--

Люди и куклы

Что может рассказать кукла про своего творца

У каждого кукольного мастера свой Адам, после которого очень сложно бывает остановиться, — сотворение кукольного мира соблазнительно, оно затягивает. Куклы начинают рождаться сами собой, иной раз в воображении автора, иной — прямо под пальцами, в момент лепки или очередного стежка. Тряпичные, фарфоровые, деревянные, шерстяные, толстые, изящные, улыбчивые, надменные, роскошные, повторяющие своего творца, даже если прямого внешнего сходства не просматривается. «Они начинают жить самостоятельно», — говорят кукольные мастера. И еще: «Их нужно отпускать».

Светлана Скарлош поделиться:
22 февраля 2011, №07 (185)
размер текста: aaa

«Здравствуйте, я ваша моль…»

— У меня нет для вас тапочек… Наденьте носки. Вот. Они шерстяные и очень теплые… Ничего? — Ирина протягивает мне толстые носки, по плотности близкие к валенкам. У нее в доме почти все шерстяное: коровы на стене в коридоре, окно из валяного войлока на стене в комнате — фантастический ковер («Недоделанный. Видите, не очень плотный»). Силуэты коров — молочные узоры. Но главное — она делает из войлока кукол.

Ногам жарко. Носки, и правда, как валенки. А в руках я кручу клок необработанной шерсти. И руки пахнут коровником. Или овчарней?

— Вообще-то валяют с мылом, намыливают шерсть, — объясняет Ирина. — Но тогда с шерсти смываются вот эти самые жиры, а они помогают волосу сцепляться. Мне подходит шерсть, которую состригают осенью. Мы аж в Чувашию за ней ездим. Осенняя — потому что волос жестче и лучше держит форму.

На диване лежит кошка. Очень вписывается в интерьер. Немного странно даже, что она настоящая.

— Делать просто эмоцию мало, нужно, чтобы была история, — рассказывает Ирина. — Даже очень красивая кукла, если она застыла в одном моменте, навевает скуку. Кроме того, войлок сам по себе материал свое­нравный. Фигура получается не до конца проясненная, с шершавинкой.

А начала Ирина с сотворения Адама. И Евы. Выглядели они архаично, примитивно, как будто эскизами для этих работ служили первые наскальные изображения мужчины и женщины. Но дальше пошли неожиданные персонажи.

— Вот это — моль, — показывает мне Ирина женскую фигуру с крыльями на спине, спеленатым в сверток младенцем на руках и дочкой, которая одной рукой держится за хлястик маминого пальто, а другой мусолит во рту шарфик. Вид у моли драматический.

— Их же гоняют постоянно. Никто их не любит, — объясняет Ирина. — Они жили на валенке. И вот в очередной раз… Беженцы, в общем. Муж мой, тоже художник, когда глянул на эту работу, сказал: «Что это ты такую мрачную историю сваляла?» А питерцы как-то смотрели-смотрели — и заплакали: «Да это же про нас! Эта же моль — из блокадного Ленинграда!»

«Это про нас» — ключевая эмоция, которую вызывают работы Ирины. Колготки, рукавички на резиночке, котята у миски с молоком и полуспортивная шапка, похожая на буденовку, — все это из нашего советского детства, все это про нас.

А с молью у Андреевой сложные отношения. Ирина очень любит шерсть. Моль тоже. Особенно ту, с которой работает художница, — нестиранную, необработанную, прямо с овечки. Коллеги удивляются: «Как ты не боишься столько шерсти в доме держать?» Но главное — работы, моль может их попортить.

— Именно потому и стала делать работы с молью… Чтобы взглянуть на нее другими глазами. И знаете, как только сваляла моль, она куда-то пропала.

Еще одна работа Ирины из этой серии называется «Моль. Домой»: в трех шубах, в валенках, с шерстяными ковриками под мышками моль собирается домой. Кстати, именно эта работа получила приз «Лучшая кукла-персонаж» на выставке в столичном ЦДХ в 2006 году.

— Однажды я валяла пианино, — рассказывает Ирина, — почти с настоящее величиной. Войлочное. С клавишами и подставкой для нот. На войлочном стуле, поджав под себя ножки, сидела войлочная девочка… Это же так хочется потрогать, вспомнить. Как мы прибегали с мороза и, едва раздевшись, кидались что-то играть, а пальчики еще непослушные, замерзшие.

У самой Ирины, хрупкой миниатюрной женщины, пальцы очень сильные. Валяние — тяжелый физический труд, раньше валяльщиками вообще были только мужчины. Валенки валял еще Ирин дед.

— Я думала: вот закончу пианино — и умру… — вспоминает художница. — Муж критиковал: «Пианино и войлок — это разные темы. Ты не понимаешь, они несовместимы. Это не будет иметь успеха. Никто не поймет». Я рыдала. И валяла свое пианино. Закончила в шесть утра. А в семь уже нужно было везти работу на выставку. Пианино купили в тот же день. И мне так жалко его было… Не успела наиграться. Так хочется иной раз еще потрогать свои работы, увидеться с ними. Сначала просто больно было с ними расставаться. А потом мне один знакомый сказал: «А чего ты хотела? Они начинают свою жизнь у других». Я подумала: «И правда. У меня будут пылиться среди работ, а там их кто-то будет любить, пылинки сдувать».

Еще бы! Представьте себе, к примеру, беременную кошку. На сносях, с огромным пузом. А рядом — снимок УЗИ с котятами.

— Ну… это на самом деле мое УЗИ, — смущается Ирина. — Когда я была беременная… ну, вы знаете… врачи отдают снимок. А муж в фотошопе пририсовал котят.

Внутри беременной кошки действительно есть котята — войлочные. Ровно столько, сколько видно на УЗИ. Их можно достать. Правда, в доме художницы мурка больше не живет, ее купили. Хотя сначала Ирина ни в какую не хотела эту работу продавать, максимум, на что соглашалась, — продавать котят.

— Ну что ж, сделаю еще одну. Такую же… — говорит она.

Ирина Андреева по профессии художник. Постоянный участник и победитель Международного фестиваля авторской текстильной куклы «Ребро Евы» в номинациях «Текстильные истории» и «Черное и белое». Дипломированный участник ежегодной московской Международной выставки художественных кукол, победитель в номинациях «Взлет», «Самая трогательная работа», «Лучшая кукла-персонаж». Победитель Выставки авторских медведей российских художников. Ее работы участвуют в сменных экспозициях в кукольной галерее «Вахтановъ» (Москва), кроме того, их можно встретить в частных коллекциях в России, Великобритании, США.
 

Десять тысяч стежков

У Натальи Вельчинской из каждого угла квартиры, с каждой полки выглядывают куклы. Разных стилей, всех размеров и форм. Но последняя коллекция в смысле форм — настоящий бальзам для души женщины, которая перестала влезать в подростковые джинсы. Пышное бедро, полные плечи обтянуты пестрым ситцем — тряпичная красавица явно не переживает, что яркая ткань ее полнит… «Девицы» Вельчинской невероятно крупны, но грациозны.

— Я бы сказала, это не совсем куклы, — говорит Наталья, — скорее, текстильные скульптуры. Причем они не лишены функциональности. Вот, видите, эта сидит на ящичке, в который вполне можно складывать всякую мелочь.

Я не перестаю удивляться красоте толстушек и пристаю к Наталье с расспросами: почему ей близок именно такой, непопулярный нынче идеал женской красоты?

— Это зрелые женщины, — терпеливо объясняет Наталья. — Да, они полные. Но они не сидят на диете. И при этом прекрасны и гармоничны. Это, если хотите, моя позиция. Я выступаю против навязывания модной индустрией идеала истощенной анорексией фигуры. Женщина должна быть красива своей полнотой.

— Говорят, творец всегда похож на свои создания. У вас были какие-то проблемы с фигурой? — задаю я провокационный вопрос, стараясь сохранять самый невинный вид.

— Да нет… не особенно… — Мастерица задумывается. — Но был один случай. В прошлом году на конкурсе «Ребро Евы» мои красавицы победили в номинации «Автопорт­рет». Я даже немного расстроилась…Неужели я такая? Неужели меня такой видят? Вроде бы совсем не пышная.

— Да нет, что вы, что вы! — спешу я успокоить художницу. — Вы очень даже стройная.

— Кстати, мужчины очень любят моих тряпичных кукол, так и норовят погладить по спине, подержать за коленку. На выставке организаторы замучились отгонять их от экспонатов. А я думаю: это же кукла тряпичная, мягкая, она вызывает такие эмоции, ее хочется потрогать, и не нужно это запрещать.

У кукол Натальи Вельчинской нет лиц. То есть лица не прорисованы. Нет глаз, нет вздернутого носа. Но поза говорит все, пластика рассказывает о настроении. Автор объясняет: это не случайно, зритель должен сам додумать, прочувствовать. А если нарисовать глаза, они застынут в своем единственном кукольно-отрешенном выражении.

— Мелкие детали отвлекают, — считает Наталья. — Кроме того, текстильная кукла ведет свой род от оберегов, а там лицо делать нельзя, чтобы не было никакого сходства, даже случайного, с живым человеком.

Есть, правда, такие кукольники, которые не то что лицо — даже сердце вкладывают в куколку. Красненькое, шелковое. Я же считаю, что куклу очеловечивать нельзя.

И все же «телесность» этих кукол кажется настолько реальной, что рука сама тянется ущипнуть красотку за попку. Придумывая для кукол позы, Наталья становится перед зеркалом и выполняет гимнастические па: в юности она всерьез занималась спортом и способна изогнуться как угодно.

А потом… десять тысяч стежков. Вручную. Для каждой куклы. И это притом что куклы Вельчинской обходятся безо всяких нарядов. И каждый раз, как настоящая спортсменка, Наталья ставит себе все более и более сложные цели — с технической точки зрения. Как будто каждая кукла — новый рекорд.

— Иначе становится неинтересно, можно впасть в самоповторение, — объясняет автор. — Должна быть техническая или цветовая сложность, чтобы преодолеть, решить задачу.

Стиль Натальи эволюционировал, сменялись периоды: условно можно выделить вельветовый, атласный и ситцевый. Вельветовая Анна в старомодном длинном платье — ей уже больше 15 лет — до сих пор живет в серванте. Она опирается на миниатюрный, собственноручно выточенный кукольницей стул.

— Роняла стул не раз и разбивала не единожды, — жалуется на Анну мастерица. — Теперь вот сидит за стеклом… А эта — девица Кашарель в красном с розами — попытка помирить атлас и вельвет. Теперь ситец. Яркий, редких расцветок. Зачастую именно цвет проявляет характер и темперамент куклы. Как, например, в одной из последних работ женщина-гладиатор за счет красно-черной ткани выглядит агрессивно, несмотря на всю плавность линий.

Наталья Вельчинская — художник, мастер художественной куклы. Окончила Московский полиграфический институт. Постоянный участник выставок клуба-студии «Кукольная коллекция», выставок Московского союза художников, проектов Dollart.ru и «Арткукла». Ее работы выставлялись в Москве, Торонто, Санкт-Петербурге, Казани, Тольятти, Новосибирске, Шенкурске, Вельске, Александрове и завоевывали призы на различных конкурсах. 
 

Открыть кукле глаза

У Татьяны такое же тонкое, точеное лицо, как у ее кукол. Я застаю ее за работой, на столе лежат кукольные пластиковые руки, белая лысая и еще безглазая голова. Звучит классическая музыка.

— Меня часто спрашивают, почему мои куклы такие печальные, — грустно улыбается Татьяна. — Но я не думаю, что в них есть какая-то особая тоска. Просто каждая имеет свой характер.

Иной раз Татьянины куклы при «рождении» самовольничают — автор вроде бы знает, какую именно хотела бы вылепить, но вот прорисовывается глаз, затем другой, и вдруг какая-то прядь волос меняет задуманный образ чуть ли не на противоположный.

— Когда я заканчиваю куклу, она как бы отрывается от меня и живет своей жизнью, — говорит Татьяна. — Я уже тогда не знаю, что хотела сказать: смотрю на нее не как творец, а как зритель. А бывает, образ заранее и вовсе не продумывается, а откуда-то берется сам собой. Так Нью-Йорк, который на меня свалился совершенно неожиданно. Вот кукла — образ Нью-Йорка. На рубашке карта города, шляпа в виде башни.

Таких кукол-городов позднее появилась целая коллекция. Есть и интеллигентный Петербург в парике и шинели из настоящей карты города («Сама стирала, старила»). Есть и Москва — разудалая румяная девица.

Рядом с кукольной головой на столе лежит коробочка с обычной косметикой. Она хорошо ложится на пластик. Татьяна прорисовывает лицо.

— А вот эта — видите? Беременная, — художница показывает мне «кукольное портфолио». — Пастораль. Бледная, растерянная девушка. Ой, то есть кукла. Пастух был. Но вот… осталась одна.

Листаем альбом дальше. Пожелтевшие газетные и журнальные вырезки. «Огонек», «Известия», «Комсомольская правда»… Татьяна в кукольной среде ветеран. Она едва ли не первая еще в Советском Союзе стала заниматься авторской куклой, этим коллекционным, штучным предметом роскоши.

На вопрос «Что для вас ваши куклы?» Татьяна отвечает не сразу.

— Понимаете, это поиск. Разговор с самой собой. Попытка выразить какое-то свое состояние. И одновременно — для меня — связь с миром. Человек смотрит на мою куклу и видит что-то свое. Это как диалог. Я что-то вкладываю свое, когда делаю куклу, а зритель — свое, когда ее рассматривает. Была как-то такая история: вылепила я женщину, полную, фактурную такую, ювелирные украшения у нее, грудь опять же… Называлась работа Crossing — что-то вроде «На перепутье». «Что это за трагический мужчина?» — спрашивают зрители на выставке. — «Да что вы?! Это же женщина! Она же в платье — вы что, не видите?» — говорю. — «Так это сутана… — не сдаются зрители. — И стрижка короткая». — «Так и женщины с короткой стрижкой бывают». Я-то думала, что как раз делаю женскую сущность, показываю что-то глубинно-женское, а оказалось… В общем, перепутье — оно и есть перепутье.

А еще был случай в метро. Татьяна везла в коробке куклу. И вдруг на остановке входит женщина — копия этой самой куклы. Если бы Татьяна сама, как автор, не была уверена, что ни с кого эту куклу не лепила, наверняка подумала бы, что случайная пассажирка была моделью.

Правда, с живого человека Татьяна кукол обычно не лепит.

— Но если заказчик просит точную копию себя… Понимаете, тогда нужно думать, как бы не обидеть его своим… видением образа, — объясняет она. — Ведь если есть заказчик, я уже исполнитель, а не творец. Приходится вживаться в чужую роль.

И тут уж не до самовыражения. Правда, в детстве, еще в школьные годы, когда Татьяна писала типовое сочинение на тему «Кем бы вы хотели стать?», даже просто прорисовывать серийным куклам глаза на фабрике казалось ей пределом мечтаний.

— Так и представляла, что стою на конвейере, — вспоминает она теперь, — лица все еще слепые, и вот под твоими руками — чудо: открываются глаза.

— А имя? Все ваши куклы имеют имена?

— Обязательно. Как правило, имя приходит в последнюю минуту. Ты просто видишь почти готовую куклу и уже знаешь, как ее зовут. Вот эта, например, — Татьяна показывает на знойную красотку, — Махтур. С хинди переводится как «Сладкая».

Татьяна Баева — художник, член ТСХР, председатель Ассоциации художников-кукольников МСХ, член NIADA (Национальный институт американских художников-кукольников.— «РР»). Закончила Московское художественное училище памяти 1905 года по специальности «художник-реставратор». Об авторских куклах она узнала в конце 70-х из западных журналов. Для художницы они стали откровением, и она сама начала делать кукол и демонстрировать их на выставках.
 

Мир деревянных людей

Ковальский появляется в клубе «Мастерская» с большим старинным чемоданом и, как Карабас-Барабас из пыльного сундука, достает оттуда своих кукол-актеров. Всех их он вырезал из дерева сам.

— Это самый старый… Ему 14 лет. Он взрослый мальчик. Зовут Урик.

Урик не совсем актер. Он хоть и родоначальник кукольной труппы-семьи, но сам никогда в театре не играл. У него изначально была другая миссия, Арсений вырезал его для своего сына, который в ту пору был маленьким и болел. И вообще, Урик изначально был Буратино с кучерявыми стружками-локонами и длинным носом. Из настоящего соснового полена, как и положено Буратино. Для своих сокращенно — Бурик. Десять лет он, как Илья Муромец на печи, просидел неподвижно на подоконнике под палящим солнцем. Потемнел. Локоны облетели. А потом он упал, сломал нос и стал Уриком.

— Какой же он Бурик без носа? — совершенно серьезно говорит Арсений. — Хотел ему сначала нос обратно приклеить. Да не стал. И правильно сделал.

— Так вот, сначала был Урик, — продолжает Арсений и достает следующего персонажа, — а затем появился Эдик. Вот этот, подросткового вида романтик с рюкзачком за спиной.

Арсений ставит Эдика на ноги, сгибает шарниры в деревянных коленках, усаживая Эдика на диван. Эдик смотрит на меня блестящими светлыми глазами и улыбается во весь свой деревянный рот. У него много общего с его творцом: кожаный рюкзачок за его спиной — совсем как у Арсения, только маленький, да и склонность к странствиям и способность периодически теряться в самый нужный момент он, похоже, унаследовал от автора.

— Часто никак не могу его найти, ищу-ищу — опять запропастился где-то, — сетует Арсений.

Эдик тоже не сразу стал Эдиком, автор, вырезая куклу, дал ей звучное имя Роберт. Но потом посмотрел и решил: нет, никакой он не Роберт.

— Да и я не сразу Арсением стал, два месяца родители Кириллом звали, а потом разглядели — нет, не Кирилл.

Из пыльного чемодана появляется миниатюрное креслице, а следом черная патлатая кукла с шурупом на причинном месте. Это «просто Сашенька». То есть… Александр Сергеевич Пушкин.

Все куклы у Арсения голые. Неприкрыто деревянные. Никаких аксессуаров и нарядов.

— Они вообще-то искренние такие, открытые. Да. Они за открытость выступают. И пропорциями своего тела в том числе. Не только чертами лица, всем своим сложением выражают свой характер.

— Но когда вы «формируете» лицо, вы ведь придаете ему какое-то выражение…

— В отличие от человека выражение лица у куклы зафиксировано раз и навсегда. Но, поскольку это не простые куклы, а театральные, они работают со светом, и можно заметить, как другой раз они хмурятся или улыбаются… Не раз такое случалось прямо по ходу спектакля.

Куклы Арсения играют не в кукольном театре, а участвуют в представлении про кукол и человека. Большую часть времени они лежат в чемодане и только раз в месяц встречаются со своим создателем. Правда, и между спектаклями Ковальский иногда их достает. Просто так. Или когда есть повод. Ну, как наша с ним встреча,
например.

— Урику хотел сделать дублера, — говорит Арсений. — Старенький он уже. Как только держится, не знаю, дай ему бог здоровья… Вот, сделал куклу-клона, но она не захотела быть точно такой, как Урик, и при внешнем сходстве все же другая. — Рядом со «старейшиной» Арсений усаживает молодого, светлого дерева Буратино. — Нужно будет все же сделать дублера, чтобы точно был такой же. А Урика — на покой. Верну сыну.

Мы сидим в компании грубо выструганных из дерева артистов.

— Из липы, — уточняет Арсений. — Я долго эту липу искал, когда задумал создать кукольный мир. Оказалось, липа рядом: во дворе моего дома был плановый осенний спил деревьев, и все брусочки, как специально подогнанные заготовки, попали мне в руки.

Как и большинство кукольников, Арсений про своих кукол говорит «родились». Рождались они по-разному. Одна — за пять часов непрерывной работы, другая — за пять месяцев. Труднее всего было с девочкой.

— Должна же быть женщина. Как ее зовут? Да так просто — Рыжая.

Рыжая с огненной прической капризно поджала губы. Голова у нее свернулась набок, и Арсений попытался повернуть ее лицом ко мне. Но только отпустил руку, как надменная кукла тут же отвернулась.

— Да… — вздыхает мастер — своенравная она у меня. Но первая была еще хуже. Я эту девочку переделывал два раза. Первая — ее звали Лилит — вообще оказалась стервой. Самой настоящей. Впрочем, как и положено Лилит…

— И где она теперь? — осторожно интересуюсь я.

— Я ее разобрал. Так и лежит по запчастям. Давно уже с ней не встречался.

Арсений категорически не считает себя кукловодом. Его куклы как бы не совсем его, как ни абсурдно это звучит. Они живут своей кукольной жизнью. Это не прямое воплощение автора.

— Они как дети, — пытается он подобрать правильные слова. — Мои, конечно, и часть меня в них, наверное, есть. Но все же они сами по себе. Со своей собственной ответственностью за свою жизнь.

— Но если они играют в театре… как марионетки… это же вы решаете, в каком спектакле им играть и какие роли исполнять…

— В том-то и дело, не марионетки ни в коем случае, — с жаром возражает Арсений. — Марионетки — это знаете что? Это те, которых за ниточки дергают. Манипулируют ими. А я не манипулирую. Я играю. Я вообще против манипуляций в отношениях между людьми. Против дерганья за ниточки. Если бы вот взять и свести все манипуляции к минимуму….

Арсений Ковальский — актер, поэт, сценарист. Окончил РАТИ (ГИТИС) им. А. В. Луначарского. Работал в театре «Модернъ». С 2001 года — в «Эрмитаже». Сыграл в моноспектакле «Табу, актер!» с деревянными куклами собственного изготовления.

Поющая косточка

— Я умру, а куклы мои останутся… Недавно у меня появилось новое увлечение — антикварные фарфоровые куклы. Только представьте себе: кукле больше ста лет, а она все еще прекрасна. Все еще несет в себе то, что вложил в нее автор.

Мы с Александрой сидим в кафе и листаем огромный дорогой альбом с фотографиями ее кукол.

— Вот эта. «Поющая косточка». — Окатова показывает фото фарфоровой дамы в средневековом наряде и с чем-то вроде арфы в руках. Струны на арфе держит скелетик. Поющая косточка — это из сказки: косточка трагически погибшего человека, из которой сделали дудочку. И дудочка продолжала петь и рассказывать, когда самого человека уже не было. Это метафора, символ. Впрочем, у Окатовой все так — сплошные символы и метафоры.

Каждая кукла — страшная и прекрасная средневековая сказка. Именно эта эпоха почему-то приворожила Александру.

— Сначала я просто делала что-то красивое, — говорит она о первых своих работах. — Но потом поняла: красота невозможна без трагедии или уродства. И куклы мои становились все более драматичными. Каждая — со своей историей.

Истории еще те. Например, работа «Охота на единорога». Девственница с обнаженной грудью и мукой во взгляде, которую жестокие охотники оставят в лесу в качестве приманки, чтобы поймать единорога. Согласно легенде, единорог, почуяв невинную жертву, должен выйти из леса и положить голову ей на колени. Тут-то охотники его и забьют. Правда, если девушка окажется не девственной, единорог ее убьет…

Я тону в этих сказках. Дамы, рок, страсть, судьба, карты, мечи…

— А теперь давайте посмотрим главную куклу, — возвращает меня к реальности Саша и бережно открывает большую картонную коробку. Из целлофана — дополнительная предосторожность, чтобы драгоценная ноша не разбилась, — выглядывает голова Розы. Ее тонкие фарфоровые руки молитвенно сложены, а одна замотана тряпочкой, как будто ее только что ранили.

— Это чтобы не сломалась кисть, — объясняет Саша и снимает повязку с руки. — Фарфор — материал хрупкий, и руки — видите? — у нее тонкие.

Роза — средоточие всего, что умеет делать и думает о жизни художница. Это не просто кукла, это композиция «Мементо мори», такие были популярны в Средневековье. Все ее составляющие — символы того, что имеет ценность на земле. Череп несет двойной смысл: возрождение через смерть. У Розы на голове золотой венок с каменьями, такой же и на черепе, что лежит у нее в ногах. Хотя собственно ног у нее нет, она как бы рассечена пополам. В центре композиции — большие песочные часы, и это не случайно: символ бренности бытия и течения времени в средневековой культуре занимал особое место. Настоящие песочные часы нужно все время переворачивать, и потому они ассоциируются с мировой картиной течения времени.

— Какая красота! — восклицает мужчина, застывший напротив нашего столика с тарелкой салата в руках. — Это кто? Я думаю, гадалка! — выдает свою версию нечаянный зритель, уловивший метафизическую ауру Розы.

Миниатюрный жемчуг на шее куклы — настоящий. А рыжие локоны вьются из-под старинного, купленного в антикварном магазине кружева. На плечах, покрывая темно-алую ткань платья, накидка из норки — «тоже настоящая, только стриженная, чтобы соответствовала масштабу». Рассматривая миниатюрные предметы вокруг куклы, обнаруживаю символ мудрости — книгу размером со спичечный коробок, точную копию средневекового трактата по алхимии с картинками: бархатный черный переплет, замочек размером с гречишное зернышко. Беру крошечную лупу.

— Ух ты! Да она настоящая! Увеличивает!

— Настоящая, — отзывается Саша. — Тут все или настоящее, или точная копия.

— А что в колбочке? — интересуюсь я, показывая на красную жидкость в колбе, символизирующую алхимию.

— Кровь! — зловеще шепчет Саша и смеется. — Да краска. Вот эта, витражная, видишь, я ею узоры выводила на витражах.

Я тоже смеюсь, но мурашки у меня по коже все-таки бегают, а Саша тем временем рассуждает о том, что мысли, чувства, эмоции посещают нас и безвозвратно улетучиваются, а кукол можно ими начинить, запечатлеть в них то, что нам важно, то что нас тревожит или приходит нам на ум.

— Вот, например, кукла сидит на часах, а на туфельке у нее ножницы. Тоже символ. Она как бы «отрезает время», — рассказывает художница. — Это я тогда страдала, что время быстро уходит. Когда композиция закончена, понимаешь, что тут больше ни убавить, ни прибавить. Но пока работаешь, не знаешь, что именно нужно, конечного образа нет. 

Александра Окатова по образованию картограф, работала редактором географических карт и атласов. Училась у скульптора Алексея Шпаковского. В 2002 году окончила Школу кукольного дизайна и с тех пор занимается авторскими куклами из фарфора. Костюмы им предпочитает мастерить из натурального шелка, бархата и газа, расшивать бисером, жемчугом и расписывать красками.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Google agatacuper@gmail.com 9 марта 2011
Спасибо огромное за замечательный материал о талантливых людях!
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение