Война и еда

Сербский дезертир Серж Маркович — о том, почему кормить лучше, чем убивать

Серж, мужчина больших размеров в розовой рубашке и красных кедах, встречает меня у Дома книги на Новом Арбате и ведет к ближайшему кафе. Садимся. Смотрим меню. — Не люблю сложных блюд, — сразу сообщаю я. — А кто любит? — спрашивает Серж. — Вы… Не так давно у Сержа в издательстве «Эксмо» вышла кулинарная книга «Вкус моря» — большой тяжелый талмуд с яркими, аппетитными, глянцевыми картинками. Серж — лауреат конкурса Gourmand, влюблен в кулинарное искусство с детства, и Россия — уже одиннадцатая страна, в которой он кормит людей

23 июня 2010, №24 (152)
размер текста: aaa

Лангустов, морского черта и рыбу-дуру ешь все же не каждый день, поэтому в начале разговора я держу с Сержем дистанцию.

— На самом деле в хорошей кухне нет ничего сложного, — говорит Серж, листая меню. — Есть вариант: рыба с солью на гриле. Куда проще?

— А где вы собираете рецепты?

— Приходилось работать в разных странах… Меня не интересует политика, — зачем-то сообщает он. — Телевизор не смотрю, только Евролигу по баскетболу.

— А в детстве у вас какое блюдо было любимым? — спрашиваю я, вспоминая надпись на суперобложке о ранней влюбленности в кулинарию.

— Не знаю… — Серж задумывается: — Я рос в деревне. Бабушка часто готовила курицу, а на другой день мы ели что-нибудь из куриной печени… В принципе, все любил.

Серж говорит с заметным акцентом. Он заказывает официантке салат и ребрышки. Я — только кофе. После заказа дистанция между нами еще больше увеличивается: он — шеф-повар, а я — плохой едок.

— Значит, вы из небогатой деревенской семьи? — делаю вывод я.

Серж меряет меня взглядом и отворачивается. К счастью, мне приносят кофе.

— А семья из деревни обязательно должна быть богатой? — спрашивает он. — Бабушка с отцовской стороны была домохозяйкой, дедушка — рудный инженер, то есть шахтер. Бабушка со стороны матери — акушерка… Типа, когда маленькие рождаются, она их принимает. А дедушка работал на заводе, выпускающем охотничьи ружья… Сербия никогда не была развитой державой вроде какой-нибудь Англии. Сербия — деревенская страна, в которую однажды пришел социализм. Люди сделались пролетариатом, а сами по-прежнему занимались огородом, и на работу ходили только потому, что это было модно. А в 91-м все вернулось на свои места.

— Кем вы мечтали стать в детстве?

— В пять лет хотел стать полицейским, потом, когда национальная команда по футболу одерживала победу, — футболистом. В школе я не делал особенных успехов. И говорил, что уеду в Германию, открою там
ресторан.

— Почему ресторан? — спрашиваю я, вместо того чтобы спросить, почему в Германию.

— Сербы талантливы в ресторанном бизнесе. Лучший рыбный ресторан в Париже принадлежит сербу. В Германии сербские рес­тораторы тоже очень известны. Если серб не держит ресторан сам, то работает в нем управляющим.

— Ради дохода или для души?

— Вы не поверите, — оживляется Серж, — когда я держал ресторан в Москве, я все равно сам готовил, составлял винную карту, работал официантом. Сейчас я занимаюсь кейтерингом, — произносит он иностранное слово, но, к счастью, я уже знаю его значение: кейтеринг — мастер-классы по еде. — По выходным у меня официантами работают люди, которые в будние дни катаются на «лексусах» и служат директорами в крупных компаниях.

— Вам это приятно?

— Мне это очень приятно, — быстро отвечает Серж, но потом сбивается, задумывается, смотрит на меня с недоверием и снова увеличивает дистанцию: все-таки людям, которые плохо едят, доверять не стоит. — У меня нет комплексов, мне просто приятно, что есть люди, которым интересно работать со мной. Они ждут выходных, звонят мне нон-стоп. И богатые, и средние, и бедные. Это не вопрос денег, а вопрос атмосферы, которую мы создаем.

— Но вы используете продукты, которые не каждый может купить. Например, омаров, лангустов…

— Дай бог, если с 1 мая по 1 октября найдутся хотя бы три человека, которые закажут лангустов. В основном мы готовим из дорадо, креветок, морских гребешков, мидий и дагестанской баранины с Дорогомиловского рынка. Откуда у вас такая идея, что я занимаюсь какими-то такими вещами?

— Из вашей книги… — говорю я.

Серж не успевает ответить: ему приносят салат.

— Вот вы составляете винные карты, — говорю я, следя глазами за движениями его вилки. — Но, наверное, чтобы разбираться в вине, нужно иметь какую-то семейную традицию.

Серж молчит. Он ест. Потом нехотя отрывается от тарелки, вытирает пальцы салфеткой.

— Вообще-то, у меня три виноградника в Сербии, — сообщает он. — Остались от моего прадедушки. Из винограда готовят вино, чачу, граппу, самогон. У нас принято пить вино. Если будешь продавать пиво, к тебе будут приходить пить пиво. А если хочешь создавать высокую кухню, развиваться профессионально, будешь предлагать своим клиентам именно вино, следить за урожаем винограда. А следить можно только одним способом — пробуя. Чувствовать вино — это мастерство. Да, я — шеф-повар, но это не значит, что я не ем яичницу с беконом, а дома мы не готовим голубцы. И это не значит, что я каждый день напиваюсь, — говорит Серж. Каждый мой вопрос он почему-то принимает в штыки.

— Значит, не продаете пиво, чтобы к вам не ходил кто попало? — подливаю я масла в огонь.

— Нет! — Серж снова отрывается от салата, который уже почти съел. — Нет… Когда занимаешься тонкостями винного укуса, — это он так произносит слово «вкус», — или укуса каких-то продуктов — это не индустрия, это не бургер и не стандарт. Раков к пиву — такое я видел только в России. Там, где я родился, где воспитывался мой укус и характер, морепродукты и высококачественное мясо подавали только с вином. Вопрос из того же ряда: почему вы катаетесь на «бентли», а не на «жигулях»?

— Хотите на «бентли»?

— Хочу. Смысл жизни не в том, чтобы не позволять себе комфорт. Я хочу. Я не тот механик, который хочет ремонтировать только «жигули», я хочу уметь ремонтировать «феррари». И я не понимаю…

На этом месте Сержу приносят ребрышки — хорошо прожаренные, с картофелем фри и кетчупом. Он берется за них пальцами и умолкает.

— Ну так давайте поговорим про смысл жизни, — предлагаю я.

Но Серж говорит, что он ничего сегодня не ел. Я замолкаю и слежу за тем, как он уничтожает ребрышки, не прикасаясь к вилке и ножу.

— Вот вы, — жуя, говорит он, — пишете для «Русского репортера», но никогда не будете писать для «Домашнего очага».

— Буду, — признаюсь я. — Если мне предложат интересную тему, я могу. Или я должна сказать, что гордость не позволяет мне снисходить до аудитории этого журнала?

Серж поднимает глаза от ребрышек, усмехается, произносит «угу» и продолжает есть. Делать нечего, я продолжаю.

— Я могу использовать те ингредиенты, которые нравятся аудитории «Очага», но приготовить свое, авторское блюдо…

— А я всегда покупаю «Эксперт», — сообщает Серж. — Интересней читать о том, что происходит в мире.

— Но тут вы выступаете с позиции потребителя, а вы в роли повара приготовьте так, чтобы всем было вкусно и интересно… Или те, кто ходит в «Му-му», недостойны есть блюда Сержа Марковича?

— Но в «Му-му» не платят такой зарплаты! Господи… у директора «Му-му» миллионы, а я должен на него работать? Ресторанный бизнес — это не только приготовление еды. Заниматься рестораном — это создавать атмо­сферу, обучать персонал. Людей надо встречать, они приходят в ресторан не за интерьером, а за атмосферой, едой и общением.

— Так в чем для вас смысл жизни?

— Человек — часть природы, он рождается и умирает, но по дороге ему желательно повеселиться и провести отведенное ему время приятно.

— И когда вы сформулировали для себя этот смысл?

Серж бросает на меня насмешливый взгляд, снова отворачивается и усмехается. Я перевожу это примерно так: «Что ты об этой жизни знаешь?»

— Когда мне было двадцать лет и я лежал на кукурузном поле. Мороз был минус 17, сверху сыпались бомбы. Я понял, что мир вокруг меня такой, какой он есть. Мое господарство, — так он называет государство, — отправило меня на войну. А мне было двадцать лет, и я понял, что политика мне отвратительна и я хочу быть гражданином всего мира, хочу понять, как он устроен. Везде есть правда и неправда, любовь и боль, счастье и несчастье. С одного и того же места можно увидеть разное — позитив или негатив. Каждый имеет в жизни именно то, чего он сам хочет…

— Ну и как, был вам с того кукурузного поля виден позитив?

— Да. Только тогда я понял, что на хер мне все это не надо. Я был рядовым солдатом сербской армии. Я понял, что всем на меня наплевать, я — мясо на этой войне и надо с нее сваливать. Все герои рано или поздно погибают или становятся инвалидами. А те, кто занимается организацией войны, очень хорошо на ней зарабатывают. Меня отпустили домой на Рождество на семь дней, я забрал свой паспорт и свалил в Швецию. И больше в Сербию не приезжал…

— Серж, подождите… — останавливаю я его. — Вы что, дезертир?

— Да, я дезертир и очень этим горжусь! Потому что все патриоты зарабатывали деньги, а героям досталось только два квадратных метра земли. Вы в России уважаете Милошевича, его жена и сын живут здесь. Они сбежали из Сербии и не могут туда вернуться, потому что народ их ненавидит. Их интересовали только деньги. По-вашему, Милошевич — крутой чувак, а те, кто организовал в Сербии индустрию смерти, — братья-славяне, партизаны.

— А родители вас не останавливали?

— Любая нормальная мать хочет, чтобы ее ребенок был просто жив.

— Любой нормальный сын не бросит свою мать, когда в стране война.

— Это была другая война. В 91-м никто в самой Сербии не воевал. Нас собирали и отправляли в Хорватию и Боснию. Патриотизм… Рыба с головы начинает вонять, — Серж-повар немного переиначивает пословицу про рыбу. — И если бы политики были нормальными, если бы у них не было карманов до колен, все бы было по-другому. Очень много на той войне погибло. И все из-за маленького закомплексованного дебила.

— Когда у вас что-то появилось, вы стали другим?

— А у меня никогда ничего крупного не было.

— Все же по сравнению с деревенским мальчиком, который ел куриные потроха, вы неплохо устроились.

— Как-как? — Серж откладывает ребрышко на тарелку.

— Ну… по сравнению с тем мальчиком… который ел… печенку куриную…

— Я — повар, который написал сто рецептов и пришел с ними в издательство. Но это не значит, типа ты неплохо продвинулся… Если бы вы знали, сколько я снимал «Конт­рольных закупок» на свои продукты. У «Первого канала» не было помещения для съемок, а у меня было сто квадратных метров: я тогда имел свой ресторанчик на Тверской. Приходишь утром, приезжает телевидение, снимает, платит копейки… А завтра, например, я устраиваю мероприятие в норвежском посольстве всего за 500 долларов. Приходите, посмотрите, как я буду работать за эти 500 долларов.

— Так не устраивайте.

— Но туда придет пресса, вот ты и идешь ради рекламы. Придут человек тридцать журналистов, я буду их кормить. Сегодня весь день покупал продукты. Я работаю с утра до вечера. Только что прилетел из Новосибирска и сразу поехал на Дорогомиловский рынок. В Новосибирске провел три мероприятия. Завтра в восемь утра уже надо быть в посольстве. Кто еще живет такой жизнью?

— Многие.

— У меня талант, дар, я себя нашел. Я умею готовить. Я получаю удовольствие, когда лью масло на сковороду, бросаю туда петрушку и чуть-чуть чеснока…

— А чем вы занимались в Швеции, после того как… Кстати, как вы предпочитаете, чтобы я говорила: дезертировал или эмигрировал?

Серж в очередной раз отворачивается и усмехается.

— Когда дезертируешь из армии, у тебя есть альтернатива эмиграции — сесть в тюрьму. Меня осудили на четырнадцать лет. Я — политический дезертир.

— И много было таких?

— А кто нормальный хотел воевать? Когда армия распадается, когда социалистические офицеры не имеют никакого профессионализма? В стране, где бензин продают в бутылках из-под кока-колы? Кто захочет в таких условиях воевать? Никто твоей семье не угрожает, а тебя отправляют куда-то зачем-то…

Серж выглядит таким обиженным… Интересно, какую атмосферу он создает у себя в ресторане?

— И вы участвовали в боях?

— Слава богу, я — повар. А с половником не воюют. Но в первый раз, когда обстреливали колонну, я достаточно насмотрелся… Да, были у меня соседи, которые добровольно уходили на войну. Один вернулся без ноги, другие не вернулись. Но большинство из моей генерации, — так он называет поколение, — сделало то же самое, что и я. И теперь эта генерация не может встретиться со своими родителями, одноклассниками, с теми, с кем в детстве играли в футбол… Но когда я оказываюсь в Германии, Англии и Канаде, мы встречаемся. К сожалению, моей генерации в Сербии не осталось… Я полежал на земле под бомбами, понял, что никакого смысла в этом нету, взял отпуск, перешел через реку, ушел в Венгрию, из Венгрии в Боснию, а оттуда в Швецию.

Я слушаю и живо представляю Сержа, взмокшего, загнанного, с большим половником за спиной, переходящего реку вброд.

— Что, прямо пешком шли? — спрашиваю я, после чего Серж сверлит меня долгим взглядом, а я жду «мокрых» подробностей.

— Зачем пешком? — наконец негромко говорит он. — На машине ехал.

— Но вы же сказали «перешел», «ушел».

— Я немножко импортный, русский у меня не родной. От города плыл на лодке, потом ехал автобусом до Сараева, а из Сараева летел на самолете.

— И часто вы вспоминаете те времена? — спрашиваю я, готовясь свернуть на кулинарию и доказать Сержу, что он занялся высокой кухней просто для того, чтобы забыть о войне, о дезертирстве.

— Кому надо этой фигней мучиться? — не дает он мне свернуть на кулинарию. — У меня нет вьетнамского синдрома, я занимаюсь любимым делом. Я счастлив. Я успел пожить во многих странах, неплохо говорю на разных языках, смело могу работать в греческих, французских, итальянских и болгарских рес­торанах. Все имеет две стороны, свои плюсы и минусы.

— Ну ладно, назовите плюсы войны. Хоть один.

— Как минимум поймешь, что любой президент, отправляющий своих солдат на войну, мудак. Ни одна война не начинается из-за того, что люди плохие. Только из-за пропаганды интересов. В 89-м году я был в Хорватии, и никто мне не сказал ни одного плохого слова. Мы тогда остались без денег, ночевали в спальных мешках на берегу моря. К нам подходили хорватские полицейские, спрашивали: «Вы не голодные?» И покупали нам хлеб и колбасу. Но в 91-м году мы все узнали, что хорватские полицейские мучают людей и перерезают им горло. И только после войны стало известно, что в Хорватии ни одна сербская церковь не тронута. На войне пат­риотов показывают по ТВ, пока ты стоишь на первой линии, — говорит Серж, и я снова представляю, как он стоит на первой линии с половником.

— Попали в кого-нибудь?

— Часто стрелять начинаешь просто из страха, а не из желания убить. И на самом деле не видишь, в кого стреляешь. Слава богу, я не успел к этому привыкнуть. У каждой армии есть такая интересная штука, как полигон, где тренируют стрельбу. И если ты хочешь узнать, какова война, просто приди туда и полежи на земле под пулями, — Серж отрывает от косточки кусок сочного мяса. — Пули будут летать над твоей головой, и ты все поймешь.

— Вкусно? — спрашиваю я.

— Очень… Я попросил их как следует прожарить…

Серж делает паузу. Просто чтобы дожевать и проглотить.

— А что готовили в армии?

— Что кушают в армии? Фасоль, макароны, капусту, — перечисляет он. — Мясо тоже привозят, жаришь немножко. В армии своя специфика, все надо сварить на высоком градусе: ни одна армия не хочет, чтобы ее люди заболели и не смогли воевать.

— Говорят, каша из котелка вкуснее. Это действительно так или просто солдаты вечно голодные?

— Хлеба солдатам всегда не хватает. Когда ты дома, то просто открываешь холодильник и ешь. Или идешь в магазин, покупаешь себе шоколадку. А в армии режим. В мое время еды было навалом, но все равно все были голодными, потому что… Фиг его знает… Человек любит сопротивляться, жить по-своему, а не по чужим правилам. Наверное, еда на войне — это сопротивление.

— Чем ваши блюда отличаются от блюд других шеф-поваров?

— У каждого гитариста свой стиль. Я знаю, что люблю яркую еду, и готовлю ее максимально ярко, на свой укус… Я делаю именно так, как мне нравится. У людей это почему-то вызывает восхищение. Но это просто манипуляция продуктами. Если ты умеешь манипулировать мясом, варишь, паришь, потом запекаешь… Ягнятина — она всегда ягнятина. Цыпленок — он всегда цыпленок, маленький. Кукушка — старая домашняя кукушка…

— Ого, вы и кукушек готовите?

— Да.

— А зачем? Они же, наверное, невкусные.

— Вкусные. Которая домашняя, она гуляет по дворику… яйца носит…

— Подбрасывает в гнезда?

— Нет, лежит на яйцах.

— Так это курица, что ли?

Серж долго на меня смотрит.

— Неважно. Да, курица. Я — серб… Короче, если ей шесть-семь лет, ее надо дольше варить, — говорит он, а я про себя думаю: «Тоже мне новость!» — В России люди боятся рыбы, а рыба мягкая — неважно, молодая она или старая. С рыбой на самом деле обращаться легче, чем с мясом. Происходит глобализация, и люди в Москве могут есть дорадо, сибаса, морского черта. Лет двадцать назад такого еще не было.

— Как вы думаете, почему в Москве так много японских ресторанов?

— Потому что для приготовления суши нужно всего полтора квадратных метра. Суши готовить очень выгодно: не нужно дорогого оборудования, а накрутка на суши просто бешеная.

— А к русской кухне как относитесь?

— Вы к своей кухне не относитесь так, как относился бы любой другой народ. Если скажешь тосканцу, что его блюдо из итальянской кухни, он ответит, что ты ничего не понимаешь в кухне. Там люди гордятся спецификой своего региона, климата, продуктов и способов приготовления. Кухня Прованса и кухня Бордо — это две разные кухни. И в России своя кухня есть, но никто не хочет ее развивать. В Таганроге я спрашивал: «Почему вы не брендируете свою таганрогскую пшеницу? У вас офигенный климат!» Отвечают: «Серж, кому это надо? У нас из пшеницы делают водку».

— Главные недостатки российских ресторанов?

— К сожалению, их открывают люди, которым ресторан нужен для чего угодно, только не для того, чтобы готовить, обслуживать гостя и создавать атмосферу. Мне просто интересно, почему тогда они не открывают авиакомпанию. Это тоже прибыльный бизнес, а самолет стоит столько же, сколько ресторан. Люди делают это не из призвания. Есть тут до фига ресторанов, которые похожи на музеи. А еда в них — ничего особенного. Хозяевам важнее интерьер.

— А были ли случаи, когда приготовленное вами блюдо клиенту не нравилось, и он говорил: «невкусная фигня»? — повторяю я «фигню» за Сержем.

— Бывало, когда начинял, — отвечает он, и я не сразу догадываюсь, что так он произносит слово «начинал». — Господи, да я и сейчас злюсь на клиентов. Есть такие выпендрежники, которые спрашивают тебя: «А почему не несете дорогого вина?» Ты даешь ему феноменальный коньяк, а он, такой умный, добавляет в него лимон… Этот коньяк 24 года находился в одной бочке, а он в него лимон. Начиняешь рассказывать ему про рецепторы, а он вообще не понимает, бокал не умеет держать. Меня мои гости любят за то, что я им говорю открыто и правду. А когда приходят новые, пока не подружимся, я с ними не разговариваю.

— И как вы с ними начинаете дружбу? Подходите и говорите: «Слушай, давай дружить!»?

— Мы вместе выбираем рыбу, я спрашиваю, какой способ приготовления они предпочитают, какое хотят вино. Какой смысл держать ресторан, если гостю твоя еда не нравится? Надо еду чувствовать, иметь рецепторы укуса, закрыть глаза и погрузиться внутрь процесса. Я и здесь ем пальцами, не использую нож и вилку — еда по-другому чувствуется, когда ее ешь руками. Ребрышки только пальцами едят, как и креветки, и морепродукты. Я просто показываю людям, как надо есть. Кто-то любит наркотики, кто-то алкоголь, а я люблю есть.

— И в чем же смысл? Ешь, снова думаешь о еде и всю жизнь посвящаешь тому, чтобы съесть что-нибудь вкусненькое.

— Ха-ха-ха, — смеется Серж. — Еда — это ежедневная потребность. Представляете, какая это индустрия? Еду надо произвести, привезти ее на рынок, приготовить, съесть… Потом начинается индустрия унитаза и туалетной бумаги. Многие люди этим живут. Я, например, не понимаю фигурного катания…

— А футбол понимаете?

— Конечно! Люблю хорошее доброе вино, люблю красивую женщину, вкусную еду, хороший футбольный матч, яркую музыку…

— Вы какой-то эгоист. Я люблю то, я люблю это, жизнь надо прожить с удовольствием и желательно при этом загружать себя лангустами и… как их там?.. морскими чертями. Вдобавок вы — дезертир. У вас везде сплошное «я».

Серж долго переваривает услышанное. Он отодвигает тарелку с ребрышками, и тут я понимаю, что очень хочу есть.

— Спасибо… — наконец говорит Серж. И добавляет: — За комплимент. Я богат только своей кухней. Я стал поваром не потому, что это звездная профессия. Это только недавно кулинарией стали заниматься Юлия Высоцкая, Жерар Депардье, Андрей Макаревич. Звезды поняли, что могут зарабатывать деньги не только на музыке или кино, а еще и на рецептах, просто собрав их в книгу. Но тут пришел… Как вы сказали? Сербский деревенский мальчик? Я готовлю лучше них, это моя профессия. Потому что на самом деле кухня — это большая работа, а никто не захотел вот так потрудиться. Так кто должен на этих книгах зарабатывать?! — выходит из себя Серж. — Музыканты и блондинки, которым не удалось устроиться в кино? Так, что ли? Это моя профессия, а их никто не спрашивает!

Я смеюсь. Такой и половником может убить!

— Русские люди — они прекрасные, они благодарные, они поднимают тебе настроение, и ты еще больше и больше отдаешь им себя. Мне приятно для них готовить, они любят то, как я им готовлю. Те, кому не нравится, больше ко мне не приходят, но у меня остается своя публика и возможность передавать ей свои эмоции. Это ведь можно делать не только через музыку, театр, кино, футбол. Но и через еду.

— Эмоции какие? Положительные?

— Объясните мне, что такое положительная эмоция. Я серб, я вас не понимаю.

— Например, я бы не хотела съесть вашу агрессивность…

— А вы не рождайте у меня агрессию. Никто не получает ничего из того, чего бы сам не создал. Я — горячий сербский парень, мне нравится быть живым, люблю все яркое, не  люблю тихое, медленное. Другое дело, как я это проявляю. Да, хорошо, я — эгоист… Спасибо… Только могу я проявить немного вежливости? Чай, кофе, сок? — он поднимает руку, зовет официантку, хочет, чтобы я еще хоть что-нибудь проглотила. — У меня получается отдавать себя только через еду. Я не понимаю, зачем дарить цветы. Когда я хочу что-то для человека сделать, поднять ему настроение, я бегу на рынок, выбираю для него продукты и готовлю.

— Но не все же могут есть, когда нет настроения.

— Да все в этой жизни мы сами для себя создаем. Никто в этом ресторане не находится потому, что его кто-то изнасиловал, — громко говорит Серж. Строгий седой мужчина, сидящий за соседним столиком, отрывается от газеты и смотрит на нас. — Не изнасиловал психически… — объясняет Серж тише. — Все пришли сюда потому, что им нужно поесть, себя показать, посидеть в комфорте.

— Если бы вас попросили устроить благотворительный обед, вы бы согласились?

— Я и устраиваю для дмитровского дома инвалидов. Готовлю еду на День Чебурашки. Но для меня нежелательно, чтобы люди знали о делах, которые я делаю из сердца… — он так и произносит: «из сердца».

— А какое у вас сердце?

— Красное. Слишком много через него прошло алкоголя, никотина. Когда нервничаю, оно сильно бьется. И когда что-то не так, бьется. Была любовь, была боль, потом все меньше и меньше.

— Когда люди много и вкусно едят, они, наверное, реже испытывают боль.

— От боли можно погибнуть.

— Вам нравится Чебурашка?

— Успенского я знаю давно. У друга детства мама была русская. У него была пластинка, и мы ее слушали. Когда он стал взрослым, перевел ее на сербский. Но у меня в детстве были другие герои. Я читал книги про партизанские подвиги, про мальчиков, которые помогали взрослым на войне… Про Тома Сойера.

— Он вам нравился? Этот хитрый рыжий мальчишка? — спрашиваю я. Мне-то в детстве Том нравится.

— Который знает, как обращаться с этой жизнью? У нас тоже был старик, который не разрешал воровать яблоки. Мы не хотели вовремя возвращаться домой… И у всех нас…

— Была своя пещера?

— Кто думал тогда о пещере? Я и сейчас живу как в детстве, не обращаю внимания на фигню и херню. Не люблю авторитетов. Когда мне говорят, как и что делать. Не могу работать ни на кого, кроме себя. Для меня Том Сойер — позитивный герой. Он сам по себе.

Двенадцать часов дня. Норвежское посольство. Легкий ветерок, яркое солнце, журналисты и две большие семги — все, как Серж любит. Сам он улыбается из-за мангала. Сегодня он совсем другой.

— Это мероприятие называется «поиздеваемся запахом над соседом», — говорит Серж, все смеются. — Вы без визы попали на территорию Норвегии, — продолжает он. — Есть такая замечательная рыба семга…

Он быстро разделывает огромную рыбину, не переставая шутить и обучать.

Очень хочется попробовать.



— Желательно, чтобы на рыбе была корочка, — говорит он, обмазывая другую семгу маслом при помощи пучка розмарина. — Вы ешьте рыбу, а я буду есть корочку…

Перед Сержем стол с горкой чистых тарелок, зеленью и овощами. Он переворачивает рыбу строительными мастерками, и все снова смеются. Вообще, пока Серж говорит и готовит, собравшиеся постоянно смеются его шуткам.

— Если кто-то готов купить рыбу целиком, то сможет из нее приготовить кучу интересной вкусняшки, — довольно сообщает он. — У нас получается замечательный филет… Добавим немного чеснока… Феноменально… Прекрасно… Дорогие друзья…

Когда Серж достает обычную большую лопату, собравшиеся хохочут, а он, довольный, ворочает ею в мангале уголь. Потом приступает к приготовлению ухи. Крупно ловко рубит морковку, корень сельдерея, луковицы…

Когда Серж снимает рыбу с мангала, она у него в красивой корочке. Все подходят на раздачу с тарелками. Едят. Снова подходят. Я тоже пробую семгу. Ничего особенного он, вроде, в нее не добавлял, но я никогда раньше не ела такой вкусной рыбы.

Фотографии: Кирилл Овчинников для «РР»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
24 ноября 2010
Марина, с уважением... очень профессиональная работа :) подняла настроение


Серж, успехов вам...
P.S: на счёт кулинарии и боли, полностью с вами согласен...
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение