Критик оперы

В Рижской опере мы слушали «Любовный напиток» Доницетти. Здесь ставят известные европейские и российские режиссеры, здание оперы декорировано в мрачноватом стиле «национального романтизма». На этом мои познания в опере заканчивались. Но рядом была коллега — критик музыкального театра Люба. Она и подставила плечо друга.     Иллюстрация: Варвара Аляй

Саша Денисова поделиться:
18 октября 2010, №41 (169)
размер текста: aaa

На сцене был выстроен макаронный цех. Все будто перепачкано мукой. Артисты пели, производя макароны. Доктор Дулькамара ездил в чем-то вроде бочки из-под кваса, а сержант Белькоре был одет в... самолет.

И тут вступила критик Люба:

— А сопрано ровненькое-ровненькое. Адина хороша, хороша девочка. Верхи хорошо берет. Пару раз, правда, разошлись с оркестром. Помню, еще девочкой была я на «Мосфильме», идет навстречу мне тенор...

Дальше, перекрывая верхи Адины, шла история встречи Любы с тенором.

Иногда я начинала засыпать или думать о своем. Мысли приходили в голову разные: например, что жмут дорогие туфли, купленные, впрочем, со скидкой. Нельзя, что ли, в кедах в эту оперу пойти? Потом вспоминалось, что даже во время Великой Отечественной дамы ходили в Большой театр со сменкой. Это воспоминание заставляло стыдиться и превозмогать боль.

На сцене между тем исполнители заглавных партий залезли на стол с тарелками и пели оттуда. Адина танцевала с вермишелью на голове.

— Немец ставил. Немецкий режиссер, сразу видно эту немецкую фантазию! — вознегодовала Люба. — На стол в сапогах! Немецкий юмор, такой солдатский, грубоватый.

После сцены на столе наступило затишье.

— Зажаты, — шептала Люба. — Хорошие ребята, но зажаты. Нет приволья, нет простора. Нет, вот, знаете, этого, — Люба улыбнулась снисходительно, — драйва, полета!

В антракте нас повели в специальную комнату, окрашенную в холодные тона национального романтизма. На стене висел портрет суровой женщины. Завлит предложила нам шампанское и канапе с лососем.

Любу лосось не волновал: она вцепилась в завлита, проглядывая буклет.

— Так-так, репертуарчик, я смотрю, классика в основном...

— Нам надо публику, зал заполнять, — извиняющимся тоном сказала завлит. — На «Аиду» вот ходят, на «Баттерфляй»...

— Но позвольте! — вскричала Люба. — Баттерфляй должна же быть очень сильной. Это же… фактически монолог, бенефис!

Любу успокоили: есть кому петь и монолог, и бенефис.

— Бертман вот у нас ставил...

— Митя? А что Митя ставил? Обожаю его, такой талантливый мальчик.

Я съела три канапе с лососем.

После антракта мы вернулись в зал. Соседка слева вела ожесточенную эсэмэс-переписку — судя по нетерпению, любовную. Страдала при этом я: экран периодически вспыхивал мне в лицо.

— Не мешает вам телефон? — проницательно спросила соседка.

— Когда я не сплю, немного бьет в глаз, — ответила я.

— Я тоже с оперой как-то не очень, — облегченно вздохнула соседка. — Красиво, но не понимаю.

Я ее успокоила, что она не одна такая.

— Перспективная девочка, — все не унималась Люба по поводу солистки. — Но абсолютно не общается с залом. Все поставлено, отрепетировано, голос изумительный! Но вот не хозяйка сцены, не хозяйка.

Неморино в резиновых сапогах пел свой знаменитый романс Неморино. Сзади спустился громадный пластиковый месяц. Ария была так хороша, что даже я, превозмогая школьную ненависть к классической музыке, заслушалась. Соседка с телефоном вытирала слезы — непонятно, от личного ли горя или от пронзительной тоски Неморино.

Я тоже проверила телефон: получила письма от трех мужчин, и все по работе. Опера шла на убыль.

Наутро мы с Любой отправились в Домский собор слушать орган. Орган стоял в строительных лесах, из готических окон струился мягкий свет, обстановка была торжественная. Молодая органистка поклонилась. Рядом сидели затихшие заранее немцы.

Я сделала попытку отсесть от Любы, чтобы вполне насладиться органным концертом, но Люба придвинулась ближе. Мало того, старинный собор придал ее голосу дополнительную звучность.

Орган заметался, перебирая разные высоты, обрушился на головы, как гроза.

— Прелюдия е-минор. Все-таки у Тарковского лучше, сильнее, в обработке Артемьева более драматично, энергично, — заметила Люба. — Есть некое полифоническое развитие...

Звук катился, как шар, по нефам. Давил массой, потом истончался и исчезал, как пар.

— Такое ощущение, что она выключила какой-то регистр, — изумилась Люба, и ее изумление отозвалось эхом. Немцы забеспокоились. — И орган-то в аварийном состоянии. Да и молодая девочка еще, не набрала вес, широту...

Я посмотрела на Любу с нескрываемым чувством. И вдруг поняла, почему на меня иногда так смотрят друзья на драматических спектаклях. Как будто бы я им мешаю своим профессионализмом... Или даже просто присутствием.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение