете, что это за чудо, когда четыре тысячи мужских глоток выводят стройно: «Сычев — гондон». Ладно я, даже жена, в миру женщина вполне интеллигентная, стала им подпевать.

— Я тебе отвечу другой историей. У меня сосед был. Он иногда по-свойски начинал гундеть: мол, вот ты на своей гитаре бренчишь — тебе платят нормально, а я за свою зарплату мизерную погибаю. А я ему: «Хочешь, я тебе гитару дам? Иди сыграй. Ты зря обижаешься. Если бы я тебя подвинул, тогда другое дело. Рельса-то длинная — садись рядом».

Про непопулярную музыку

Едем седьмой час. Уже Брянщина. Дороги не в пример белорусским — стонут копчики на кочках.

— Скрючивает, — морщится Бегунов. Потом кричит на весь салон: — У нас вообще перекуры и перессыги запланированы, а?

После первой сотни километров миф о плюшево-шоко­ладной жизни артиста развенчивается окончательно. Есть стереотип, что гастроли — это цветы, романтика, 18-летний «Чивас Ригал» и податливые фанатки. На самом деле — работа, работа и в меру солдатского юмора. Бесконечные гостиницы, переезды, три концерта за пять дней. Мы соскочим в Москве. А им в аэропорт — лететь в Иркутск, где в тот же день выступление.

— И это федеральная трасса Москва — Киев. Гордость 80-х годов, — слегка заводится Шахрин. Автобус дребезжит всеми своими жабрами. — Я вообще не понимаю: строй — и дороги появятся, и людей займешь делом. Еще Римская империя, Гитлер это делали. А у нас нанотехнологии. Какие, блин, нанотехнологии?!

— К слову о технологиях. По радио крутят от силы десять ваших песен. Где остальные сотни?

— Остальные им не нужны.

— Почему?

— Элементарно. Первые российские FM-радиостанции делали энтузиасты. Диджеи несли настроение, свои взгляды, эмоции. Поэтому у них и получались музыкальные радиостанции. А потом их стали покупать богатые люди. Сначала даже не понимая для чего. Затем решили, что они должны приносить деньги. Стали нанимать маркетологов, технологов, которые быстро поняли, что надо продавать не музыку, а рекламные паузы. Вот почему радиостанции свои плей-листы составляют сейчас научно-техническим способом.

— И в чем он заключается?

— Если человек крутит ручку приемника, он обязательно должен услышать что-то знакомое — тогда он останется на этой волне, а значит, получит свою дозу рекламы.

— Например, должен услышать песню «Аргентина — Ямайка 5:0»?

— Например, да. Мы в эту стену постоянно упираемся. Записываем альбом. Приносим. Музыкальный редактор для виду слушает, а потом говорит: «Извините, мы лучше старое поставим». Но я не хочу писать вторую «Аргентину», я давно уже всем об этом сказал. Все. Точка! — Шахрин уже закипает, хотя по натуре фантастически сдержан. Стало быть, очень больное.

— Трудно поверить, что это главная проблема русского рока.

— Проблема у нас такая же, как и везде в мире. В XXI веке не появилось пока ни одного нового культурного феномена. Рок — это музыка второй половины XX века. Джаз — первой половины. Да, есть парни, которые хорошо играют джаз. Но они его не создают. Все лучшие образцы написаны в тот период. То же самое с театром, кино, живописью. Все повторяются, а людям становится скучно. Но век только начался. И обязательно появится какой-то новый слой культуры. Что это будет — синтез технологий и искусства или, наоборот, полное отрешение от достижений современной цивилизации, — я не знаю.

Про общественную активность

Брянск. Завтрак в гостинице. Банкетный зал расписан под древнерусскую старину в технике искреннего китча.

— Представляю, как здесь бояре в шапках пляшут, — оглядывая окружающую лепоту, говорит Шахрин. Его ирония, словно жало комарихи, всегда на взводе.

Приносят блинчики. Вилка и нож специалиста ритм-секции Валеры Северина похожи на барабанные палочки, но гремят, как цепи пролетариата.

Директор группы Илья флегматично выуживает из кармана плод киви и что-то тибетское в баночке. Вегетарианец. Наверное, поэтому участия в кровожадных дискуссиях не принимает.

В Свердловской области сменился губернатор. Чайфы ждут перемен. Но как-то вяло. Опыт гастрольной деятельности подсказывает, что перемены в России ни к чему хорошему не приводят. Не зря ведь в Магадане придумали к их приезду шуточный слоган: «Согласитесь, 25 лет — это все-таки серьезный срок».

Откровенно говоря, «Чайф» перевернул мое представление о рокерах. Ведь утром они должны быть — где-то определенно про это писали — с бодуна, как все нормальные парни. А они сидят, твердят про снос архитектурных памятников в Екатеринбурге, новую власть, вечные проблемы.

Сегодня они должны выступать в брянском цирке. Заходим.

— Как вы выступать будете, воняет ведь?

— Ты не знаешь, что такое воняет, — успокаивает меня Бегунов и в архивированном виде, потому что надо уже бежать на арену, рассказывает подходящую случаю историю: «Артисты? Из Москвы? В раковину не ссать!»

Две девчушки в отчаянно провинциальных розовых платьях танцуют в первом ряду. Родители их чуть не выталкивают на сцену. Шахрин выводит обеих в центр круга.

Звучит песня «Ой-ё!». Цирк поет хором. Возможно, прав тот поп-продюсер, который сказал, что не нужны припевы и вообще ничего не нужно. А просто надо два слова прокричать не меньше полсотни раз. А еще лучше — два междометия.

— Вас часто упрекают в том, что у группы мало остросоциальных текстов. Обзывают чуть ли не предателями идеи русского рока. — Шахрин уже отдышался, можно пытать его дальше.

— Когда нас это трогало, мы об этом писали.

— И что, не было никаких столкновений с властью на идейной почве?

— Ну почему? Была история. Однажды меня, беспартийного, настоятельно попросили прийти в райком партии к секретарю по идеологии. И человек этот начал меня лечить: вы, мол, не те песни пишете, не те слова говорите. А я в то время работал на стройке и пришел в монтажных ботинках, майке и старой дедушкиной шинели. И говорю: «Ну, вы мне сказали. Что дальше? Я в котловане работаю. Меня вам ниже не опустить».

— Это вы про советское время. А в обозримом прошлом?

— Когда, например, происходила «оранжевая» революция на Украине, нас приглашали и те и другие. Если вначале просто предлагали какие-то деньги, то ближе к развязке Майдана говорили: напишите на бумажке, сколько вы хотите. Но мы не поехали. Потому что не доверяли обеим сторонам.

Мимо аллюром движутся рабочие сцены. Им надо успеть к отъезду группы разобрать железо и затолкать его в грузовик. Из конюшни доносится ржание. Шахрин на секунду замирает, прислушиваясь. У лошадей, говорят, тоже есть музыкальный слух.

— А в 1996-м доверяли?

— Тогда ситуация была для меня очевидной: если мы не помогаем пройти нашему уральскому старцу Борису, то приходит Зюганов, а вместе с ним толпа Шариковых. Было страшновато, поэтому мы и впряглись. Понятно, что мы не были его фанатами, и если вы заметили, плясал он не с нами, а совсем с другими людьми.

— Вы, к слову, обратили внимание, что некоторым СМИ теперь позволили критиковать «Единую Россию»?

— Ну и правильно. Эти чуваки из райкомов комсомола — они ведь все там. А делать ни фига не умеют, люди им не верят. И вот я смотрю в грустные глаза Путина и вижу в них тоску. Он, наверное, думает: «Пловец-то я хороший, но на х… я к ноге такую гирю привязал». Им сейчас панически нужны личности, которым доверяет народ.

— Вам предлагали?

— Звонили из администрации нового губернатора. Дескать, надо встретиться, столько свежих планов. Я отвечаю: «Я всегда готов к сотрудничеству, если к делу стоящему подключиться нужно. Но скажите, на какую тему разговор будет». Они: «Ну, ээ-мээ». Я: «Вы про поддержку “Единой России”?» Они: «В том числе». Я говорю: «Нет, извините, я человек непартийный».

Про фигню в политике

Мы все время куда-то едем. В гостиницу, на саундчек (настройка инструментов, проверка оборудования), на концерт, перекусить, из пункта М в пункт Б. В какой-то момент теряешь ориентацию: где мы? К черту подробности — в каком городе?

Останавливаемся у ветхозаветного вагончика. Оказывается, едальня. У меня нет мелких денег, бас-гитара дарит мне сотню на кусок хлеба с котлетой. Вспоминается песня чайфов, записанная ими бог знает когда после посещения буфета свердловского ж/д-вокзала: «Бутерброд в дорогу с огурцом». Ничего не меняется.

Телевизор в автобусе сначала показывает концерт Джеймса Брауна, потом — Дэвида Боуи. Группа горячо обсуждает увиденное: свет, звук, подтанцовку. Специалисты, флюсу подобные, тычут пальцем в экран: «Вот, видишь, фонари как работают».

— Еще лет пять назад многие были убеждены, что с помощью рифмованных слов, положенных на музыку, можно какой-то знак подать ребятам, забравшимся наверх. А сегодня у общества, похоже, вовсе пропали инструменты влияния, — мучаю я Шахрина, а сам почему-то думаю: что бы ответили на этот вопрос Браун или Боуи, поняли бы вообще, о чем речь?

— Ну да, — сокрушается дядя Володя. Заметно, что он спал с этой мыслью не раз. — Взять те же аэропорты. Раньше были обычные и бизнес-залы. При этом ты мог заплатить и тоже сидеть в бизнесе. Вместе с мэрами и губернаторами. Теперь же везде появились залы официальных делегаций, туда даже за деньги не попасть. Как правило, они располагаются в отдельном здании, чтобы не только простой народ, но даже бизнесмены чиновникам не мешали. Мы однажды в Екатеринбурге случайно попали в такой. Это, я вам скажу, такой суперпупердорогой английский не то паб, не то клуб. С кожаными сиденьями, кабинками, висками-сигарами. Ну а что? Патриции здесь, плебс там. Все как в Древней Греции или Риме. Та же фигня. И на то же самое напоремся. Придут варвары и разжиревшим бонзам бошки поотрубают.

В конце автобуса парни из группы режутся в преферанс. Кое-кто пытается уснуть в этих пыточных креслах. От нечего делать группа лениво комментирует происходящее за окном. Вот едет, всех расталкивая, хрен с мигалкой, «мерс», милицейские номера.

— Руководящие кадры мчатся на задержание.

— Суббота же.

— Значит, в синагогу.

— Да просто пиво греется.

— А что научные журналы пишут об утреннем употреблении алкоголя? — раздается боцманский голос Шахрина.

— Если рассуждать метафизически, раньше двенадцати — ты алкоголик. Позже — там у нас стаканы есть, — отвечают ему.

Тут же всплывают призраки Вани Охлобыстина, Гарика Сукачева, Пети Мамонова. Мнения насчет выпивки расходятся. Шахрин все-таки предлагает накатить физически. Смотрит на циферблат. Полдень уже миновал. Во-первых, говорит, мы из Екатеринбурга. А там уже скоро три дня. Во-вторых, мы летим в Иркутск, где вообще уже спать ложатся.

В дорожном трафике заметно увеличилось число иномарок. Это верный признак приближения ко МКАДу.

— Меня часто спрашивают, почему мы не переезжаем в Москву. Но с какой стати? — с отрепетированным возмущением говорит Шахрин. — Нам там что, выдавать бесплатные деньги будут? Нет, все точно так же: брать гитару в зубы, по стране ездить, играть. К тому же у меня от московской воды кожа начинает шелушиться.

Про тещу и шесть нолей

Особый разговор о личном пространстве. Чайфы давно поняли, что у каждого во время гастролей оно должно быть обязательно. Отдельный номер в гостинице. Фиксированных точек пересечения во времени и пространстве только три: саундчек, начало концерта, выезд на автобусе. Остальное — как заблагорассудится. Сиди в номере или гуляй. Приходи на обед или не приходи. Музыканты говорят, что такой график здорово помогает, ведь все разные, как выясняется со временем, каждый — космос, каждому своя скорлупка необходима.

Чайфы действительно очень экономно расходуют энергию. Рассчитывают так, чтобы выплеск пришелся на выступление. Даже по автобусу рассаживаются в разные борта и концы, стараются раньше времени не вытягивать друг из друга жилы.

А еще считается, что у них самая вежливая публика: наступят, танцуя, на ногу соседа — извиняются. Администратор Алексей уже который месяц болтается с ними по стране. Он уверен, что все дело в позитивном настрое группы:

— На их концертах нет ни капли агрессии. Они искренне убеждены, что делают правильные вещи. Это передается зрителю.

Наш автобус послушно становится частью длиннющей пробки. Даже для Москвы это перебор. Группа должна вылетать через два часа.

— А что, если не успеем к самолету? — нервничает кто-то.

— Не ссы, успеем, — солирует Шахрин. — Это до кольца, а дальше нормально поедем.

Пофигист Бегунов делает вид, что спит.

Пробка никак не рассасывается. «Не ссать» уже не работает. Дядя Володя придумывает новое утешение:

— В Домодедово есть стойка для опоздавших пассажиров. Две с половиной тысячи рублей — и тебя, как короля, к трапу подвозят.

Кое-как доезжаем до Апрелевки. Оказывается, в 1989 году здешняя фабрика звукозаписи выпускала виниловую плас­тинку группы «Чайф». А ее общий тираж был — внимание! — миллион экземпляров. Ни одному, прости господи, Билану такое недоступно. Даже в эротических фантазиях.

А Шахрин крутит себе головой по сторонам, посмеивается: «Помню, Бегунов взял эту пластинку в руки, увидел шесть нулей и говорит: “Теперь я могу показать теще, чем занимаюсь”».

— А она не знала?

— Знать-то знала, но выходило как у Шаляпина. Ямщик его спрашивает: «Барин, ты чем занимаешься?» «Пою», — отвечает бас. Мужичок снова: «Ну, когда мы выпьем, мы тоже поем, а занимаешься-то ты чем?»

Автобусное безделье выматывает до галлюцинаций.

— Ай-яй-я-я-яй, житие мое, — вдруг по-деревенски начинает причитать Шахрин.

Подумалось: могла бы получиться песня.

Спустя минуту выпаливает Бегунов, и тоже ни с того ни с сего:

— Ах ты сучий потрох! Вам не понять, вы родину не любите.

Прислушиваюсь. В принципе, тоже неплохо.

А потом подумалось уже окончательно, что песня может родиться вообще из ничего — например, из молчания старой доброй рок-н-ролльной команды. Лишь бы у слушателя мурашки высыпали.

Фотографии: Татьяна Плотникова для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Yandex bukophil 19 апреля 2011
Спасибо интервьюеру за открытый взгляд и вкусное изложение!!!! =)
Yandex bukophil 19 апреля 2011
Это лучшее, что я читала в Русском Репортёре за все время (с момента появления журнала, и 1,5 года - постоянный читатель)
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение