--

Франция как офис

Русские эмигранты нулевых меняют не родину, а кресло

— Вы почему так много работаете? — строго спрашивает меня француз, сосед по отелю, человек в костюме с галстуком. Уже двенадцатый час ночи, а я сижу в лобби-баре за компьютером и уходить не собираюсь. — Вы откуда приехали? — Из России. — О, да, — многозначительно изрекает француз. Через пять минут я понимаю, что он имеет в виду: в Лилле, где он служит коммерческим агентом, в его фирме тоже есть русские, и они тоже слишком много работают. Психологический портрет русского эмигранта во Франции стремительно меняется. Говоря о четвертой волне, сами ее представители вообще не употребляют слово «эмиграция». Они ни от чего не бегут, они просто перемещаются вслед за возможностями. Ну да, в Париж. А могли бы в Москву, Питер или Нижневартовск.

26 октября 2010, №42 (170)
размер текста: aaa

Еду в Магадан!

— Ой! — говорит Сергей.

— Где ой? — спрашивают Иван, Егор, его американская жена Анжела и грузин Георгий.

— Вот оно — ой! — Сергей тычет пальцем в свой французский документ. Длинная пауза. Дружный крик «А-а-а-а-а!!!» и громкий ржач на несколько голосов.

Повод для вечеринки в гостях у трейдера Егора Иванова — получение приятелем Сергеем французского гражданства. Вчера ему выдали новый документ, он сунул его в карман, а как следует разглядел только сейчас — и схватился за голову. Неизвестный герой французской бюрократии по ошибке назначил Сергея женщиной.

Следующие полчаса, закусывая французское вино русскими пельменями, вся компания живо обсуждает, кем выгодней быть в этой стране — теткой или дядькой. Но в итоге единодушно приходит к выводу, что карточку гражданина все-таки лучше поменять: никакие пособия не стоят того, чтобы поступиться своим половым достоинством.

Решение логичное, поскольку никто из здесь присутствующих на шее у французского государства и так не сидит. «Мадмуазель» Сергей работает менеджером промышленных систем, закончил Высшую центральную школу в Лионе.

У Ивана все еще сложнее: он получил высшее образование сначала в Индии, потом в Париже, а теперь блистает уральским акцентом. Дело в том, что французская цементная компания, в которой он работает, строит завод в городке Сухой Лог Свердловской области, и большую часть времени Иван теперь проводит там. «Стоило получать два высших образования за рубежом, чтобы торчать в Сухом Логе?!» — шутят друзья. «Если бы вы знали, сколько мне за это платят, вы бы не смеялись», — спокойно отвечает Иван.

Наконец, хозяин вечеринки Егор Иванов и вовсе классическое дитя глобализации. В конце 90-х он приехал учиться во Францию, проработал несколько лет в «Газ де Франс», потом другая французская компания — одна из крупнейших на мировом сахарном рынке — переманила его в свое московское представительство. А затем она же перевела его уже в парижский головной офис.

В России Егор познакомился с американской журналисткой Анжелой, которой тоже не сиделось в своей Америке. В итоге Париж стал для них компромиссом между двумя сверхдержавами. Здесь они купили большую квартиру в пригороде, украсили ее лучшими образцами советской и американской пропаганды времен холодной войны, родили мальчика и девочку, но уверенности в завтрашнем дне так и не обрели. В хорошем смысле этого слова.

— Если завтра предложат что-нибудь интересное в Канаде, Бразилии, Австралии или России, можем снова крепко задуматься, — говорит Егор.

В сущности, на этой вечеринке все, кроме грузина, который просто в гости приехал, — типичные представители эмигрантов нового типа. Они везде и нигде. Им чуждо понятие ностальгии, но вот парадокс: чем больше они бродят по миру, тем большим уважением проникаются к родине.

После очередного бокала французского вина «мадмуазель» Сергей все-таки сдетонировал — у него это бывает. Еще на егоровом диване он начал бормотать себе под нос припев из интернет-хита «Еду в Магадан!». На улице вокал Сергея стал на порядок громче. Иван подпевать не стал: ему для душевного равновесия Сухого Лога вполне хватает.

Русский бум

На вопрос о численности русскоязычных во Франции ответов столько, сколько людей. Пресс-атташе российского посольства Андрей Клейменов уверяет, что в одном только Париже вместе с пригородами наших полмиллиона. Но большинство моих собеседников, которые так или иначе пытаются организовать во Франции жизнь русской диаспоры, считают, что Андрей горячится.

Точных данных не знает никто, потому что их просто нет. Единственное, в чем все единодушны, — это то, что сегодня Франция все-таки не самый мощный центр притяжения для русских в Европе. Германия, Англия и даже Испания гораздо мощнее. Тем не менее нельзя сказать, что русская жизнь во Франции пребывает в депрессии. Скорее наоборот.

— За последние пять-шесть лет я наблюдаю здесь настоящий русский бум, и это полностью заслуга новой волны, — говорит мне Максим Жедилягин, юрист из французского энергетического гиганта EDF и главный организатор неформального общения местной русской буржуазии — представителей среднего бизнеса, менеджеров среднего и высшего звена.

— Качество этих людей компенсирует их сравнительно небольшое количество, — продолжает Жедилягин. — Это умные, энергичные и продвинутые люди. В отличие от белой эмиграции, диссидентов-семидесятников и «колбасной волны» девяностых, они приезжают без всякого надрыва. У них нет негатива ни к родине, ни к Европе, они очень хорошо адаптируются к местной жизни, но в то же время не сжигают за собой мосты. И главное — еще лет десять назад это казалось невероятным, — они хотят общаться друг с другом.

Такого количества русскоязычных организаций, школ, сайтов, всяких выставок и концертов здесь не было даже во времена белой эмиграции. Причина проста: Франция для тех, кто приехал сюда в нулевые, лишь этап в собственной карьере, и этот этап — вовсе не повод для уничтожения своей национальной идентичности.

Мы встречаемся с Максимом у подножия гигантской башни в районе Ла-Дефанс, которую целиком занимает EDF. Этот район — эпицентр деловой жизни Парижа, аналог нью-йоркского или московского Сити. Максим очень органично смотрится в окружении стеклянных небоскребов, если бы он был с них ростом, можно было бы пройти мимо и не заметить. Та же монументальность делового человека, помноженная на хрупкость сознания, обремененного идеалами.

— Вы русский? — спрашивает Максима администратор, когда мы садимся за столик в ближайшем ресторанчике.

— Да, я русский, — отвечает Максим.

— А почему же тогда говорите по-французски без акцента?

— Потому что я француз, — отвечает Максим.

— Как это?! — приходит в ужас администратор. В Париже, а тем более на Ла-Дефанс, люди очень плохо переваривают парадоксы.

Максим феноменально редкий экземпляр — живое опровержение тезиса, что эмиграция живет ровно одно поколение. Он потомок первой волны, но в отличие от других потомков говорит на современном русском как я, даже лучше. Его дед был активистом Народно-трудового союза российских солидаристов — политического объединения эмигрантов, ставившего своей целью свержение советской власти. Его отец до сих пор по принципиальным соображениям не принимает ни французского, ни российского гражданства. Его мать — француженка, но каким-то чудом родителям удалось привить Максиму такую любовь к исторической родине, какую в России еще поискать: сильную, но трезвую.

Не знаю, каким образом Жедилягин смог буквально в двух предложениях объяснить все это официанту. Наконец тот, удовлетворенный и даже какой-то вдохновленный, побежал выполнять наш заказ.

— Я давно пытался наладить здесь русское общение, но получилось это только недавно, — продолжает Жедилягин. — Началось все прямо здесь, на Ла-Дефанс. Я открыл сайт www.maxime-and-co.com, туда стали заходить разные люди, и выяснилось, что в соседних башнях полно русскоговорящих. Пообедали вместе раз, два, три — а потом я решил учредить регулярные «русские столы», и традиция прижилась. В какой-то момент возникло желание встречаться в более неформальной обстановке, и я арендовал кораблик прямо напротив Нотр-Дам, так появились русские вечеринки «на барже у Максима». Наконец стало ясно, что нам приятно вместе не только отдыхать, но и делать бизнес, в результате получились регулярные русские встречи в отеле Le Meredien — уже в чисто деловом формате.

— Кто все эти люди? Как они сюда попадают?

— Банковские работники, юристы, программисты, трейдеры, русские ученые, которые приехали по научному обмену, бизнесмены средней руки, перспективные студенты. Закрепиться во Франции толковому человеку достаточно просто даже сейчас, несмотря на ужесточение миграционной политики. Можно, например, приехать в местный университет — в ту же Сорбонну бесплатно берут любого гражданина планеты, знающего французский. Тут система такая: экзаменов нет вообще, но в течение первых трех лет жесточайший отсев. Для девушек хорошая возможность — система au pair. По ней можно приехать на полгода поработать нянечкой, адаптироваться, а дальше делать карьеру или просто выйти замуж.

— А олигархи с Лазурного берега?

— Ну, это дачники, они нас не интересуют. Наш контингент — те, кто занят чем-то реальным.

Таким вполне реальным делом занят, например, постоянный посетитель жедилягинских мероприятий Никита Кузнецов, совладелец крупнейшей во Франции адвокатской конторы, специализирующейся на русских клиентах. А&N legal занимает офис в очень красивом доме на респектабельной авеню Хош рядом с Триумфальной аркой. Никита на редкость позитивный человек — и снаружи, и внутри. Сейчас уже восемь вечера, а он бодр и свеж, как будто только что выпил утренний кофе.

В Париж Кузнецов приехал еще в 90-е, начинал разносчиком пиццы, закончил Сорбонну, адвокатскую школу, а работать начал уже в новом тысячелетии. Никита говорит удивительные вещи: по своим юридическим характеристикам эмигранты нулевых мало чем уступают шведам или норвежцам.

— С криминальными делами нам приходится сталкиваться крайне редко. И в основном по мелочи: ДТП, драки, карманные кражи, сутенерство, мошенничество с кредитными картами. Русские, особенно если речь идет об этнических русских, предельно лояльны во Франции, даже по сравнению с самими французами. Они страшно дотошные, десять раз перестрахуются, выполнят с запасом все требования властей, а если и влипают во что-то, то, как правило, в тех случаях, когда доверяются третьим лицам. Основной поток наших клиентов — это бизнес-консультирование плюс гражданские и коммерческие конфликты: разводы, разделы бизнеса, трудовые споры, инвестиции...

— А как вообще сегодня выглядит русский бизнес во Франции?

— В основном это строительство и все, что связано с недвижимостью. Остальное по минимуму. Это связано с тем, что эмиграция последних лет представляет собой либо высококлассных специалистов, которые работают по найму, либо богатых рантье, которым идти в реальный бизнес незачем. Это у нас если ты бизнесмен, ты крут, а во Франции мелкое предпринимательство — добровольное рабство за сравнительно небольшие деньги. Но сейчас ситуация стала меняться: русские деньги потихоньку идут в реальный сектор. Связано это, наверное, с тем, что людям богатым надоело просто здесь жить и заниматься шопингом. Ну сколько можно?

— Вы уже пятнадцать лет во Франции. Чего в вас теперь больше — русского или французского?

Никита долго и напряженно думает, сохраняя при этом улыбку на лице. Наконец медленно, как будто рассуждая сам с собой, говорит:

— Мне нравится общаться с русскими, у меня есть потребность воспроизводить все эти «Бамбарбия! Киргуду!» и прочие культурные коды — значит, я вроде бы русский. Но французская идентичность приходит, откуда не ждешь. Французы, например, никому не позволят говорить что-нибудь плохое о Франции, даже себе. А русские могут часами хаять свою родину и получать от этого несказанное удовольствие. И меня это страшно раздражает. В этом смысле я француз.

Русский БАМ

— Однажды шеф мне говорит: «А слабо продать грузовик чая?» Я никогда не продавала чай, тем более грузовиками, а тут взяла и продала. Тогда он говорит: «А грузовик кофе — слабо?» Ну, я и грузовик кофе продала. А потом сразу грузовик сигарет.

Это Александра Белобокова из Лиона рассказывает, как она начинала карьеру в Краснодаре. После трех успешных торговых операций ее из секретарш тут же произвели в коммерческого директора, дав в подчинение 25 человек. Ей тогда было двадцать с небольшим. Сейчас около тридцати, но глаза по-прежнему двадцатилетние.

— Появились лишние деньги, я стала помогать детским домам и так увлеклась, что решила учредить благотворительную организацию: нашла спонсоров, поставщиков, уже подписала все контракты. Обратилась в мэрию, чтобы мне выделили помещение, а они отказали. Зато тут же на меня вышли люди из другой благотворительной конторы: «Работай на нас. Сорок процентов твои». Я им отвечаю: «Сорок — мои, пятьдесят — ваши, а десять — детям?» В общем, я поняла, что не хочу жить в этом городе.

Как правило, люди в такой ситуации из провинции уезжают в Москву или Питер. Возможно, Саша поступила бы так же. Подвела турпоездка в Париж, во время которой она поняла, что можно приехать сюда на год — проветриться и поучить французский. Но за этот год она познакомилась с очаровательным туземцем и решила пожить еще. Поступила сразу на третий курс экономического факультета, закончила его, а потом любовь кончилась, а привычка жить во Франции осталась. Точнее, даже не привычка, а все то же самое «Слабо?».

— Я очень долго не могла устроиться даже на самую простую работу. Тут вообще получить первую работу очень трудно.

— Даже с высшим образованием?

— Это у нас университет — это о-го-го! А здесь даже Сорбонна — так, бесплатное приложение к десятилетке. Во Франции, чтобы тебя взяли на хорошую работу, надо после университета закончить какую-нибудь бизнес-школу. А за это уже надо много платить — либо самому, либо убедить какую-нибудь компанию, что ты им нужна. Но для иностранца без опыта работы в стране это практически невозможно.

С Александрой я познакомился на русскоязычном французском форуме InFrance. Вообще-то здесь ей совсем не место. В отличие от жедилягинского maxime-and-co, эта площадка пользуется спросом у людей, которым нечего делать: вышедшие замуж за французов домохозяйки, деградирующие рантье, сидящие на пособии неудачники, которым хочется поныть о «мудаках-французах» и «загнивающей Европе». Наконец, просто люди с неуемной жаждой общения. Моя собеседница, судя по всему, проходит именно по последней номинации.

— Меня там многие не любят, — смеется Саша. — Я им объясняю: чтобы достичь успеха, надо пахать — а они обижаются. Когда я училась в бизнес-школе, мне приходилось и полы мыть, и официанткой работать, и тогда надо мной на форуме многие издевались, называли поломойкой. «В России твои ровесники уже на лексусах ездят, а ты все в разнорабочих». Теперь завидуют.

Сегодня материальных атрибутов успеха у Александры Белобоковой хватает. Она работает консультантом по финансам и кадрам во французском представительстве американской компании Coleman. Она купила машину, квартиру, завела мелкий строительный бизнес, а на днях получает гражданство. Ее уже переманивают из Лиона в Париж, но Саша пока сомневается: слишком шумный город. Наконец, она собирает деньги на учебу для получения MBA (от англ. MasterofBusinessAdministration—магистр делового администрирования, квалификационная степень в менеджменте. — «РР»): человек с таким образованием может потом устроиться в западном мире куда угодно. Но в Александре по-прежнему борются два начала — деловое и альтруистическое. Поэтому планы на будущее у нее парадоксальные: либо менеджером в США, либо волонтером в Сомали.

— Тебе здесь вообще приходится вспоминать, откуда ты приехала?

— Недавно на улице приставали два араба. Когда они совсем уж начали наглеть, я им как закричу: «Ты вообще знаешь, кто я?! Я русская! Слышал про русскую мафию?! Еще один шаг — и тебя завтра же в асфальт закатают!» Смотрю, у них глаза сразу вменяемые стали, они молча развернулись и ушли. Меня сразу такая гордость за родину обуяла! Хотя на самом деле никакой русской мафии тут нет, один треп газетный. Но миф работает.

С русскими Александра общается очень выборочно. В основном с теми, с кем начинала семь лет назад французскую жизнь. Контингент самый пестрый: одни приехали за романтикой, другие за карьерой, третьи убегают от экзистенциальной тоски, четвертые просто хотят замуж, причем не то чтобы именно за иностранца, а просто в России крепчает безмужичье, выходить не за кого.

Чем больше Белобокова рассказывает мне о своих ровесниках во Франции, тем больше мне хочется сравнить наших эмигрантов нулевых годов с героями всесоюзных комсомольских строек. Да, они совсем не похожи на них внешне, но стоит только перечислить причины, по которым они здесь оказались, как явственно проступают те же родимые пятна. Их адрес не дом и не улица, их адрес — планета Земля. В Париж наши ровесники сегодня едут так же, как их родители ехали на БАМ, — может, это утверждение и спорно, но уж точно нынешняя волна не похожа ни на одну из предыдущих.

— Очень интересно наблюдать, как люди растут, — говорит Александра. — Один очень умный и упрямый мальчик из российской глубинки приехал чуть ли не с полиэтиленовым пакетиком, ему мама репетиторов картошкой оплачивала. Теперь работает крупным трейдером в Люксембурге. И таких примеров много, иногда прямо гордость берет за своих.

Но если общаться со всеми без разбору, то хватает тут всяких. Много чеченцев: они уже знают, что тут политубежища теперь не допросишься, но можно два года потусоваться, пока идет процедура отказа. Иногда мелькают детки богатых русских родителей, но они после учебы в основном возвращаются: в России ведь у них все на блюдечке, а здесь надо карьеру делать долго и мучительно.

Это, кстати, одно из главных разочарований многих эмигрантов — карьера. Миф о том, что Европа — территория больших возможностей, очень быстро развеивается. В крупных российских городах талантливый человек вполне может перепрыгнуть сразу через несколько ступеней даже без блата и знакомства. Европа же психологически скорее похожа на советскую систему эпохи застоя: здесь процессы важнее, чем результаты, а формальные признаки ценятся выше личных качеств.

Французские карьеры делаются медленно, а жизненный путь похож на передвижение плотной толпы по переходу метро: все идут друг за другом — ни отстать, ни обогнать. В Европе вообще, а во Франции особенно, хорошо быть либо бедным, либо богатым. В первом случае ты сидишь на хорошем пособии, во втором — у тебя просто много денег. А быть средним классом немного обидно. Представьте себе, что вы ходите каждый день на работу, платите огромные налоги, а зарабатываете даже меньше, чем ваш сосед, дядя Ибрагим, получает только за то, что у него семеро детей.

— Я недавно в России была и узнала удивительную вещь: оказывается, там со своим опытом я могу зарабатывать раза в полтора больше.

— Так чего же не возвращаешься?

Александра долго думает, а потом просто пожимает плечами. Она не знает ответа на этот вопрос.

Призрак Сталина

— Мне бабушка однажды одну интересную вещь сказала. Вот смотрите, в двадцатые годы ведь из советской России можно было легко уехать: «железного занавеса» не было. Но у всех было ощущение, что все катаклизмы позади, советская власть приобретает человеческий облик, НЭП набирает обороты — в общем, все будет хорошо. И вдруг — Сталин. Мне это время очень напоминает наши двухтысячные. И у меня нет уверенности, что завтра в России не явится какой-нибудь новый тиран. Здесь, во Франции, гарантией будущего является сам народ: тут просто так ни на кого не наступишь. А в России люди слишком послушны, поэтому произойти может все что угодно.

Ирина — искусствовед, в Москве работала в Музее изобразительных искусств имени Пушкина на хорошей должности. В Париж переехала по той же причине, по какой люди переезжают из Екатеринбурга в Москву: хочется чего-то нового, а выше своей хорошей должности уже не прыгнешь. Мы с ней встретились в Cité de la musique на выставке «Ленин, Сталин и музыка», в подготовке которой она принимала активное участие.

— А раз есть такой страх, то хочется все-таки иметь какое-нибудь европейское гражданство. На всякий пожарный исторический случай, — как будто извиняясь, резюмирует Ирина.

Самое интересное в таком ответе на вопрос «Почему вы не возвращаетесь?» — это то, что он самый редкий. Русскоязычные в Париже вообще удивляют своим полным равнодушием к внутрироссийским боевым дискуссиям на тему «кровавого режима» и «проклятых либерастов». Для них гораздо важнее образ России в глазах туземцев, потому что из этого складывается их собственный имидж. А наш национальный образ в сегодняшней Франции, несмотря ни на что, все-таки скорее улучшается, чем ухудшается. О любви речь, конечно, не идет, но об уважении — вполне.

Для большинства новых эмигрантов «невозвращенчество» вообще не является активной жизненной позицией. Не возвращаются не потому, что не хотят, а потому, что некогда и незачем принимать такое решение. Если же поставить человека к стенке и заставить задуматься, то большинство отвечают примерно так: «Ну да, в России я смогу зарабатывать больше. Но ведь качество жизни измеряется не только зарплатой, но и другими вещами. Профессиональными перспективами, например, социальными гарантиями и вообще вкусом и цветом жизни».

— Здесь гораздо меньше давление на человека, и от этого уже невозможно отвыкнуть, это как наркотик, — считает постдок (от англ. post-doctoral fellow, человек, защитивший диссертацию и поехавший делать небольшой исследовательский проект на новую кафедру. — «РР») Иван Жилин, гражданский муж искусствоведа Ирины. — Хотя я-то как раз оставаться здесь не собираюсь. Даже язык не учу: ученые между собой общаются на английском.

Иван вырос в городе Жуков Калужской области, закончил Физтех, а сюда попал по совету коллег, которые перебрались во Францию уже давно. Все очень просто: пишешь заявку, и если в ней есть хоть какие-то признаки научного потенциала, тебя приглашают и два года платят неплохую зарплату, в общем-то, ни за что. Статус постдока — это просто шанс, который французы дают многим: если за первые два года человек никак себя не проявил, с ним прощаются. Иван пошел уже на второй срок.

— Я очень хочу вернуться, — признается он, с внимательностью физика рассматривая красное солнце, которое заходит за деревьями Люксембургского сада. — Но в России мне снова придется встать перед выбором: либо менять профессию, либо страну. Чтобы я вернулся, кто-то из нас должен измениться — либо я, либо Россия. Надеюсь, что это будет все-таки Россия.

Французская система

— Так вот, сидели мы, квасили и расквасились до того, что оба вдруг поняли: главное дело всей нашей жизни — ограбить банк. Причем прямо сейчас, немедленно. Вспомнили кино — там вроде без машины банки никто не грабит. Поймали таксиста, выкинули его из автомобиля, сели, уехали. Пока искали банк, вспомнили, что телефон у водилы не забрали, он сейчас позвонит в полицию, скажет, что такси угнали, и будет погоня. Значит — что? Значит, надо замаскироваться. Остановились на набережной, я пошел отлить, а Андрюха залез на крышу машины и стал ногой сбивать шашечки. И вот я стою, журчу и вдруг краем глаза вижу, что мы в ста метрах от полицейского участка и люди в форме уже внимательно нами любуются. Прыгаем в машину — и по газам, полицейские за нами. Вылетаем на автобан, они прижимают нас к обочине и валят в кювет. Меня первого вытащили — и давай так лупить, аж стыдно стало.

Это «ограбление по...» мне пересказывает Володя, бывший военнослужащий французского Иностранного легиона. Главные герои детектива — тоже бывшие легионеры, люди, с которыми он когда-то работал на стройке. А история эта, в общем-то, о том, как непросто нашему человеку адаптироваться во Франции после трех-пяти-десяти лет воинской службы на благо Пятой республики.

— А теперь самое смешное! — заканчивает Володя. — На допросе их спрашивают: «Вы чего убегали-то?!» — «Ну, потому что пьяные за рулем и вообще такси вот угнали». — «А зачем угнали?» — «Как зачем? Чтобы банк ограбить». Это они решили таким образом свой рейтинг в глазах полицейских поднять. В общем, получили по пять лет, вышли досрочно, в тюрьме получили по высшему образованию, работают теперь на французской стройке прорабами. Местная тюрьма — это, считай, тот же легион, только воевать не надо.

Володя и его жена Ирина — оба из Причерноморья. Город Ним, в котором они живут с двумя детьми, это 800 километров на юг от Парижа, чуть меньше трех часов на самом быстром в мире поезде TGV. Здесь, в провинции Лангедок, совсем другая атмосфера: люди живее, машины наглее, полицейские добрее. После холодной и почти немецкой столицы местная жизнь кажется очень похожей на российскую.

Да и соотечественников тут хватает: именно в этих местах сосредоточены части Иностранного легиона, дембеля из которых оседают поблизости. В криминал особо не лезут: самые бестолковые работают строителями или охранниками на русских дачах, кто поумнее — перегоняют из Германии машины и дирижируют мелким строительным бизнесом. Володя — из самого свежего и умного поколения легионеров. Он хорошо поучился на ошибках предшественников и знает, что самое выгодное во Франции — это вписываться в систему, а не жить параллельно ей.

На одном из трех немецких автомобилей Володя с Ирой везут своих детей в столицу провинции — приморский город Монпелье. На лобовом стекле эмблема легиона: Legio Patria Nostra — «Легион — наш дом родной». Местные гаишники легионеров уважают и даже если тормозят за нарушение, то, как правило, отпускают.

Через пять минут мы сидим на берегу, перекрикиваем ветер и едва успеваем вытряхивать песок из ушей. Эти метеоусловия чем-то напоминают первые три года Володиной французской жизни, которые он вспоминает с чувством глубокой самоиронии:

— Я на родине учился в институте, никого не трогал. А тогда по нашим краям слух такой гулял, что можно приехать во Французский легион месяца на три, послужить, денег заработать. Ну, а я парень крепкий, непьющий, единоборствами занимаюсь — дай, думаю, поеду на каникулы, все равно делать нечего. Приехал, а тут минимальный контракт — пять лет. Ну, и застрял. Сначала учебка восемь месяцев, регулярные марш-броски, режим жесточайший, все соки выжимают. А потом начинаются миссии. Я успел побывать только в Кот-д’Ивуа́р, но мне хватило.

В легионе у него была кличка LesYeuxBlues— Голубые Глаза. Когда мы возвращаемся в Ним, где Володя с Ирой живут в хорошей трехкомнатной квартире с нянечкой из бедствующей Литвы, он показывает мне свои африканские военные фотографии. На них голубые глаза русского легионера — единственный позитивный момент. Просто трупы перестают шокировать уже через пять минут просмотра, а еще через десять не удивляет даже расчлененка. В Кот-д’Ивуа́ре гражданская война, люди там очень не любят друг друга, а зачем между ними болтается французский контингент, Володя так до конца и не понял. Ему достаточно того отрадного факта, что он остался жив.

— Легион, конечно, вещь хорошая, но смотря с чем сравнивать. Если с нашей армией, то детский сад, а если с французской, то штрафбат. Каждому легионеру, например, присваивают новые имя-фамилию.

— Зачем?

— А если ты попал в реальную передрягу, от тебя просто отрекаются — и все: у нас по документам такой не числится. Там вообще вся система построена на том, чтобы под предлогом получения гражданства из тебя выжать как можно больше ресурсов и ничего не дать взамен, даже того же гражданства. Я это быстро понял и через три года решил, что надо уходить. К тому времени у меня уже Ира появилась, хотя по контракту легионер не имеет права ни на жену, ни на детей, ни на автомобиль. Хорошо, адвокаты грамотные попались, помогли разорвать контракт через суд.

Люди, которые прошли через войну, обычно делятся на тех, кому теперь жить неинтересно, и наоборот — кому жить теперь очень хочется. Володя из вторых. На стройках у русских дачников-олигархов он долго не задержался.

— Тут образование построено не как у нас: получил диплом — и иди куда хочешь. Тут оно очень жестко привязано к рынку труда. Есть такая система — «альтернанс»: ты поступаешь в техническую школу и либо платишь за обучение сам, либо находишь работодателя, который готов взять тебя стажером. Я нашел и школу, и работодателя и таким путем уже через год стал водителем фургона. Зарплата хорошая, но всю жизнь торчать в работягах не хотелось. Решил повышать квалификацию дальше, идти на универсального коммерческого агента. Здесь это очень ценная квалификация, с ней можно работать в любой сфере бизнеса. Школу я снова быстро нашел, но вот с работодателем уже было сложнее.

Работодателя упертый Володя методично искал семь месяцев. Лангедок — самый бедный регион страны, безработица тут реальная. Прежде чем ему сказали «да», пришлось объездить полторы тысячи фирм в радиусе 200 километров. В этот момент я окончательно понимаю, что никуда уезжать из России не хочу.

— Меня взяли в компанию, которая занимается изготовлением медицинского оборудования для инвалидов, — продолжает солировать Володя, иногда делая паузы, во время которых Ирина более тихим голосом выводит легкие вариации на тему того, что ее муж — самая большая умница в Лангедоке. — И они ничуть не пожалели: я в первые же месяцы заключил им эксклюзивный контракт с Россией, поднял доходы фирмы на двенадцать процентов. Теперь выхожу на Прибалтику, Украину, Казахстан. В общем, шеф мне сказал: «Считай, что твоя жизнь уже удалась».

Володя — это удивительное сочетание наших пацанских манер поведения и европейского или даже американского делового оптимизма. Глядя на него, можно себе представить, как будет выглядеть образцовый россиянин, если у нас когда-нибудь восторжествует западная система ценностей. Минимум лишних мыслей, максимум энергии плюс изрядная доля прагматизма и патриотизма — но в случае с Володей уже не российского.

— Французская система так устроена, что если в нее даже случайно попадает человек с резьбой в голове, она неизбежно вытянет его наверх, — с воодушевлением говорит бывший легионер Голубые Глаза. — При этом, если ты неудачник, тебе тоже ниже плинтуса упасть не дадут, но карьерные возможности заточены только под сильных, потому что зачем экономике люди слабые?

 ***

— Все-таки вы слишком много работаете, — говорит мне тот самый любопытный француз из Лилля, когда снова видит меня в лобби-баре поздно вечером. Я гуляю по русскоязычным сайтам Франции, никого не трогаю — чего пристал?

«Господа, вы — звери, вы — звери, господа! — истерит на форуме некто, проживающий во Франции чуть больше месяца. — Короче, вот что. Вчера вечером у меня случился приступ любви к родине, напился в одно рыло, пошел гулять, упал под Эйфелевой башней, лежу, кричу: “Хочу в Россию! Хочу в Россию!” И вдруг слышу надо мной голоса: “Вот скотина пьяная, нацию позорит!”, “Да, из-за таких к нам и относятся как к мудакам!”, “Эй, ты, поручик Голицын, вставай, а то полицию вызову!” Думал, глюки. Оглянулся — нет, свои. Господа, ну что вы за люди, а?!»

Ни одного комментария.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Khruchev Nikita 4 декабря 2010
Ух, какая дискуссия! Добавлю свои 5 копеек. Те, кто яростно ненавидит и беспощадно критикует уехавших - вспомните мудрое изречение: "Я злюсь, значит я не прав". Отчего вы так ненавидите эмирантов? Крепостного права уже нет, человек имеет право выбирать, где ему жить и работать. Каждый сам делает свой выбор, и отвечает за последствия сам.
Mestnov Alexander 28 марта 2011
Khruchev Nikita: Это не ненависть, это досада от упущенных возможностей для страны. Все равно многие из вас вернутся, когда на благословенном Западе начнется такая же канитель, как и здесь в "лихие девяностые" - ведь вы именно за хорошей жизнью туда подались (все предпосылки для масштабного системного кризиса давно налицо, а события 2007-2009 гг. - лишь прелюдия, противоречия так и не были сняты, "пожар затушили бензином"). Только время будет упущено. Сколько можно было бы сделать для общества, культуры, государства, останься вы здесь. Как вас - пассионарных - сейчас в России не хватает!!!
melenina elena 25 ноября 2010
Господа, предлагаю всем, в том числе и автору, пройти на загнивающий (ха-ха) форум infrance.ru по ссылке http://www.infrance.ru/forum/showthread.php?t=72865 и ознакомиться с обсуждением пресловутого репортажа из первых рук, так сказать... А автору интересно будет узнать, какой густой лапшой его обвешали некоторые герои его репортажа (известные, как облупленные, всему русскоязычному сообществу.) Автор же и не озаботился эту лапшу с ушей снять - во Франции потусовался, и все, привет! Отдельно советую прочесть о печально известной Александре Белобоковой - все очень смеялись!
melenina elena 25 ноября 2010
Господа, предлагаю всем, в том числе и автору, пройти на загнивающий (ха-ха) форум infrance.ru по ссылке http://www.infrance.ru/forum/showthread.php?t=72865 и ознакомиться с обсуждением пресловутого репортажа из первых рук, так сказать... А автору интересно будет узнать, какой густой лапшой его обвешали некоторые герои его репортажа (известные, как облупленные, всему русскоязычному сообществу.) Автор же и не озаботился эту лапшу с ушей снять - во Франции потусовался, и все, привет! Отдельно советую прочесть о печально известной Александре Белобоковой - все очень смеялись!
Серебрякова Алла 13 ноября 2010
Отличная статья! Читается на одном дыхании! Столько мыслей, героев, поступков - и все так аккуратно уместилось в одном материале )) Спасибо.
Mestnov Alexander 11 ноября 2010
Персональный вопрос Александре Белобоковой: сударыня, Вы подумываете о работе волонтера в Сомали? А слабо в российскую глубинку социальным работником помогать старушкам в умирающих деревнях? Или для Вас главное признание международного сообщества? Тогда возиться с африканской голыдьбой безусловно престижнее.
Mestnov Alexander 11 ноября 2010
Уважаемые Global Russians!
Как ни прискорбно, но Вы – идеальный человеческий материал для транснациональных корпораций. Более того, Вы – последняя надежда капитализма, ибо, принося свои талант, ум, трудолюбие, да и детей своих (из которых Хозяева мира – Финансовый Интернационал тоже сделают манкуртов наподобие современной американской или европейской молодежи) на алтарь процветания общества массового потребления, Вы развиваете экономическую систему, которая последовательно и методично разрушает Вашу космополитичную родину – планету Земля, попутно стирая в прах всякую национальную идентичность, подталкивая тем самым человечество все ближе к краю бездонной пропасти бездуховности. Вас бессмысленно звать назад на землю предков – Вы для этого слишком рациональны и по-европейски расчетливы. Я хочу попросить Вас о другом – помолитесь за Россию. Ей нужен сущий пустяк – хотя бы двадцать лет без войн и революций. Помолитесь об этом, глядишь и от Вас тогда будет хоть какая-то польза для Вашей истинной Родины.
Шерстобитова Ольга 9 ноября 2010
пару дней назад вернулась из Риги, где видела молодую барышню, стоящую на коленках с картонкой в руках с просьбой о помощи на русском языке. Очень хотелось ее с этих колен поднять, тряхнуть и сказать "не позорь нацию - ищи работу".
Чугункин Клим 2 ноября 2010
>Но в России мне снова придется встать перед выбором: либо менять профессию, либо страну. Чтобы я вернулся, кто-то из нас должен измениться — либо я, либо Россия. Надеюсь, что это будет все-таки Россия.
Кто не согласен с обозначенной выше надеждой?:) Другое дело, что это возможно только с самого-самого верха, поэтому единственный способ изменить что-то - поменять в корне запутавшуюся в системе откатов-взяток-чинопочитания политическую элиту. Потом лет 5-7 зачистка сознания граждан, без этого любые шаги бессмысленны и параллельное изменение системы, придание ей более человеческого вида. Сингапуру для того чтобы стать топом почти по всем номинациям социально-государственного развития понадобилось 50 лет от сохи до примера, по словам М. Тэтчер, со стороны не последней страны в мире - Великобритании. С полного нуля. Абсолютного, я бы даже сказал. Просто при всем том потенциале, который есть у России то сосотояние, в котором она пребывает сейчас кажется какой-то странной шуткой, юмор которой может понять лишь человек лишь с извращенным чувстом юмора. Что самое смешное, что дело не в стоящих заводах и каких-то проблемах, а в головах - если начать с них и привести в нормальное состояние, все изменится само собой - не нужны будут дикие планы по х2 ВВП, ни волевой взгляд премьер-министра и ручной контроль за любой проблемой. Я бы назвал предстоящую операцию безоперационной лоботомией).
Печеникин Юрий 29 октября 2010
Вопросов нет, если любить, то издалека. Морщинки сглаживаются, сутулость незаметна, цвет лици здоровее... Тоже и про Родину можно сказать этим эмигрантам четвертой волны, которые "без надрыва". Крысы, убежавшие с корабля под названием Россия, променявшие Родину на похлебку и "свободу". Не желающие бороться за свою страну, дышать ее воздухом, обустраивать, короче жить и умирать вместе с ней. кроме презрения чувств у меня никаких не вызывают такие эмигранты. Пусть живет где хотят, у меня только единственная просьба к ним - не считайте себя больше русскими, Россия вам больше не мать.
Чугункин Клим 2 ноября 2010
Очень адекватная статья, стиль автора просто восхитителен, браво, без иронии.
Печеникин Юрий: Крысы, убежавшие с корабля под названием Россия, променявшие Родину на похлебку и "свободу".
Юрий, в Вашей голове мышление 18 века в лучшем случае)). С границами, врагами, Родиной, которую все хотят оскорбить и продать. Не проще ли считать Родиной планету Земля или даже Солнечную систему? Бороться за страну - что это такое? С кем бороться? С менталитетом граждан, которые не хотят жить в нормальной стране? Лучше один раз прочитать классику и отказаться от повторения подвигов Дон Кихота.
Иванов Василий 28 октября 2010
"А русские могут часами хаять свою родину и получать от этого несказанное удовольствие. И меня это страшно раздражает. В этом смысле я француз."

Это очень удобно - любить свою страну с безопасного расстояния. Наверное, и выходцы из Зимбабве, обосновавшиеся в пригородах Парижа, дюбят свою родину. Только вряд ли их раздражает, когда оставшиеся хают своего Мугабе. В этом смысле они недостаточно французы?

А вот эти:
- Александра Белобокова "В общем, я поняла, что не хочу жить в этом городе."
- Ирина "А в России люди слишком послушны, поэтому произойти может все что угодно."
- Иван "Но в России мне снова придется встать перед выбором: либо менять профессию, либо страну"
Тоже недостаточно французы? Так вот оставшиеся "хают" свою страну ничуть не больше. Просто чаще. Потому что чаще со всем этим сталкиваются.

PS: Неправильно отформатирована строка:
"— Здесь гораздо меньше давление на человека, и от этого уже невозможно отвыкнуть, это как наркотик,"
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение