Дедовский национальный вопрос

В Ригу едут не только за историческим центром, прибалтийским очарованием и вкусной едой, но и за театром: там обитает феномен современного мирового театра Алвис Херманис. Режиссер, худрук Нового Рижского театра, один из членов жюри Авиньонского фестиваля, он сделал из документального метода наблюдения за жизнью настоящий новый художественный мир. ИЛЛЮСТРАЦИЯ: ВАРВАРА АЛЯЙ

Саша Денисова поделиться:
16 ноября 2010, №45 (173)
размер текста: aaa

В Новый Рижский театр билеты заказывают за несколько месяцев. Пьесы на документальной основе идут там по два-три часа, и никто с них не уходит.

Спектакль «Черное молоко» — про коров. Коров играют девицы с ватной грудью, в цветастых платьях; они ходят согнувшись, будто от радикулита, бьют себя хвостами, гремят колокольчиками. Одна корова — романтическая особа, другая — пьяная оторва, делающая хозяйке знаки: дай, мол, закурить, тетка. И сам спектакль вроде как о рогатом скоте, но какой-то человеческий: как коровы едят, думают, живут, любят, бунтуют, тоскуют под Баха, а пастух им книжку читает.

Актер Вилис Даудзиньш говорит, что начался спектакль с его знакомой молочницы.

— Это спектакль об уходящем пейзаже латышской деревни. Сейчас выживают те, кто занимается скотоводством масштабно. А хутор уходит. Но как мучительно женщине отдавать корову на сосиски! Через десять — двенадцать лет совместной жизни… Да она, может, дольше с коровой жила, чем с мужем-пьяницей.

Вилис и другие актеры записали монологи деревенских женщин. В день, когда очередную корову ведут на бойню, кто-то из них старается уйти с хутора. Кто-то заболевает. И всегда зарекаются: все, больше никаких коров. И снова покупают.

Херманис говорит, что латышская деревня кончится, когда крестьянка сдаст последнюю корову на мясо, а новую не возьмет.

Другой спектакль, «Дед», вырос из желания Даудзиньша разыскать своего деда, пропавшего во время Второй мировой. Через архивы он нашел трех подходящих дедов, их реальные монологи и звучат со сцены. В них и история, и драма латышей, и боль, и стыд, и попытка понять собственную историю. На сцене старая советская мебель и заросли алоэ: все деды — любители комнатных растений.

Первый дед помогал партизанам — увидел, как немцы вырезали еврейскую семью. Один мальчик был еще теплый, и латыш спас его. Рассказывает, что немцы придумали метод упаковки расстрелянных в братские могилы — «шпроты»: один ряд в одну сторону головой, другой — в другую. Рассказ его очень будничный: он режет капусту для супа и хмыкает.

Второй дед оказался фашистом. Вспоминает, как похотливо смотрели русские на его мать и сестру, когда пришли в Латвию, как всю семью угнали в Сибирь. Он до сих пор этого не забыл и не простил. Говорит, у русских были такие толстые ватники, что и штыком не проткнешь. Рассказывает чудовищные вещи, но актеру удается создать образ не гада-фашиста, а реального живого старика. Зал даже смеется. Рядом со мной сидит известный российский актер и нервно чешет колено.

Третий дед начал войну скаутом в фашистском молодежном отряде, а закончил красным танкистом в Берлине. Когда русские взяли его в плен, он прикинулся красным. И в том танке, который он раньше усердно старался подбить, прошел всю Европу. Рассказывает, что русский танк можно было обезвредить одеялом — такая узкая у него была смотровая щель. А потом этот дед-перебежчик в советском кино играл немецких офицеров: говорили, мол, выправка у него — актер такой не научится.

Собственного деда актер, понятно, не нашел. Зато вышел хороший спектакль.

— Здесь говорится важное для Латвии: и о холокосте, и о том, что такое памятник освободителям Риги, и почему русские идут на демонстрацию 9 мая, а нацисты там же маршируют 16 марта, в день легиона. Как с этим жить? А жить-то надо, — говорит Херманис.

После спектаклей я езжу по стране. Мои друзья, драматург Алексей Щербак и его жена Марина, обещают показать мне всю Латвию. Я беспокоюсь, успеем ли.

— Да вся страна — два часа езды! — успокаивает Щербак.

Маленькой стране гораздо проще осмыслить противоречия внутри себя, думаю я. Но только если нация действительно занимается этим: мучительно ищет примирения со своей историей, не забалтывает себя мифами, без ложного пафоса пытается осознать и прошлое, и настоящее. Искусство не может выдать русским гражданам Латвии паспорта или запретить нацистские шествия в Риге. Но оно может рассказать об этом и попытаться ниткой таланта стянуть разрыв — между ветеранами, гражданами и негражданами, между современной Ригой и крестьянской Латвией.

Рядом со знаменитыми образцами югендстиля, построенными отцом Сергея Эйзенштейна, мы сидим в модной винотеке в стиле хай-тек. К вину приносят удивительный, похожий на снежки сыр.

— Это наш, латышский сыр, — отвечает на мой вопрос бармен. — Его нигде больше не встретите. Он из нашей деревни.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
phill little 29 ноября 2010
Первый пост Александры Денисовой, который меня более-менее порадовал - рассказом о спектакле "Дед" и латышском сыре. Всё портит псевдомещанский взгляд на мир, которым автор любит пощеголять - когда пишет о нелепых актрисах с радикулитом и ватной грудью, кажется, что такими же коровами набит весь зрительный зал
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение