--

Материализация тьмы

Как на самом деле работает Большой адронный коллайдер

Большой адронный коллайдер стал научной иконой десятилетия — сейчас о нем знают все: от домохозяек до президентов. Никогда еще в истории науки так долго и масштабно не строили экспериментальную установку: 20 лет, 6 млрд долларов и больше 40 стран. Единственное, с чем берутся сравнивать этот проект, — это с полетом человека на Луну. Последние несколько лет коллайдер бил все рекорды по частоте упоминания в прессе: сначала новостные ленты пестрели сообщениями о строительстве и о черных дырах, затем о запусках и поломках. Наконец появились первые результаты. Ученые из ЦЕРНа стали на один шаг ближе к пониманию тайн Вселенной: Большой адронный коллайдер «увидел», как кварки — самые элементарные из всех частиц — начинают собираться в протоны и нейтроны. Сейчас физики изучают данные, полученные в ходе эксперимента. А корреспондент «РР» отправилась изучать физиков.

Дарья Золотухина поделиться:
15 декабря 2010, №49 (177)
размер текста: aaa

Центр европейских ядерных исследований (ЦЕРН) окружен с одной стороны Юрскими горами, с другой — Альпами. Пик Монблана, как древнегреческий Олимп, пронзает тучи и уходит высоко в небо. Льет дождь — боги, видимо, хмурятся.

 — Мы как в церкви: «Верьте нам, люди! Внизу — святые мощи, а сами мы — Николаи Чудотворцы», — встречает меня Павел Невский, один из ведущих сотрудников ЦЕРНа. — А все потому, что Большой адронный коллайдер сейчас работает, и спуститься к нему в подземелье мы не можем.

Дорога: один раз проехаться, но с блеском

Павел — невысокий плотный мужчина с добродушной улыбкой и подвижным лицом. Для полного соответствия каноническому образу физика ему не хватает серьезности и некоторой заумности речи.

Невский, как электрон, одновременно везде и нигде:

— Я работаю на Бруклинскую национальную лабораторию, числюсь в ЦЕРНе, квартира у меня в Москве, а ночую во Франции.

Павел везет меня на своей машине «по святым местам». Мы проезжаем мимо «шарика» — так физики называют шар высотой с девятиэтажный дом. Сделан он из деревянных пластин — если смотреть издалека, превращается в штрихованную окружность. Это выставочный центр «Мир науки и инноваций». Там можно забраться в увеличенный в миллиарды раз кварк, который сам расскажет, что такое Большой взрыв или зачем физикам такая дорогая игрушка, как коллайдер. Мне об этом вместо кварка рассказывает Невский:

— У нас сейчас есть Стандартная модель описания мира. Ее можно нарисовать, она логическая. Но никто не может объяснить в ней ни одного числа. Мы знаем, что есть электроны, мюоны, они различаются по массе в двести раз. А почему в двести, никто не знает.

Чтобы продвинуться в понимании этих проблем, нужно изучать частицы на высоких энергиях, для чего физики и построили Большой адронный коллайдер (LHC). Музейный кусок ускорителя, еще одна святыня ЦЕРНа, мокнет под открытым небом. Это синяя труба диаметром метров шесть. Внутреннее пространство заполнено магнитами, в центре два сквозных отверстия в несколько сантиметров — у действующего образца там летают, сталкиваются и рождаются частицы.

— Мощная конструкция! Почему же коллайдер так часто ломается? — не могу удержаться я.

— Судьба у него такая, — без всякой иронии отвечает Невский. — Ускоритель — машина хитрая, она построена не для того, чтобы как можно лучше работать, а чтобы как можно сильнее сталкивать частицы. Пусть даже часто ломается — главное, чтобы вся мощность уходила на раскачку.

Автомобиль трясет: дорога перекопана — сюда из Женевы тянут трамвайные пути. Они помогут все возрастающему потоку церновских визитеров попадать в физическую Мекку хоть и не со скоростью пучков, но гораздо быстрее, чем сейчас — с двумя автобусными пересадками.

— А мы все-таки не трамвай строим, который перевозит толпы, — усмехается Невский. — Мы строим то, что должно один раз проехаться, но с блеском. Основная наша задача сейчас — добиться такой системы контроля, чтобы потеря пучка была полностью исключена.

Пучок частиц правильнее было бы назвать волоском — на человеческий волос он похож больше. Невскому же нравится сравнивать пучок с вагоном:

— Два таких вагончика, в каждом из которых сидит миллиард протонов. В одном вагончике население Китая, в другом — Индии, и они проходят друг сквозь друга. Но протончики настолько маленькие, что сталкиваются из них, может, один-два, может, десять. Мы стараемся максимально уплотнять пучки, чтобы этих столкновений было больше. Но главное сейчас — научиться так управлять всеми системами, чтобы полностью исключить возможность потерять пучок.

— А вы часто его теряете? — задаю я очередной глупый вопрос.

— Один раз потеряешь — не будет больше ускорителя, — терпеливо объясняет мне Невский. — Когда выйдем на проектную энергию 14 тераэлектронвольт, мощность пучка будет равна энергии поезда из 8 вагонов, едущего со скоростью 160 километров в час. Представьте, что поезд на такой скорости въехал в стенку ускорителя!

Пока по коллайдеру циркулирует полвагончика. Еще год он будет ездить на неполной мощности, а физики — отрабатывать систему управления.

— Впервые мы создали ускоритель с макроскопической энергией, — проскакивают у Невского нотки гордости. — Все предыдущие ускорители… Если пучок прямо в глаз попадет, его, конечно, почувствуешь: глаз прожжет, а так ничего не заметно.

Над коллайдером: восемь метров ускорителя

Машина останавливается возле ангароподобного здания, разрисованного яркими красками а-ля конструктор Lego.

— Это детский центр? — я беспокоюсь, что меня сейчас поведут смотреть что-то развивающее, научно-популярное.

— Да-да, похож. Но это детектор ATLAS. То, что нарисовано разными цветами, — схема его магнитов. Каждый цвет — один из элементов детектора... Мы, кстати, стоим сейчас на Большом адронном коллайдере, — с лукавой улыбкой следит за моей реакцией Невский.

Моя реакция очевидна: подскакиваю на месте.

— Дальше тоннель заворачивает по кругу, касается взлетной полосы Женевского аэропорта и гор. — Невский широким жестом, по-хозяйски, обводит свои владения одной рукой, а другой держит надо мной зонтик. — Если мы сравним его с Кольцевой линией Московского метро, то наш тоннель в полтора раза длиннее.

Тоннель, где сейчас залегает LHC, был построен еще для предыдущего ускорителя — Большого электрон-позитронного коллайдера (LEP) — почти 25 лет назад. Сейчас, как говорят сами физики, на него уже не хватило бы денег: это ж нужно было прорыть в скалистой альпийской породе 27 километров на глубине 75–120 метров!

— Причем ускорителем-то его на самом деле неправильно называть, — все шире улыбается Невский. — Почти тридцать километров — это удержатель. Все, что в тоннеле, — это магниты. Вы по школе должны помнить, что они только поворачивают и никогда не ускоряют. А ускорителя там всего четыре куска по два метра.

— Всего восемь метров ускорителя?!

— Да, и это называется большой адронный ускоритель, — Невский явно доволен моей реакцией. — Ускорять давно уже научились очень эффективно. Электрическое поле быстро-быстро осциллирует. Оно делает вот так: одним туда, другим сюда. — Невский пинает воздух ногой в разные стороны. — Частицы по кругу крутятся очень быстро: десять тысяч оборотов в секунду. То есть десять тысяч раз они проходят сквозь эти двухметровые участки и разгоняются до скорости, близкой к световой. Если наш протон и луч света пустить вокруг Земли, то свет обгонит протон всего на сорок сантиметров.

Пультовая детектора ATLAS: все ждут «частицу бога»

Заходим в здание, которое, словно шапка, накрывает ATLAS. Если внешне оно похоже на развлекательный центр, то внутри — фондовая биржа, полукругом огибающая саму установку. Десятки мониторов в несколько рядов, на мониторах — бесконечные цифры-графики, уткнувшись в которые сидят люди с наморщенными лбами. Это так называемая контрольная комната, или, если говорить по-русски, пультовая. Соотношение мужчин и женщин здесь примерно 20 к 1. Они представляют 137 институтов 38 стран.

— Все столики внутри пультовой строго поделены: тут сидят те, кто внутренний слой капусты исследует, здесь — те, кто серединку, там — те, кто наружный, — тычет пальцами Невский. Капустой он любовно называет детектор. — А в середине — самый главный стол: там следят, чтобы ни у кого газ не утек. Это, так сказать, главная опасность. Не надо ничего придумывать, что там черная дыра возникнет — все гораздо проще: возьмет и утечет какой-нибудь из жидких газов.

ATLAS — самый крупный из когда-либо создававшихся детекторов: его диаметр — 25 метров, длина — 45, весит как Эйфелева башня. Находится на глубине 90 метров. Нашпигована эта бочка электроникой до предела: 90 миллионов каналов связывают детектор с компьютерами.

Вообще, создавать детекторы первой додумалась природа и одарила ими миллионы живых существ. У нас с вами по два детектора — правый глаз и левый. Глаз регистрирует фотоны, детекторы LHC — частицы, рождающиеся в коллайдере. Фотоны считывает сетчатка глаза, в детекторе ее функции выполняет сложная электроника. От сетчатки информация об изображении по нейронам передается в мозг, на детекторе — по электронным каналам в компьютеры. Наш мозг, как и компьютерный процессор, складывает полученные данные в картинку.

Физики пошли дальше природы: их детекторы могут регистрировать не только фотоны, но и другие частицы. LHC сейчас пронизывают четыре больших детектора: ATLAS (A Toroidal LHC Apparatus) и CMS (Compact Muon Solenoid) — универсальные, то есть ловят все, что летит и рождается; на LHCb (Large Hadron Collider beauty experiment) исследуют отношения материи и антиматерии, а ALICE (A Large Ion Collider Experiment) нужен для изучения физики тяжелых ионов и нового состояния вещества — кварк-глюонной плазмы.

— Вся кварк-глюонная плазма — наука очень смутная. Материализация тьмы, как мы говорим. Ее на Алисе ловят: так наши физики называют детектор ALICE, — объясняет Павел и с улыбкой Чеширского кота добавляет: — Я живу как раз над тоннелем между Алисой и Атласом. У меня в подвале бегают маленькие зеленые человечки. Я думаю, это их Алиса запускает, — кажется, шутит Невский.

ATLAS на зеленых человечков не разменивается: от него все ждут «частицу бога» — бозон Хиггса. Если его зарегистрируют, то сначала физики, а потом и мы с вами начнем понимать, почему разные частицы имеют массу, причем разную. Стандартная модель, которую сегодня принимают на веру, получит научное объяснение. Или не получит — если бозон так и не будет найден. И это будет означать, что физики сорок лет бродили, как евреи по пустыне, и забрели совсем не туда.

Я фотографирую на память графики, макеты магнитов, физиков.

— Вот у вас, у землян, фотоаппараты 8–10 мегапикселей, ну, самый крутой — 14, — смеется Невский. — А наш детектор — тоже фотоаппарат, большой, 100 мегапикселей. И он может делать 40 миллионов снимков в секунду.

И фотографируют физики никак не красоту окружающих гор, а столкновение пучков в коллайдере, точнее, то, что в результате этого образуется.

— Снять столкновение не проблема — проблема, что сорок миллионов снимков мы записать не можем. Мы посчитали: если их писать на CD, гора дисков за год дорастет до Луны.

Впрочем, большинство явлений и процессов, которые снимает детектор, физикам неинтересны: они давно и хорошо изучены. Интерес представляет лишь небольшое количество событий — штук сто из сорока миллионов. Сто снимков в секунду — тоже немало. ЦЕРН самостоятельно обработать их не может и распределяет работу среди десятков университетов по всему миру.

Вокруг детектора ATLAS: чтоб народ не в антиглобалисты шел, а в физики

Мы поднимаемся по винтовой лестнице на второй этаж. Узкий коридор, справа глухая стена, скрывающая ATLAS, слева «офисы» за стеклянными перегородками. В одном из них за круглым столом сидят, сосредоточенно глядя в ноутбуки, европеец, американец, японец, китаец, индус:

— Здесь как раз народ отслеживает, как эти данные по всему миру растекаются, — говорит Павел. — И отдаются на откуп студентам: ищите! Физику-то в основном сегодня студенты делают. Для них это, грубо говоря, диссертация. А люди типа меня, которые здесь уже двадцать лет — еще в строительстве участвовали, — только проверяют качество данных.

Ученые вспоминать об этом не любят, но сам факт признают: ATLAS вместо семи намеченных строился почти двадцать лет. Сложность задачи, которую они сами себе поставили, сравнима разве что с подготовкой и полетом на Луну.

— До сих пор физика была игрой ума для небольшого количества людей. А теперь это завод, — рассуждает Невский.

Действительно завод, если учесть, что пять последних лет работы над детектором ушли на то, чтобы запихнуть ATLAS в шахту. Невский подводит меня к его уменьшенной до пары метров копии:

— Видите, вот эта кастрюля — магнит такой серый? Она целиком была собрана на поверхности и вышла выше четырехэтажного дома. Диаметр этой кастрюли — почти 14 метров, диаметр шахты — тоже 14 метров. То есть от боков кастрюли до стенок шахты где-то 10–15 сантиметров оставалось. А ее надо было опустить на 100 метров так, чтобы она не качнулась и не стукнула как следует по стенке.

Невский тычет в сердцевину детектора:

— Это наша гордость: 8 тороидальных 25-метровых магнитов. Их проектировал еще один наш физик, еще один «чудотворец» — Николай Зимин. Вообще вклад наших физиков во все-все, что есть в ЦЕРНе, оценивают кто-то в семь процентов, кто-то в десять.

Зимин работает на детекторе ATLAS, а сейчас шагает нам навстречу. Физики жмут друг другу руки.

— Я сегодня немного попугал, — кивает на меня Невский. — Обычно я больше пугаю.

— Теперь-то что пугать! Теперь работать надо. Черных дыр-то не образовалось, — разводит руками Зимин.

— Черных дыр не образовалось, но и бозон Хиггса тоже не обнаружили. Что теперь, выключать, что ли? Вот энергию поднимем — обязательно образуются, — то ли в шутку, то ли всерьез продолжает Невский.

— А если не образуются, то надо еще один строить, — замечает Зимин.

— О! Сколько же на это потребуется денег? — моя меркантильность здесь, кажется, не вполне уместна.

— Один день войны американцев в Ираке стоил столько же, сколько ускоритель, — отвечает Зимин.

— Если нас спрашивать, у нас ответ однозначный: снимайте последние штаны, и будем строить ускоритель, — улыбается Невский.

— В этой войне решались какие-то проблемы. А зачем нужны ускорители? — настаиваю я.

— Чтоб народ не в антиглобалисты шел, а в физики, — бодро возражает мне Невский. — И пока мы успешно перетягиваем. Те люди, которые привыкли бить по клавиатуре, стекла уже не бьют.

С этим сложно спорить. К тому же Павел просит его извинить: его ждут дела.

Один из музеев ЦЕРНа: компьютер, на котором сделали интернет

Николай ведет меня в Микрокосмос — еще один здешний интерактивный музей. Николай напоминает добродушного, ничем не примечательного с виду школьного учителя физики из  провинциального городка. Но, судя по биографии, его самого уже пора записывать в музейные экспонаты. Он здесь с 1991 года. Живет с женой в Женеве. Дети имеют двойное гражданство. Но в центре он значится прикомандированным: наши физики не могут рассчитывать на штатные должности, пока Россия не станет членом ЦЕРНа.

— Россия — страна-наблюдатель, мы лишь участвуем во всех заседаниях, но не голосуем, — вздыхает Зимин. — Хотя справедливости ради надо сказать, что США и Япония в ЦЕРНе тоже наблюдатели.

— А идут какие-то разговоры о вступлении?

— Разговоры такие ведутся давно, но этому, к сожалению, противится российская сторона.

— Потому что у нас есть свой центр — Объединенный институт ядерных исследований в Дубне?

— Трудно будет управлять учеными, — отвечает Зимин. — Они и так вышли из-под контроля, такие-сякие, не слушаются министров и других чиновников. В нашей стране сильны традиции рабовладения, и это проявляется сейчас во многих сферах, в том числе и в науке.

Мы проходим меж витрин — кварки, атомы, частицы, камеры Вильсона. Тут же компьютер Тима Бернерса-Ли, который в 1990 году создал первый прототип WWW-сервера, то есть изобрел современный интернет. Николай Зимин даже был на лекции, где Бернерс-Ли впервые рассказывал о принципе работы WWW:

— Мы пришли, послушали — он что-то такое говорил, не очень, кстати, понятное. Когда появились первые браузеры, мне казалось, что кончится все тем, что Сеть замусорится, и найти нужную информацию будет невозможно.

Мы подходим к стенду, рассказывающему о взаимодействиях. Понять разницу, скажем, между сильным и слабым взаимодействием можно опытным путем — потянув за рычаг. Рычаг сильных взаимодействий оторван. Кто-то оказался сильнее.

— Дети тут играть любят. У меня внукам три и восемь, они уже раза три-четыре здесь побывали. Вы вот смотрите — и сразу все понятно, даже вам. У вас ведь журналистское образование? — с сочувствием спрашивает Зимин.

Детектор ALICE: летят свинцовые ядра

«Опасно для жизни» — черные буквы на желтом фоне. Эта табличка встречает нас при входе в шахту детектора «Алиса» — я такие видела только в голливудских фильмах про секретные военные производства.

— Сначала специальным ключом вы открываете железную дверь. Затем система распознает рисунок радужной оболочки глаза, и если все в порядке, лифт может доставить вас в подземные залы к коллайдеру, — рассказывает мне Александр Водопьянов. Он — классический советский ученый: интеллигентен, застенчив, темный берет и плащ до колен. Но говорит с каким-то французским акцентом. В подмосковной Дубне он занимает должность заместителя директора по научной работе Лаборатории физики высоких энергий. В ЦЕРНе, представляясь, он ограничивается фразой: «Я работаю на “Алисе”».

Сейчас как раз идет «материализация тьмы», то есть изучение кварк-глюонной плазмы. Ради нее коллайдер последний месяц заправляли ионами свинца, а не протонами.

Кварк-глюонная плазма в истории Вселенной существовала лишь однажды — 10 микросекунд после Большого взрыва. Тогда температура зашкаливала за 1013 °C, кварки перемещались независимо друг от друга. В это недолгое время свободы сильного взаимодействия, которое сейчас удерживает их внутри протонов и нейтронов, не существовало. Как оно возникло, пока не до конца ясно. Понятен лишь общий ход событий: в какой-то момент кварки стали с помощью глюонов склеиваться в элементарные частицы: протоны, нейтроны. Потом стали формироваться атомы, молекулы. И так далее до образования планеты Земля и физиков на ней.

Чтобы смоделировать первые мгновения жизни Вселенной, физики берут не одиночные протоны, а ядра свинца, которые содержат примерно по 200 протонов и нейтронов. При их столкновении возникает кипящий огненный шар из тысяч частиц.

Меня все время мучает вопрос: как можно до такого додуматься? Разгонять ядра, сталкивать, фотографировать вдребезги разбитые ионы? А потом еще и делать выводы о начале всех начал? Физики лишь пожимают плечами: «Наука, интересно». У них уже получается посмотреть на Вселенную в первые микросекунды жизни. Еще немного, и они поймут все. Или почти все.

Сейчас главный герой — «Алиса»: там получили несколько капель «жидкой Вселенной», то есть той самой кварк-глюонной плазмы. А еще она показала гашение струй. В переводе с церновского на русский: физики увидели момент, когда кварки выстроились в ряд — еще мгновение, и они навсегда замкнутся в ядро протона или нейтрона. Сейчас ученые из десятков стран мира с пристрастием изучают механизм этого явления.

А мы идем по железной решетке. Страшно подумать: под нами тридцатиэтажная шахта. Если бы не шум вентиляции, я бы решила, что мы на каком-то заброшенном заводе: за все полчаса, что мы гуляем по «Алисе», мы не встретили ни одного человека — ни зеленого, ни обычного.

— Тут довольно мало людей, и автоматчиков не видно… — не выдерживаю я.

— У ЦЕРНа договор с фирмой, которая охраняет эти объекты. Еще тут стоят видеокамеры, датчики всякие.

Раньше охраны здесь вообще не было. Но при нынешнем наплыве любопытных, а центр принимает в год около 50 тысяч самых разношерстных посетителей, меры безопасности пришлось усилить — чтобы люди не пострадали и оборудование не испортили. А прецеденты уже были. Как-то, например, бывший сотрудник центра, уволенный на пенсию и недовольный сим фактом, пришел ночью и вытащил какие-то блоки из предыдущего ускорителя. Физики потом полгода не могли его запустить.

Наконец-то выходим к людям — в пультовую «Алисы».

— Каждый специалист отвечает за какую-то систему детектора. Охлаждение, водоснабжение, техническая часть… — объясняет мне Водопьянов.

На крючках висят каски: велосипедные — велосипед здесь самый популярный вид транспорта, и строительные — для входа в шахту.

— Физики часто их путают, — говорит Водопьянов. И снова непонятно, шутка это или нет.

Между Францией и Швейцарией: детектор и мясо

Буквально в десяти метрах от шлагбаума, преграждающего путь к «Алисе», стоят уютные двухэтажные жилые коттеджи.

— Эти дома построены меньше чем за пять лет. Видимо, соседство с коллайдером способствовало… Я не знаю, кто тут живет, может быть, специалисты, может, обслуживающий персонал, — разводит руками Водопьянов.

Мы возвращаемся с ним в центр. В третий раз за день пересекаем границу.

— Здесь даже есть тоннель, который проходит между двумя странами. До тех пор пока Швейцария не вступила в Шенген, тут были посты. Но для проезда требовались лишь бейджик и разрешение. Можно было без оформления провозить аппаратуру.

Поговаривают, впрочем, что через тоннель удобно было провозить не только аппаратуру. Цены в Швейцарии на порядок выше французских, и физики нередко переправляли таким образом продукты и другие вещи.

Проезжаем по улице Беккереля и сворачиваем на Марию Кюри. Останавливаемся у здания, напоминающего офисное. Там идет совещание работающих на «Алисе». На экране в актовом зале — презентации. Я подсаживаюсь к физикам и мобилизую все свое знание английского. Физики оказываются русскими. Саша, Коля и Володя работают здесь шифтерами (от английского shift — «смена»), то есть теми самыми людьми, которые сидят с наморщенными лбами за компьютерами в пультовых.

— И как вам здесь работается? — спрашиваю я парней, когда совещание заканчивается. Мы не спеша бредем по ЦЕРНу.

— Это от того зависит, какая смена, — уклончиво замечает Вова.

Коллайдер работает круглосуточно, шифтеры тоже — в три смены. Если случаются какие-то неполадки, нужно сразу же сообщить об этом эксперту — человеку, отвечающему за систему.

— Вечерние смены самые бестолковые. Ты ни до них выпить не можешь, ни после, — со знанием дела говорит Саша.

— А днем там люди, толпа, суета, — философствует Вова.

— Поэтому самые нормальные — ночные смены, — резюмирует Коля. — Только вот экспертов будить приходится.

— Если не повезет, ты всю смену будешь сидеть на телефоне и сообщать людям прискорбные известия: что у них, выражаясь бытовым языком, вышибло все пробки, — продолжает Вова. — И две трети звонков заканчиваются бросанием телефона в стену с той стороны. У меня несколько раз случалось, что ночью напрочь отказывала установка охлаждения у детектора. Ой, сколько веселья было!..

Шифтеры ведут меня в свою лабораторию. Это очередное безразмерное здание, перегороженное железными решетками. Каждой группе выделен свой рабочий участок — как правило, плотно заваленный и заставленный всевозможной аппаратурой: коробками, компьютерами и прочей научной дребеденью. Откуда-то из-под стола Саша вытаскивает прозрачный кубик чуть больше моей ладони.

— Это свинец. Из него состоит один из блоков «Алисы». Такой кристалл стоит, скажем, триста долларов. Официально триста, но, по-моему, пятьсот.

Свинец почему-то очень напоминает стекло.

— Вот это образец новой машины, которая охлаждает детектор до минус двадцати пяти, — показывает Саша на параллелепипед величиной со шкаф средних размеров. — Ее мы установим в следующем году.

В другом углу стоит похожий агрегат — это уже отработавшая свой век холодильная установка. Я из любопытства приоткрываю ее: до боли знакомые предметы — заснеженный кусок мяса, замороженная пицца, бутерброды…

— Ну, мы же должны чем-то питаться, — без тени смущения говорит Саша.

…Шифтеры провожают меня до церновских границ.

— Скажите, а вы о нас писать будете? — осторожно спрашивает Саша.

— Конечно.

— А с положительной или отрицательной стороны? — хором продолжают парни.

— А вы свою деятельность считаете положительной или отрицательной?

— Ну, раз мир не взлетел на воздух, значит, положительная, — успокаивается Саша.

***

На прощание захожу в «шарик» послушать, что расскажут кварки об устройстве Вселенной. На стене коридора, ведущего к говорящим частицам, три надписи на разных языках: «Откуда мы?», «Что мы есть?», «Куда мы движемся?». Возможно, именно сейчас подо мной на глубине сто метров рождаются ответы на эти вопросы.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Александров Александр 10 марта 2011
Скоро наверное будем наблюдать черные дыры. Хотя не очень верится, что коллайдер способен создать черную дыру, которая засосет весь мир в нее. Это же идиотизм))
Про черные дыры можете тут интересное почитать: http://manyarticles.ru/strannyj-mir-chernyx-dyr/
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение