--

Юмор-00

Над чем смеется сегодняшняя Россия

«Масса того, что я рассказываю в стендапе, — это результат какой-то моей глупости, — говорит российский стендап-комик Николай Куликов. — Только я не дожидаюсь, пока кто-то мне ее отразит, а сам говорю: “Ха-ха, смотрите, я совершил глупость!” — и зарабатываю этим деньги». Юмор — один из способов социальной терапии: по тому, как и над чем мы смеемся, можно сказать, какие у нас страхи, проблемы и комплексы. Фактически это способ выявить и победить собственную социальную глупость раньше, чем эта глупость победит нас.

29 марта 2011, №12 (190)
размер текста: aaa

Два людоеда съели Петросяна.

— И что?

— И ни фига не смешно.

Этот анекдот довольно точно отражает смену формата смешного, которая произошла в нулевые. В 90-е лицом массового, в первую очередь телевизионного, юмора были Евгений Петросян, «Аншлаг» да звезды возрожденного КВН. В 2000-е им на смену пришли новые лица и новые темы.

Нулевые стали временем небывалой институционализации юмора. Российское телевидение начинает сперва покупать права на американские ситкомы, а затем и производить свои. В 2004 году появляется сайт bash.org, где пользователи пишут забавные и идиотские диалоги и случаи из своей жизни. В 2005-м на ТНТ выходит Comedy Club, запускается радиостанция «Юмор FM», в 2006-м появляется комедийная передача «Наша Russia», в 2007-м Петр Налич покоряет интернет пародийным клипом «Гитар», а КВН окончательно становится всероссийской кузницей кадров для телевидения, поставляя ему сценаристов, редакторов программ, ведущих и звезд.

В каком-то смысле это закономерно: в условиях наступившей стабильности расширилась сфера развлечений, а вместе с ней и область смешного. У общества нулевых вроде бы меньше видимых проблем и больше поводов для радости, чем было у общества девяностых.

На самом деле, конечно, проблем меньше не стало. Просто они изменились, и наше отношение к ним тоже: над чем-то мы начали смеяться, над чем-то — перестали, а над чем-то стали смеяться по-другому. Эти «прорывы» юмора нулевых — от первого смешного гастарбайтера до последнего смешного политика, от пародийного ролика на YouTube до первого русского стендапа — симптомы социальных перемен, отражение тенденций, которые определяют нашу жизнь сегодня. В конце концов, как сказал один из авторов комедийного сериала «Реальные пацаны» Антон Зайцев, «юмор всегда имеет в основе своей сатирическое изображение того общества, где происходит эта комедийная ситуация».
 

Несмешная политика

— Слышь, брателло, — тихо сказал Владимир Владимирович™, — англичане все знают.

— Я тоже читал, — так же тихо ответил Владислав Юрьевич. — Ну да этот Томсон сумасшедший, это все знают.

— Сумасшедший? — удивился Владимир Владимирович™. — Почему?

— Да он как-то заявил, — сказал Владислав Юрьевич, — что в голове у каждого президента живет марсианин. С тех пор над ним все смеются.

— Понимаю, — пробормотал Владимир Владимирович™ и отключил связь.

— Пусть смеются, — пробулькал в голове у Владимира Владимировича™ знакомый голос его персонального марсианина. — Так всем спокойнее будет.

Максим Кононенко, Vladimir.vladimirovich.ru, 2005

В 90-е юмор был предельно политизирован: складывалось впечатление, что все смешное в стране происходило исключительно в политике. Тон задавала выходившая с 1994 года на НТВ программа «Куклы», основным сценаристом которой был Виктор Шендерович: ее рейтинги доходили до 22%, а в газетах обсуждали не только реальных политиков, но и их кукольных теледвойников.

Наиболее популярных и харизматических персонажей — Ельцина, Жириновского, Лебедя — постоянно пародировали в КВН и капустниках. Поздравляя «братву» с новым 1994-м годом Собаки, Саня Белый из сериала «Бригада» (2002) произносит за праздничным столом тост голосом Ельцина: «Желаю, штоб никто из нас не стал сукой, панимаиш…» Кстати, играющий его актер театра «Табакерка» Сергей Безруков — самый известный политический пародист 90-х, озвучивавший Ельцина в «Куклах».

Тогда сложились даже свои каноны пародирования: Ельцин растягивает слова и пересыпает речь «шта» и «панимаиш», Жириновский говорит быстро и резко, в конце каждой фразы вставляя «однозначно», а Лебедь, наоборот, медленно и обстоятельно, то и дело произнося «Упал — отжался». Кстати, catch phrase последних двух были пущены в народ именно сценаристами «Кукол».

В 1999-м стало ясно, что в политическом юморе наступает новая эпоха. Пародист Максим Галкин потом скажет: «Уход Ельцина ударил по многим авторам». Это отражает общую растерянность пародистов рубежа тысячелетий. На смену колоритному Ельцину пришел человек фактически без особых примет: в речи, облике и манере поведения Путина не было ничего особенного или хотя бы узнаваемого.

Осенью 1999 года на гастролях в Казахстане Галкин со стеклянными глазами выходит к микрофону, заметно стесняясь, неловко дергает шеей и бесцветно, но с нажимом произносит единственные слова, которые ассоциировались с новым премьером до его знаменитого «мочить в сортире»: «Добрый… вечер». И мгновенно становится звездой.

Эту нарочитую сдержанность подхватывают и другие пародисты. Постепенно Путин у юмористов становится все более уверенным в себе и брутальным. В 2002 году штатный «специалист по Путину» в сборной КВН Санкт-Петербурга Дмитрий Хрусталев выходит на сцену в кос­тюме, с двумя телохранителями и шутками типа «“Большая семерка”, узнав о реальном ядерном потенциале России, согласилась стать “маленькой шестеркой”» и «Ситуация вокруг России и “большой семерки” напоминает мне сказку “Волк и семеро козлят”. Причем “ козлят” — это глагол».

Но жизнь этого, казалось, столь удачно найденного образа нового президента окажется короткой. Всплеск телепародий на Путина иссякнет, а «Куклы» закроются в 2002 году, после смены руководства на НТВ. И дело не только в цензуре.

— К началу нулевых политика всем надоела, — рассуждает Максим Кононенко, создатель образа Владимира Владимировича™. — Люди занялись потреблением, благо для этого открылись широкие возможности. Да и политика стала другой — скрытой. И чтобы шутить на тему этой скрытой политики, надо было в ней как минимум что-то понимать, хотя бы знать несколько фамилий из администрации президента, поскольку вся политика делается именно там. Пока были Березовский или, например, генерал Лебедь, можно было делать «Куклы». Но как только все эти политические клоуны исчезли, а вместо них при­шли серые люди в серых костюмах, «Куклы» естественным образом лишились героев.

Фактически в нулевые политика из сферы публичной перешла в узкопрофессиональную. Политик в девянос­тые — это оратор, трибун, горлопан, который эпатирует и смешит, в нулевые — сдержанный управленец с высшим образованием. Реальная политика стала сферой юмора «для своих»: чтобы шутить о ней и смеяться этим шуткам, нужно было обладать слишком большим количеством специальной информации.

Параллельно в области массового юмора рождается другая политика — не столько злободневная, сколько «человеческая», уютная, похожая на обычную жизнь среднего человека.

В 2002 году Максим Кононенко запускает проект Vladimir.vladimirovich.ru, и число посетителей сайта доходит до 20 тысяч в сутки. В мире Владимира Владимировича™ главный герой — добродушный созерцатель, которого периодически донимают беспокойные оппозиционные политики или иностранные лидеры. А разные происшествия внутри страны чаще всего объясняются тем, что сломался один из депутатов-андроидов. Все герои называют друг друга ласково «брателло», все приборы снабжены двуглавым орлом, а у Владимира Владимировича™ есть кладовка, в которой хранятся сакральные предметы: нога Шамиля Басаева, рука Руслана Гелаева, посох Аслана Масхадова, игла со смертью Кащея и пистолет, из которого убили Игоря Талькова.

Это мир, в котором политика полностью превратилась в частное дело обычных людей. И в сфере массового юмора вместо политики в целом остался только политик — такой же человек, как и публика, которая над ним смеется, с теми же слабостями, радостями и заботами. Про него и шутят по-доброму: в КВН — о том, что город Владимир переименован в город Владимир Владимирович, а в интернете — о том, что «Путин — краб», переиначив брошенную им фразу «Все эти восемь лет я пахал, как раб на галерах».

К середине нулевых место политики в сфере массового юмора окончательно заняла частная жизнь.

— Я, например, никогда не шутил по поводу политики, — вспоминает сценарист и продюсер скетчкома «Наша Russia» и других развлекательных программ ТНТ Семен Слепаков. — Меня другие вещи интересовали. Даже команда КВН, в которой я играл, не шутила о политике. Мы играли в 2003 году, можно было говорить все что угодно. Просто нам это все было неинтересно.
 

Жопа с ручкой

— Смотри, у меня в унитазе какие-то люди.

— Ты, по ходу, в кинотеатр насрал.

«Самый лучший фильм», 2007

Первое, что видят зрители «Самого лучшего фильма», собравшего рекордную кассу в кинотеатрах, — голая зад­ница Гарика Харламова, взятая крупным планом из унитаза. В нулевые юмор опустился даже не ниже пояса, а ниже плинтуса, то есть от шуток про гениталии перешел к шуткам про фекалии. С одной стороны, это регресс: «тулетные» шутки — самые простые и примитивные. С другой — прогресс: в телеэфире была легализована значительная часть ранее запретных тем и слов.

Во многом благодаря этой дерзости Comedy Club и стал самым экономически успешным комедийным проектом последнего десятилетия, которое ознаменовалось общим снижением стиля массового публичного юмора и раскрепощением аудитории.

На тему секса шутили и раньше, в том же КВН, но очень осторожно. Вот знаменитая миниатюра команды ДГУ в 1993 году — о том, как в видеосалоне аэропорта смотрят французский фильм «Эмманюэль» с русским дубляжом:

— Поцелуй меня, Эмманюэль!

— Куа (quois по-французски «что». — «РР»)? — Куда?

— Туа (toi по-французски «ты». — «РР»), Эмманюэль, туа! — Туда, Эмманюэль, туда!

В 2006 году на ту же тему шутят гораздо более прямолинейно:

— Рэпер Серега, делая кунилингус, наговорил новый альбом, — с напором произносит резидент Comedy Club Таир.

— Возросла степень откровенности. Ведь базовая суть любого творчества и есть откровенность, а порой максимальная. И юмор здесь не исключение, — объясняет эту тенденцию один из создателей Comеdy Club и бывший кавээнщик Гарик Мартиросян.

В середине нулевых в России слово «кунилингус», сказанное с экрана телевизора, вызывало смех просто потому, что оно шокировало.

— Пошутить про жопу и член много ума не надо, — говорит Константин Маньковский, креативный директор передачи «Большая разница». — Слово «жопа», произнесенное в микрофон, вообще очень смешное само по себе.

Ученые говорят, что смех является реакцией на неожиданность. Неожиданным может быть удар (в Голливуде есть даже целый комедийный жанр — slapstick comedy, комедия мордобития), скабрезность или матерное слово. Но после нескольких лет существования в публичном пространстве мат (пусть даже «запиканный») и скабрезности перестают удивлять зрителя.

Почему у «Самого лучшего фильма», собравшего рекордную кассу в первый уикенд проката, в следующий уикенд случился столь же рекордный спад сборов (на 73%)? Отзывы зрителей, которые валом шли на премьеру своих любимых резидентов Comedy Club, были негативными. Это не ханжество, просто юмор этого типа устарел: ничего шокирующего в туалетной теме для зрителя начала 2008 года уже не было — он насмотрелся на это по телевизору.

Именно поэтому к 2011 году Comedy Club как бы повзрослел: исчезли самые отвязные шутки, а шоу переместилось из клубного пространства со столиками в большой зрительный зал, и вести его стал самый учтивый из камедиклабщиков Гарик Мартиросян. Он теперь специально огораживает особое «гетто» для юмора «ниже пояса», объявляя: «Жанр животного юмора в Comedy Club продолжают бывшие Сестры Зайцевы — Алексей и Роман». А в 2005 году те же Сестры Зайцевы шутили так:

— Из Сызрани с конкурса некрасивых женщин «Анти­мисс-2005» наш специальный корреспондент Роман. Роман?

— Фу, бляяяядь! За что вы меня сюда послали, Татьяна?

Сейчас отношение к мату и сленгу в телевизионном юморе более осторожное.

— Ненормативная лексика запрещена, — говорит редактор Высшей лиги КВН Андрей Чивурин. — Проскальзывают простонародные словечки, которые могут считаться непристойными для телевидения. Скажем, «хрен»: одни считают, что его можно произносить с экрана, а другие — что нельзя. Есть еще «ни фига себе» — сленговые молодежные обороты.

По мнению Семена Слепакова, жесткие «туалетные» шутки — показатель стабильности в обществе. В этом смысле сдержанность конца десятилетия может стать признаком надвигающейся нестабильности.

— В Америке, в Англии люди уже на протяжении огромного количества лет живут по каким-то схемам, и им, наоборот, не хватает треша и жесткача, — считает он. — Поэтому у них там в комедиях часто такой жесткий юмор на грани. А у нас в России действительность настолько ужасна, что людям хочется чего-то доброго. Вот я спрашиваю у человека: «Ты был на этой комедии?» «Был, — говорит, — мне понравилось». — «Смешная?» — «Не смешная, добрая».
 

Музыкальный интернет-стеб

Айв невер бин клевер, бикоз нид ыт невер. (I’ve never been clever, because need it never — «Я никогда не был умным, потому что мне это никогда не было нужно», англ.)

Петр Налич «Гитар», 2007

Музыкальные звезды нулевых — это те, кто сумел нас всех насмешить. Не случайно большая их часть вышла из интернета.

— Каждый раз, когда появляется дистанция, появляется юмор. Дистанция помогает взглянуть на вещи с юмором. Мы шутим, потому что мы отошли от опасной ситуации, и нам не страшно, не обидно, — говорит один из создателей комедийного сериала «Реальные пацаны» и бывший кавээнщик Антон Зайцев. — То же самое в интернете, когда ты так далеко от ситуации, что можешь высказаться о ней максимально жестко.

Первой звездой на музыкально-юмористическом небосклоне нулевых стал в 2007 году Петр Налич с клипом «Гитар»: сидя в раздолбанной «копейке», простецкий парень на ломаном английском поет «джямп ту май ягуар». Клип появился на YouTube весной, к осени его посмотрели 70 тысяч человек, а в ноябре первый клубный концерт паренька, насмешившего интернет, прошел при небывалом ажиотаже и давке.

Налич работает в жанре не только поэтической, но и музыкальной пародии. Он не менее древний и сложный, чем лирическая песня: музыкальные шутки сочиняли еще Бах и Моцарт. Налич же пародирует и образ жизни деревенского «мачо», и музыкальную структуру неаполитанского романса, то есть смешит и людей неискушенных, и тех, кто разбирается в музыке.

Многие мелодии Налича, будь они написаны в другое время, могли бы восприниматься как самые обычные и даже очень красивые песни. Но Налич отлично чувствует дух времени: когда популярные музыканты не могут предложить слушателю ничего принципиально нового, «новым» становится юмор, которым сдабривают принципиально старое.

— Это мой авторский язык, я другим писать не умею: он такой лирически-иронический, — объясняет он.

— Я вообще к юмору не имею никакого отношения, — говорит другая звезда с YouTube, Игорь Растеряев. — Какие мои песни слушатели воспринимают как шутку? Про кладбище? Про пацанов, которые лежат на местах былых боев и «прорастают новыми лесами»? Это просто у всех первое впечатление от песни про комбайнеров было. Как раз после нее никаких смешных песен я почему-то не писал.

Игорь Растеряев стал популярен так же, как и Налич: пользователи бросали друг другу ссылки на видео, где простой паренек поет под баян смешную песенку. Но после «Комбайнеров» он резко свернул с юмористического пути на патриотический, оставив от пародии только баян.

Попробуйте заменить баян на гитару, и вы почувствуете себя в походе, у костра, под бардовскую песню, с которой у Растеряева на самом деле много общего. Но баян и YouTube создают дистанцию между этим условным «бардовским костром» и слушателем, который весело ухмыляется, хотя речь идет о войне и о смерти. И это тоже симптоматично для нашего времени тотальной иронии: даже самые серьезные вещи проще воспринимать через их пародийные формы.

Именно поэтому в современной интернет-музыке появилась категория «нечаянных» шуток. Например, знаменитое видео с Эдуардом Хилем, исполняющим вокализ 1966 года, известное теперь всему миру как Trolololo, смешно потому, что отсутствие слов в песне вступает в явный конфликт с богатой мимикой исполнителя, и без того смешной. Плюс атмосфера советской студии и старомодная вокальная манера — для зрителей 2010 года все это вместе выглядит как пародия, хотя изначально ею не является.

Точно так же интернет-аудитория «вчитала» пародийный смысл в видео «Йожин с бажин»: этот музыкальный номер, хоть и делался в 1978 году как юмореска, убийственно смешным во всем мире стал лишь в 2008-м, когда зрители с восторгом увидели наркотические судороги в конвульсивном танце Иво Пешака, актера из социалистической Чехословакии.

Наивность исполнителя тоже может стать детонатором смеха. Нелепый очкарик Николай Воронов, на полном серьезе исполняющий песню «Белая стрекоза любви», наивен до такой степени, что смешон. И вот уже хипстеры приглашают Воронова выступить в модном клубе «Солянка» со своей «Стрекозой», которая их интересует явно не как лирическая песня, а как повод поржать.

С помощью смеха публика нулевых дистанцируется от всего серьезного — от сложных композиций, настоящих чувств, серьезных размышлений. Но именно эта дистанция и позволяет установить с этим набором «серьезностей» отношения, лишенные болезненной вовлеченности.

Точно так же юмор работает и в отношении потенциально проблемных социальных типажей, которые прорабатываются в смешных песнях 2000-х. Так, Вася Обломов в песне «Магадан» пародирует эстетику блатной песни и смеется над гопниками. Валентин Стрыкало потешается над гомосексуалистами — в образе «ботана» на попсовый манер поет: «Все решено! Мама, я — гей, папа, я — гей!» А Семен Слепаков в песне «Каждую пятницу я — в говно» смеется над офисным планктоном — рудиментом российского среднего класса.
 

Гастарбайтеры и мы

Шутки про «таджиков» — представителей азиатских народов, оказавшихся в Центральной России или в Москве, — были еще в СССР, но только в России нулевых они стали собственно шутками про таджиков.

«Ты приходишь ко мне, я через завсклад, через директор магазин, через туваровед, через заднее кирильцо достал дифцит! Слушай, ни у кого нет — у меня есть! Ты попробовал — речи лишился! Вкус… спицфицский! Ты меня уважаешь. Я тебя уважаю. Мы с тобой уважаемые люди» — монолог Михаила Жванецкого, написанный для Аркадия Райкина в 1969-м, тогда звучал скорее издевкой над советской реальностью, чем над национальностью говорящего — условного «кавказца».

В середине нулевых уровень доходов жителей крупных городов России настолько разошелся с уровнем доходов населения Кавказа, Закавказья и Средней Азии, что трудовая миграция стала массовым явлением. К 2010 году столичный мэр Сергей Собянин насчитал в Москве два миллиона гастарбайтеров.

Первая популярная в масштабах всей страны шутка про гастарбайтера рождается вроде бы сама собой. Весной 2006 года по интернету ходит запись звонка некоего «машиниста Ильясова» в службу поддержки одного из операторов сотовой связи. Человек, плохо говорящий по-рус­ски, пытается добиться помощи от девушки-оператора, но никак не может объяснить, что ему нужно. Девушка смеется, вслед за ней смеются и слушатели: «Ты можешь мне это… запломбировать эта… сим-карта, как его… Короче, мне сказали фамилия сказать сюда, я — Ильясов, короче, мне… я машинист работаю, сказали так передать вам, мне это… забло… я на вас ложить хотел этот самый… деньги есть…»

В 2006 году ситуацию с мигрантами активно обсуждают. В августе националисты устраивают взрыв в месте, которое традиционно связывается с гастарбайтерами, — на Черкизовском рынке в Москве. А осенью на экраны выходит телешоу «Наша Russia», в котором есть постоянные персонажи Равшан и Джамшут. Они — гастарбайтеры, которые делают бесконечный ремонт в дорогих апартаментах. Народная молва упорно считает их таджиками, хотя сценаристы программы во всех интервью уточняют, что речь идет об «олицетворении гастарбайтеров».

Репризы строятся по одному и тому же принципу: двое рабочих плохо ориентируются в русской действительности и не могут понять, что им говорит прораб. Они раскладывают еду на крышке старинного рояля или закрашивают краской LCD-телевизор — им ведь сказали покрасить комнату. Культурный канон русского прораба сталкивается с культурным каноном двух выходцев из Средней Азии. Они противоположны. Получается смешно.

Но Равшан и Джамшут популярны не только из-за этого. Дело в том, что гастарбайтерское сообщество в России не имеет своего спикера. В нулевые юмор, в том числе и телевизионный, — фактически единственная публичная сфера, в которой нацменьшинства обретают голос, пусть и комедийный. Смех как бы роднит нас с теми, кто работает на наших стройках: в условиях информационного вакуума «Наша Russia» для огромного числа телезрителей становится основным источником представлений о жизни гастарбайтеров, причем Равшан и Джамшут — персонажи положительные: безобидные и даже трогательные.

Другой образ, с которым работает современный массовый юмор, — студент с Кавказа, приехавший учиться в большой город, гордящийся своей глупостью и презирающий всех как слабаков. Это борцы Тамик и Радик в программе «Даешь молодежь!»:

— Зашел я вчера в библиотеку…

— Ты что, баба, что ли?!

— Юмор — наш способ присоединения к человеку, — уверен стендап-комик Николай Куликов. — Например, в теории пикапа говорится, что если женщина смеется в ответ на ваши реплики, когда вы ее клеите, скорее всего, она чувствует ваш более высокий статус и хочет к нему присоединиться: когда начальник шутит — подчиненные смеются, когда шутит подчиненный — смеются люди одного с ним ранга, а начальник молчит.

В этом смысле шутки про гастарбайтеров — особенно такие, в которых образ гастарбайтера скорее положительный, чем отрицательный, — может быть, первый шаг к тому, чтобы вывести их из «зоны невидимости» и включить в современное российское общество. Ведь лет через десять подрастет поколение детей этих дворников и строителей, которые, пока отцы зарабатывали, ходили в русские школы, и среди них будут свои комики — так же как среди магрибских эмигрантов во Франции и турецких в Германии.

Собственно, уже сейчас среди российских гастарбайтеров есть свои «короли сцены»: в 2008 году по интернету ходил ролик с гастарбайтером, который поет в обувной мастерской песню из фильма «Танцор диско», аккомпанируя себе на железном столе. После этого Бай Мурат, он же Таджик Джимми, некоторое время давал концерты по московским клубам.
 

Гопник среднего класса

«У меня, короче, такая история. Подходит ко мне младшая сестренка и говорит: “Коля, сходи в библиотеку, принеси мне Пастернака”. Это надо мне такое сказать! Сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что!»

Колян из скетча команды КВН «Парма»

Первый популярный гопник в российском телеви­зионном юморе — дворовый парень Колян с нагловатым взглядом, в трениках, мастерке и спортивной шапке. Он появился в 2003 или 2004 году, в расцвет стабильности, когда многие опасности девяностых казались пройденным этапом.

— В нулевые возникло ощущение дистанции по отношению к девяностым, — говорит Антон Зайцев, кавээнщик из команды «Парма», один из авторов сериала «Реальные пацаны». — А юмор без дистанции невозможен. В девяностые гопники вызывали страх, поэтому было не до шуток над ними. А уже в нулевые эти необразованные люди в костюмах «Адидас» стали смешными. Потом еще по­явился YouTube и все эти ролики, снятые на сотовый телефон. И у интеллигенции появился шанс посмеяться над гопниками, глядя в монитор компьютера. И понять, что они не так страшны, как кажется.

От братков девяностых Колян отличается тем, что прошел через социализацию, стабилизацию и окультуривание нулевых: шутка про Пастернака — одна из самых популярных в арсенале Коляна.

— В девяностые все брали силой. Но сейчас ситуация в стране поменялась, и Коля, как и остальные, не может взять все силой. Поэтому к братве из девяностых он уже не имеет прямого отношения. И если девяностые встретятся сейчас с нулевыми, неизвестно, кто выиграет, — считает Зайцев. — Философия Коляна очень понятна: все очень просто, не надо рефлексировать, не надо ничего усложнять. Она может быть примитивной и даже пугающей, но она всегда от большой любви к жизни.

Гопник нулевых — это преобразованный с помощью юмора браток девяностых, с которым общество учится жить, работать и даже идентифицироваться. В 2008 году YouTube взорвал другой персонаж — гопник Сява, придуманный пермским диджеем и музыкантом Вячеславом Хахалкиным.

«Меня зовут Сява, я е…шу е…ла.

Я вычислю любого, сука, хитрого кидалу.

Со мной вообще, нах…, лучше не общаться,

Если ты не хочешь, чижик, лохом оказаться».

В отличие от Коляна из телевизора, Сява начал свое существование в интернете и потому может свободно использовать нецензурную лексику.

— Я его изначально создал беспредельщиком, — говорит Хахалкин. — Потому что если пацана со стержнем унижают, ему приходится надевать защитную маску: он, как правило, начинает хамить, вести себя по-ублюдски, харкаться, всех посылать на х… — как бы не бояться никого. Поэтому гопник есть в каждом из нас. Человек с высшим образованием легко может быть гопником. Это просто наша общая ментальность, состояние души русского пацана.

— Сява делает все возможное, чтобы не обламываться по жизни, — продолжает он. — Он е…л в рот все это государство и общество, которое живет и верит, что оно решает все наши проблемы; это все чуждо ему. Главный для него и для меня закон — не мешать никому жить и чтобы нам никто не мешал. Все, что у Сявы в жизни есть, он сделал сам со своими кентами. Больше ему не помогал никто: он выживал, как бездомная собака, и в этом его сила, в этом его свобода. Потому что если ты хочешь, чтобы у тебя все было в порядке, делай все сам. Для него самое главное — его друзья, корефаны, которые его никогда не кинут. Его чуваки — это его семья. А все остальное — это вообще не про него.

Определение и защита личного пространства — одна из главных тенденций нулевых не только в юморе, но и в обществе в целом. Индивидуализм во всех сферах побеждает коллективизм, аполитичность молодого поколения приходит на смену активности девяностых. Юмористические гопники со своей почти протестантской этикой новой буржуазии фактически замещают собою малочисленный в России средний класс — узкую прослойку потребителей со стабильной зарплатой, счетом в банке, медстраховкой и абонементом в фитнес-клуб.

— В стране на самом деле не так уж много успешных топ-менеджеров, — говорит Антон Зайцев. — И поэтому зритель легко соотносит себя с Коляном. Мы рассказываем простые истории о том, как неловко ты себя чувствуешь, придя в ресторан с заоблачными ценами, как ты не можешь правильно одеться, когда идешь на встречу с богатой девушкой, которой ты хочешь понравиться. И зрители считывают эти истории, как свои.

Причем «считывают» их не только эти самые пацаны, но и представители русского среднего класса. В одном из эпизодов фильма «О чем говорят мужчины» четверо обеспеченных приятелей под сорок делятся друг с другом своими страхами, и один рассказывает о ресторане, «в который войти страшно — кажется, что к тебе сейчас подойдет швейцар и разоблачит тебя, скажет: “А ты, мальчик, что здесь делаешь?” — “Дяденька, а мне 40 лет, я паспорт могу показать”. — “А ну давай бегом к маме!”».

Фактически пародийный образ представителя русского среднего класса отличается от пародийного гопника не картиной мира, а стилистикой ее подачи, например лексикой. «Я — менеджер самого среднего звена, // У меня есть дети, у меня есть жена, // Я работаю в компании “Связь-интер­ком” // И каждый понедельник я — огурцом! // <…> Я получаю девять тысяч рублей, // Их мне хватает на 30 дней, // А если в месяце больше дней, // То я занимаю 300 рублей! // А если в месяце меньше дней, // То я экономлю 300 рублей! // Я мог бы их откладывать, но — // Каждую пятницу я — в говно!», — поется в песне Семена Слепакова.

— Мы действительно ехали с моим другом Джавидом Курбановым писать песню для Comedy Club, — вспоминает Слепаков. — Была пятница, и мы видели, как люди входят в клубы, — в Москве же все бурлит в пятницу. И я сказал: «Вот каждую пятницу все в говно, а в понедельник огурцом. Слушай, давай песню такую напишем». И мы еще до дома не доехали, а у нас куплета два было написано и припев.
 

Гламур в сортире

«В честь шестнадцатилетия на эстраде у них (группы “Лицей”. — “РР”.) выходит юбилейный второй альбом. Давайте поаплодируемся. Вам бы пора уже переименоваться. Потому что есть же много всяких учебных заведений — ПТУ, “рогачка”, вы же растете тоже… Я предлагаю вам название “Калледж”, его корень очень четко отображает то, что вы делаете на эстраде».

Это одна из первых шуток резидента Comedy Club Павла «Снежка» Воли в его амплуа «гламурного подонка».

Одним из отличий Comedy Club от уже совсем застой­ного к тому времени «Аншлага» было то, что в маленьком зале сидела не просто анонимная толпа, а компания российских знаменитостей от Ксении Собчак до Вла­димира Турчинского. И они были не только зрите­лями, но и объектами шуток — довольно скабрезных и глумливых.

В нулевые с их бумом реалити-шоу и «Фабрики звезд» возникла иллюзия, что знаменитостью может стать любой. Пропасть — как статусная, так и имущественная — между людьми из телевизора и простыми смертными кажется уже не такой глубокой. И смех стал инструментом освоения гламура, «присоединения» его к нормальной жизни: на смену понтам девяностых пришла само­ирония нулевых.

— Юмор нулевых, — считает Гарик Мартиросян, — основан на тех же принципах, что и юмор девяностых, только есть маленькое «но». В девяностых эти принципы и тренды были с восклицательным знаком: «Ура! После распада СССР мы стали богаче! У нас появился секс! Ура! У нас по­явился шоу-бизнес, появились ночные клубы, масса телеканалов, реклама! Ура! Мы отдыхаем по всему миру, где хотим!!!» В юморе нулевых эти принципы сохранились, но эмоции в них трансформировались. Эйфория сменилась критическим подходом: «Богатство многих граждан принимает уродливые формы. Посмотрите на наш шоу-бизнес — он в основном слабый и беспомощный. Реклама задолбала, телепродукты вторичны и порой копируют друг друга. Мы отдыхаем по всему миру, и когда мы отдыхаем, весь мир напрягается».

В этих условиях стратегией выживания отечественного гламура стала не демонстрация собственной звездности, а публичное самоуничижение, сбрасывание с себя звездных одежд, эдакий стриптиз и превращение в живого человека на глазах у изумленной публики. Именно ее успешно применили два самых одиозных гламурных персонажа — Сергей Зверев в шоу «Полный фэшн» (2006) с его знаменитой фразой «Звезда в шоке» и Ксения Собчак в «Блондинке в шоколаде» (2006).

Проект Собчак — издевательская пародия на саму себя, реалити-шоу, российский шоу-бизнес и гламур. Образ гламурной звезды Собчак доводит до полного идиотизма, отвечая ожиданиям тех, кто действительно считает ее тупой блондинкой, и одновременно зарабатывая очки у тех, кто способен оценить такую самоиронию как привилегию настоящей звезды. Например, в одном из выпусков «Блондинки в шоколаде» она ведет такой диалог с водителем грузовика:

— Что-то мне лицо ваше знакомо…

— Да это вам кажется.

— А, по-моему, вас Ксюша зовут.

— Да нет, бог с вами, вы что? Да нет, какая я… Меня все путают с этой Собчачкой, я устала уже.

— Да я по телевизору вас…

— Да это не я. Мы похожи очень. У меня из-за этой суки жизни вообще никакой нет. Мне она вообще не нравится. Меня уже замучило, что меня все с ней путают. Меня вообще Марина зовут … Хотите выпить?

«Блондинка в шоколаде» строится как черный пиар самой Собчак и гламура вокруг нее. Она смачно «мочит саму себя в сортире» и тем самым поднимает свой рейтинг. Как говорит Мартиросян, «нулевые дали российскому юмору аналитический честный подход к жизни». А главное — в нулевые в отечественном юморе произошла революция: частная жизнь восторжествовала над общественной.
 

Русский стендап

«На прошлой неделе я подхватил грипп, потому что моя дочка кашлянула мне в рот. Просто “гх!” — прямо в рот! Спасибо, родная, я чувствую, что заболел вмиг, я уже чувствую это. Она это сделала, кстати говоря, потому, что пыталась рассказать мне секрет. И она считает, что секреты надо рассказывать людям в рот. “Папа, гх, я…” Кстати, ей пять лет. Какой такой секрет у нее есть, что мне действительно необходимо его услышать?! Как будто она мне расскажет секрет, а я такой: “Срань господня, ты это серьезно?!”»

Луис Си Кей, отрывок из шоу Chewed Up, 2008

Американский комик Луис Си Кей шутит о браке, сексуальности, родительском опыте, гомофобии и детской мастурбации. Как и десятки других западных стендап-комиков, он вытаскивает на публику свой личный, порой интимный опыт и делает его невероятно смешным.

Stand-up comedy — это индивидуальный опыт морального оголения перед публикой; на этом строится огромная часть западного юмора. В отличие от него российский юмор растет из коллективизма — кавээновских «линеек», которые в свою очередь вышли из советских агитбригад. Формат КВН — десяток человек выходят на сцену, чтобы произносить шутки, рожденные мозговым штурмом. Формат русского Comedy Club — один или два человека выходят на сцену, чтобы произносить репризы, написанные группой сценаристов после такого же мозгового штурма.

— Весь англоязычный стендап построен на том, что есть комик, который через свою призму смотрит на мир, — объясняет московский популяризатор стендапа Николай Куликов, он сам несколько лет успешно выступает в небольших клубах. — И ты идешь присоединяться к миру этого человека: тебе хочется побыть в его компании, посмотреть на мир его глазами. А уж о чем он там будет шутить — второй вопрос. Если меня спросят: «Колян, ты хочешь пойти послушать шутки о том, как живется сорокалетнему мужику в Штатах или в Англии и как он детей воспитывает?», — я скажу: «Наверное, нет». Но когда мне говорят, что это делает Луис Си Кей или Роб Брайдон, я прихожу и включаюсь, и их харизма меня засасывает в их мир.

В российском Comedy Club тоже постепенно появляются номера в стиле stand-up comedy. Например, резидент Александр Незлобин рассказывает истории, якобы отсылающие к личному опыту. Но то, о чем он рассказывает, — это общие места, а не уникальные эпизоды из собст­венной жизни. Например, в монологе «Женские обиды» он фактически описывает стереотипы об отношениях мужчин и женщин: «“Милый, купи мне собаку”. — “Нет, не куплю”. — “Ах!” — на самом деле этот вздох — это анонс. Анонс, что вечером секса не будет точно».

— Большинству людей проще говорить о чем угодно, кроме себя, — комментирует опыты российского стендапа Куликов. — Когда мы были маленькие, мы смотрели на людей, которые выходили на сцену, — из них никто не говорил о себе. Люди выходили на сцену с листочком бумаги и говорили: «Тетя Соня то-то и то-то». Или выходил Задорнов и говорил: «Русские то-то и то-то». Но где там был сам Задорнов? Какая у него жизнь, как он к этому относится? Или вот мы до сих пор не знаем, как Масляков относится к кавээновским командам: то есть выходит человек — мерило юмора, который решает, что смешно, а что не смешно, и мы не видим, как он это решает. Сейчас, в 2000-х, появились блоги, где люди пишут о себе достаточно откровенно и юмористически. Но ты все равно пишешь, укрывшись ото всех этим блогом, а не встаешь и не говоришь это открыто. Хотя, может, из блогов выйдет достаточно стендап-комиков…

Куликов работает в одиночку в клубах. Шутит о личном — о сложных отношениях с отцом, о том, как в Новый год вместе со своей девушкой переживал ее приступ астмы. Зрители смеются.

— Мне кажется, проблема в том, что тебя приучают к коллективной работе, — говорит Николай Куликов. — Ты приходишь в КВН, тебе 14–15 лет, и твой коллектив уже начинает тебя форматировать. Тебе говорят, какие шутки подходят, какие не подходят. Тебе кажется, что любые твои шутки сработают, но ты можешь проверить их, только когда выйдешь один на один с залом. А есть редакторы, есть твои товарищи, которые говорят: «Мы знаем этот зал, мы знаем публику, поверь, это не прокатит». Тебя затачивают под что-то очевидное, то, что вчера сработало. Поэтому у нас до сих пор шутят, скажем, о том, что девушки в туалет по парам ходят. «Хм-хм, что они там делают?» Тебя это действительно парит?!

Создатели российского Comedy Club пока что не видят в этом большой проблемы.

— КВН дал мне все четыре основных инструмента для производства юмора, — рассказывает Гарик Мартиросян. — Как написать сценарий за месяц, как переписать этот сценарий за ночь, как сделать так, чтобы другие за тебя написали этот сценарий, и как потом выступить с этими шутками, выдавая их за свои.

В этом смысле массовый юмор становится выражением некоего коллективного бессознательного. Стендап в его западном понимании — один из способов осознания того, над чем инстинктивно смеется общество в целом.

Отличие стендапа от коллективного юмора в том, что автору дается полная свобода шутить о том, что его действительно волнует. При этом англоязычные комики шутят не только о своей личной жизни, но и о глобальных проблемах — войне в Ираке, политкорректности, терактах, социальном неравенстве и т. д. Просто все это они пропускают через себя, занимая таким образом более ответственную личностную позицию по отношению к тому, что происходит вокруг них. Фактически они отвечают за базар.

— Там молодой парень приходит на курсы стендапа, и его спрашивают: «Что тебя больше всего волнует?» Он говорит: «Меня, как и всех, волнует Тони Блэр». — «Не ври нам. Ты — прыщавый чувак, тебе 18 лет, ты живешь с родителями. У тебя есть девушка?» — «Нет». — «Ты девственник?» — «Да». — «Пиши про это, потому что это тебя на самом деле волнует», — объясняет Куликов.

В основе этой позиции — искренность. При этом отечественный стендап, появляющийся в последние годы, — не калька с западного, в отличие от многих ситкомов, популярных у нас в середине нулевых, от «Счастливы вместе» до «Саши и Маши». По словам того же Куликова, многие из тех, кто в последние четыре-пять лет занялись стендапом в России, даже не знают английского языка.

Отечественный стендап пока что совсем новое явление. Многие смотрят на него как на некий вид элитарного развлечения для умных. Хотя на самом деле это не столько жанр, сколько способ производства юмора, понятного всем, но исходящего от конкретного человека, а не от институции. Появление подобной авторской позиции в России последних лет — очень позитивный тренд во всех сферах, не только в юморе.

Просто в юморе он виднее.
 

Над чем сегодня нельзя шутить


При участии Андрея Молодых.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Данилова Дарья 8 февраля 2012
Мне никогда не нравились шутки ниже пояса и остальной мерзкий юмор. И нет смысла этот юмор оправдывать. Так же как и ставить в пример американский юмор. Он чаще всего отвратителен. Вспомнить хотя бы мистера Бина. Я искренне хохочу от фильмов с Чарли Чаплином, но не переношу даже минутные кривляния этого Бина.
Если человеку кажется смешным "Самый лучший фильм", значит уровень его развития и интеллект не позволяет ему смеяться над чем-то умнее. И дело не в годах. Дело в тотальной деградации.
Романов Рома 5 апреля 2011
Гришковца забыли!
Типичный, как здесь он обозначается stand up юмор. Вообще ни слова - как будто в нулевых есть только ComedyClub
Marlione Valentino 5 апреля 2011
вот вам в таком случае еще одно "но": хиль вновь обрел популярность далеко не потому, что " отсутствие слов в песне вступает в явный конфликт с богатой мимикой исполнителя".
Новиков Алексей 1 апреля 2011
Мне кажется, что Игоря Растеряева совсем не к месту упомянули в этой статье. Лично для меня нет ни грамма юмора в песне "Комбайнёры".
Степанов Илья 1 апреля 2011
Ребят, все отлично. Вот только почему я должен, читая статью в русском журнале, залезать в Яндекс, чтобы перевести, что такое "catch phrase"? Не силен в английском. Могли хотя бы сноску сделать
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение