--

«Война» и мир

Почему современные художники такие злые

7 апреля в Москве будут вручать «Инновацию» — единственную в отечественном современном искусстве премию, которая финансируется государством. В коротком списке главной номинации — «Произведение визуального искусства», призовой фонд 400 тыс. рублей — акция «Х… в плену у ФСБ» арт-группы «Война», которая, вообще-то, согласия на участие в государственном конкурсе не давала и к государственным институциям относится, мягко говоря, неоднозначно. И неудивительно: ради свободы искусства некоторым участникам группы пришлось посидеть в СИЗО. Наш корреспондент встретился с ними сразу после их освобождения под залог.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

7 апреля 2011, №13 (191)
размер текста: aaa

Досье

«Война» — арт-группа, работающая в жанре концептуального протестного уличного искусства. Основана философом Олегом Воротниковым в 2007 году. Идеолог группы, художник и фольклорист Алексей Плуцер-Сарно в прошлом году эмигрировал в Эстонию. В группу входит более шестидесяти активистов. Лидеры — Олег Воротников (Вор), Леонид Николаев (Леня Ебнутый), Наталья Сокол (Коза). Самые известные акции: «Е…сь за наследника Медвежонка!» — оргия в одном из залов Государственного биологического музея им. К. А. Тимирязева, приуроченная к президентским выборам; «Леня Ебнутый крышует федералов» — на Кремлевской набережной Леонид Николаев с синим ведром на голове запрыгнул на служебную машину ФСО со спецсигналами и убежал от выскочившего из нее офицера; «Х… в плену у ФСБ» — активисты нарисовали огромный фаллос на Литейном мосту, и когда мост был разведен, рисунок оказался прямо напротив здания ФСБ; «Дворцовый переворот» — активисты перевернули несколько милицейских машин. 15 ноября 2010 года Олег Воротников и Леонид Николаев были арестованы по обвинению в хулиганстве и провели три месяца в СИЗО.

Если не считать ребенка, то их восемь. Пропуская активистов арт-группы «Война» в дверь мини-отеля, я не могу поверить, что все они – ко мне, в мой маленький номер. В коридоре – длинный стол с чаем, кофе, какао и вафлями для постояльцев. Выхожу в коридор за чаем, а когда возвращаюсь, вижу, что гости сушат трусы на моей батарее. Олег Воротников остается в подштанниках с огромной прогрызенной дыркой на ноге. Он поворачивается задом, там я вижу еще одну дырку, и думаю, что это – провокация. Или акционизм. Или политическая подоплека. Мне объясняют, что трусы намочили, купаясь в проруби, а подштанники – из СИЗО, других пока нет.

- Есть что-нибудь почитать? – спрашивает Воротников. – Мне надо в туалет.

Пока Воротников в туалете, арт-группа «Война» садится на пол, забаррикадировав собой все пространство. Коза с Каспером устраиваются на моей узкой кровати. Я сижу на одиноком стуле. Леня Ебнутый прислонился к стене. Он сидит так тихо, что пока я не признаю в нем человека, который скакал с ведром на голове по машинам с мигалками. Из туалета появляется Воротников – искупанный. С тоской думаю о своих полотенцах. Он стоит на маленьком пятачке и пританцовывает задом, а я тупо созерцаю дырку.

Пританцовывая, Воротников отзывается о «Русском Репортере» - нелестно. Общий смысл сказанного, если коротко, – тю-тю-тю, наш президент такой хороший, статьи наипохабнейшие, Виталик Лейбин – имя нарицательное, ПОЗОР! Слабо возражаю – не хамите в адрес нашего журнала…

- Вы нам с девяносто девятого хамили, а мы вам уже и похамить не можем?! – затыкает меня Воротников, а я напрягаюсь – когда-как-почему мы им хамили?

- Как мы вам хамили? – спрашиваю, наконец.

- Наш президент – ах-ах-ах, - сообщает Воротников, передразнивая кого-то. Может быть Лейбина. Или меня…

- И это вы воспринимали, как хамство в свой адрес?

- Конечно!

- Хотите пельмени? – спрашивает Коза. У нее на руках спит ребенок. – У нас пельмени есть…

Услышав краем уха, что эти пельмени были взяты в супермаркете без спроса, вежливо отвечаю: «Спасибо, я не ем мясо». И предлагаю им сыр и орехи, в надежде, что они не пойдут за вафлями в коридор.

- Ну, так давайте про нормы поведения поговорим, - начинаю я. При этом с усилившейся тоской наблюдаю за Воротниковым, который, усаживаясь на кровать, подминает под себя мою подушку. – Про воровство, например…

- Воровство в супермаркетах при сегодняшней системе распределения ни в коем случае не является не только преступлением, но и даже чем-то зазорным, - отвечает Воротников. – Воровство – один из способов гражданского сопротивления.

- Ну и с какой стати? Вот я заработала денег, пошла и купила себе мороженого цыпленка… - затягиваю я, хотя цыплят не ем, но с ходу решаю намекнуть на акцию группы – активист засовывает в супругу мороженого цыпленка, и она, можно сказать, в себе, выносит этого цыпленка из супермаркета.

- Вы молодая и здоровая, - отвечают мне, это звучит почти хором.

- Так идите и воруйте! – дает мне наставление Воротников. – А деньги отдайте тем, кто их не может заработать – бездомны, калекам, детям с ДЦП. А вы… с вашими отелями!

- Насколько я помню, цыпленка вы съели сами, вы же не отнесли его детям с ДЦП… - очень ехидно говорю я.

- Мы работаем! – хором сообщает группа. – Круглосуточно, без выходных и не берем денег за свою работу.

- Мы воруем только по необходимости, - тихо говорит Коза, - а деньги мы передаем… - она не договаривает кому, но я так понимаю, что несчастным.

Вообще, Козе, кажется, трудно поверить в то, что журналист, о котором она слышала лестные отзывы, человек, может оказаться такой ехидной.

- Вы можете заработать и купить, как это делаю я, - говорю им. – Вы вроде тоже молодые и здоровые. Если все будут воровать…

- Аргумент, который разбивается элементарно, - перебивает меня наловчившийся разбивать аргументы Воротников. – Нам часто говорят: «Вы воруете, потому что другие за вас платят». Так мы же всех призываем воровать…

- А я не хочу воровать! Я – не вор! – картинно подскакиваю на стуле. – Брать чужое – плохо…

- Алле?! – обращается ко мне Воротников. – Это – не чужое, это – наше. Еда – не привилегия.

- Но не вы высиживали эту курицу, не вы ее растили, - настаиваю я.

- Можно конечно попросить, - отвечают мне. – Сначала просишь, если не дают, тогда берешь.

- Вы у меня попросите, я вам тоже ничего не дам…

- Это – ваш минус, вы организовали свою жизнь так, что вам плохо оттого, что даете людям еду. Это, что, человек?

- Но мир всегда так был устроен – кто-то производит, кто-то покупает, кто-то меняет…

- Менять – для меня нормально, - говорит Коза, и подытоживает, - я – за отмену денег.

- А что вы можете предложить в обмен на цыпленка? – тут же цепляюсь к ней.

- То, что умею…

- А что вы умеете?

- Видите, какие произведения искусства на века создаем? – говорит Воротников, а я силюсь понять – это он серьезно или провокация?

- Это – не произведения искусства, - говорю я, морально готовясь к нападению. – Современное искусство – вообще не искусство, - вбиваю последний гвоздь и ерзаю на стуле.

- В отличие от современной российской журналистики, находящейся в жопе, современное искусство вообще-то процветает, - злобно реагирует Воротников.

- Для меня искусство – это то, что может создать один из миллиона, - говорю я, и эта моя фраза встречает презрительное фырчание со стороны активистов.

- Это как раз и не является искусством… - мягко говорит Коза.

- А нарисованный х… – искусство?

- Вы выступаете за некую элитарность в искусстве, - говорит Воротников, и по тону его я чувствую, что все же задела его. - А это противоречит самим основам современного искусства, которое транслирует такую мысль: ты тоже это можешь.

- Мы непременно проводим акции так, чтобы их можно было повторить, - снова подает голос Коза.

- Нам говорят: «Блин, да я ж такое по пьяни в молодости делал. Почему они художники? Тогда каждый – художник».

- Вот уж нет, - перебиваю. – Быть художником – дар.

- Бред. У вас какие-то охранительные взгляды на культуру. Вы говорите "один из миллиона", "культуру надо охранять", "музеи запирать", - начинает сочинять Воротников – последних двух фраз я не говорила. - Куль-ту-ра де-ла-ет-ся все-ми на-ми, все-ми на-ми, - втолковывает мне он, видимо, думая, что растянутые слова имеют больше шансов войти в мои закупоренные уши.

- Культура, но не искусство... – пафосно говорю я.

- Искусство – передовой край культуры.

- Я подхожу к звездам Ван Гога и перерождаюсь, - напускаю на себя еще больший пафос. - И смотрю, простите, на ваш х… и ничего не чувствую.

- Вы принадлежите к ушедшей эпохе. Мы из жалости не выбрасываем вас на свалку, - отрезает Воротников, и я благодарю его за доброту.

Вообще, пока наш разговор больше похож на плохую постановку. Неискренни они, неискренна я. Беседе требуется крутой поворот, но я пока не знаю, где и как поворачивать.

- А, может, у вас просто нет таланта, сделать красивее и лучше? – со злой иронией говорю я.

- Если у меня нет таланта, то почему министр культуры Авдеев звонит Миндлину, и просит: «Ой как-нибудь уговори их, чтоб сняли свою кандидатуру с «Инновации». Если бы у нас не было таланта, они бы все за нами сейчас не бегали и не засыпали нас звонками и мольбами.

- Так они вас просто боятся.

- Что уже не плохо. Журналистам надо понять: культура - это то, что делается всеми. Искусство – как квинтэссенция культуры, как поэзия – квинтэссенция языка. Искусство в целом формулирует то, что потом культура будет выстраивать в каждом конкретном закоулке. Как философия дает понятийный аппарат или, скорее, возможность для создания понятийного аппарата в каждой отдельной науке, так и искусство занимается созданием самых общих, самых базовых вещей.

- Я не против существования всего того, о чем мы сейчас говорим, - замечаю я, - я лишь не хочу называть это искусством.

- Потому что смотрите со свалки со своей, - говорит Воротников, и активисты поддерживают его презрительными смешками в мой адрес. – И на вашей свалке – отели, курица…

- Курица как раз у вас. А на моей свалке – ну, Ван Гог, например. Мне это нравится.

- Нельзя из искусства делать коробочку, - говорит Коза, - оно же развивается.

- Да и когда вы видели Ван Гога? – презрительно спрашивает Воротников.

- Да вот иногда спускаюсь со своей свалки, и еду… в Амстердам…

- Один раз, два раза в жизни? А я живу в культуре двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

- А я уношу с собой впечатление и сохраняю его надолго.

- Это – неправильно, - говорит Коза.

- В любом случае, глядя на х… на мосту, я ничего не чувствую.

- Потому что вы вырываете его из контекста, - говорит активистка, которая фыркала громче всех. Только сейчас я замечаю у нее в руке букет цветов, смотрю на него и пытаюсь вообразить тот контекст, о котором она говорит. – Это, как поэзия, если ее вырвать из контекста, она перестанет быть поэзией. Поэзия вам нравится как интеллигенту.

- Интеллигенция – это не про нее, - гордо сообщает Воротников, имея в виду меня, и я понимаю, что заехала в разговоре совсем не туда, и сейчас начнется коллективное чморение меня. Мою тревогу усиливает активист, вернувшийся из коридора с вазочкой полной вафлями. Я представляю лицо администратора отеля, и нервно дергаюсь на стуле.

- А кто – интеллигенция? – спрашиваю.

- Интеллигенция – это люди, которые сейчас борются с ментами. Каждый день проводят акции – сжигают машины, банкоматы. Вот она – интеллигенция, - сообщает Воротников, и я с облегчением вздыхаю. Нет, интеллигенция – это точно не про меня.

- И вы думаете, это единственный способ бороться с тем, что не нравится?

- Нет, способ – это зарабатывать себе бабки статьями. Если бы вы эти бабки отдавали...

- Простите, а жить я на что буду? – интересуюсь просто из вежливости.

- Идите воруйте! – восклицает Воротников. - То, что вы тратите на себя деньги, зная, что они кому-то нужнее чем вам… это этический нонсенс!

- А кому ж они нужнее, чем мне?

- Вы – старуха? У вас ног нет? – спрашивает он, а я даже рукой отмахиваюсь от таких предположений. - Есть люди, которым они нужнее. А если вы их продолжаете зарабатывать и тратить на то, чтобы покушать и на отели, вы уже не интеллигент. Интеллигенция в России зародилась тогда, когда аристократ начал сравнивать себя с народом и говорить: «Ой! Там же тоже люди! И эти люди лучше меня». А вы продолжаете покупать свой дорогой шампунь, - расходится Воротников, а я лихорадочно пытаюсь припомнить, что еще он видел в моем туалете, кроме дорогого шампуня, - замороженные тушки! Писать статьи! Отдавать их Виталику Лейбину, а он вам – пятьсот баксов за это! Это вообще не про жизнь!

- Да оставьте нашего Виталика в покое! – зачем-то ору я, а потом потише говорю, чтобы их позлить. – Как не про жизнь? А вы представьте, какое это удовольствие – берешь в руки денежки, едешь в Амстердам, там, знаете, возле музея Ван Гога есть такая улочка, заполненная бутиками, и покупаешь себе маечку за… - хочу сказать «за пятьсот долларов», мною полученных от Виталика Лейбина, а потом спрашиваю себя: «да чего мелочиться?», - за тысячу евро и носить ее…

Я делаю паузу. И они тоже держат паузу.

- Мы сейчас не про удовольствие, мы про моральное право, - говорит Воротников. – У вас есть моральное право? – спрашивает он меня таким тоном, каким, наверное, Раскольников спросил бы старуху процентщицу, не стукни он ее так быстро топором по голове.

- Да, раз я эти деньги заработала, то право у меня есть.

- А потом вы удивляетесь, когда эту ситуацию называют фашизоидной. Вы либерал, а либералы сейчас – фашисты. Зачем? – спрашивает он, и я сразу понимаю, что он – про маечку.

- Красиво… - вздыхаю я.

- Вы извращены деньгами, - говорит он, и мне хочется захохотать. - Вы - извращенка. Зная, что гибнут люди, что дети...

- Да, все зная, все ведая... – вздыхаю. Но вдруг я понимаю, что Воротников так реагируя на мои слова, по крайней мере, пытается быть честным, а я – нет – все, что я говорю, только для того, чтобы их завести.

- Воровать в супермаркете – это единственный способ донести до работающих там, что им там не место. С них надо вычитать, чтобы они задумались: «А на х… я здесь жизнь свою трачу?», чтобы они бросали супермаркет и шли бандитами на баррикады.

- А еще где надо воровать?

- Там где сами не дают, - снова оживляется Воротников. - А многие сами дают, и с этими людьми у нас нет никаких зацепок.

- Или есть люди, которые спрашивают: «Чем вам помочь?». Сделал доброе дело и тебе помогут, - как-то грустно и по-детски говорит Коза, тыкаясь подбородком в светлую голову своего ребенка.

- Они видят, что за нами будущее, за нами культура.

Я снова напоминаю им о мороженом цыпленке.

- Это акция четко предвосхитила наше попадание с Леней в тюрьму, - говорит Воротников. – Мы выложили это видео на Вимео, не нарушив никаких правил. Там было написано, что нельзя размещать обнаженное возбуждающее. За день было сто тысяч просмотров, а потом видео удалили. Мы написали директору – «уважаемый Даглас Вердуга (на этом месте активисты хохочут), даже если конкретно вас возбудил этот цыпленок, вы просто не понимаете российского контекста, в котором многим зекам на тюрьме приходиться затягивать запрещенные вещи в себе. Вы подумайте об этом…». И тут нас самих через пару месяцев…

- Только эта акция не поощряет воровство, а, наоборот, - говорю я. – Любой расхочет воровать, когда увидит, с каким трудом это дается…

- Почему? Наоборот. Мы поговорили с марксистами, они тоже не любят воровать по своей слабости, по ущербности мысли своей...

- Послушайте, перестаньте, - говорю я. - Вы бываете искренним? Вам в СИЗО вряд ли было хорошо.

- Это нам тут было хуже, - говорит Коза, - а они там были счастливы...

Если наш разговор с чем и можно сравнить, так это с большой рыбой, которая сорвалась с моего крючка и теперь плывет, куда хочет. А я никак не могу ее поймать. Рыба – сама по себе.

- Вы говорите, что воруете ради всеобщего блага. А вы спросите людей, и они вам скажут – нет, мы не хотим воровать…

- Культура не спрашивает, культура – навязывает свои передовые формы, - отвечает Воротников.

- Только при этом она перестает быть культурой.

- «Дмитрий Анатольевич, а можно я статейку напишу про то, какой вы хороший?», - Воротников передразнивает меня. Или Лейбина. – А мы – зверино серьезные люди. Жизнь одна, а вы ее проеб…те – на Амстердам, маечки… Это – фашизоидность.

- Каждый человек – отдельно взятый мир. И вы не можете с ходу разобраться, какой он, к примеру, у меня… Хотя сами пытаетесь мне помочь, что-то для меня украсть…

- Не для вас!

- Тогда у меня.

- А у вас пока нечего, - говорит Воротников. – Духовного мира я у вас пока не разглядел.

- А вы же материальное, как правило, крадете?

- Мы просто приходим и берем наше. Мы пришли за своим, мне нужно с утра молоко…

- А кто вам сказал, что молоко – ваше?

- Так его ж корова дает, - снова мягко возражает Коза.

- Чужая корова! А вы знаете, как тяжело ухаживать за козой… - я говорю про коз, потому что на даче у меня живут четыре козы. – Вы знаете, что их нужно выгуливать, для них нужно косить летом траву, их нужно доить каждый день… Это – тяжелый труд, и молоко, которое они дают – мое!

- А, может, козы за то, чтобы его раздавать, - говорит Коза, и я понимаю, что, скорее всего, она никогда не имела дела с козами. Козы не подпустят к себе чужаков.

- В тюрьме нам тоже предлагали несуществующие ситуации, - говорит Воротников. – У вас же нет коз.

Они верят в то, что у меня есть маечка за тысячу евро, и не могут поверить в то, что у меня есть козы…

- Вы только свою позицию рассматриваете, как единственно правильную, - говорю я.

- Не как единственно правильную, а как единственно работающую. Мы же вас терпим, а нас не терпят, нас за нашу позицию кидают в темницу.

- Да вас не за вашу позицию кидают в темницу! Если бы вы имели свою позицию, это одно дело. Но вы какую-то свою позицию обставляете тем, что нельзя, тем, чего не делают. И еще вы всё, - а я имею в виду критику, - агрессивно воспринимаете.

- Потому что культура действует императивно. Она не спрашивает – ой, а можно я здесь черный квадрат нарисую.

- Вы можете рисовать квадрат где угодно, но только не на моей стене.

- У вас нет стены! Алле! Вы сюда, как пришли, так и уйдете. У вас нет ничего, опомнитесь. Все, что у вас есть, это все, что вам дали. И вы на своих коз имеете такое же право, как и я!

- А вы что сделали?

- Я – великий художник.

- А мне не нравится ваше творчество. Дальше?

- Ну и живите со своим страхом, и Лейбину пишите. «А почему тебе это не нравится?» – снова передразнивает кого-то Воротников. – «А потому что мне тысячу баксов платят за то, чтобы мне это не нравилось»… - на этом месте я вынуждена наклониться к Козе, чтобы успокоить ее: «Все нормально. Иногда интервью бывает таким». – «Все в порядке» - отвечает Коза.

Все это время Леня Ебнутый ведет себя очень тихо, просто сидит, прислонившись к стене, и внимательно слушает.

- Отвратительный «Русский Репортер», - подытоживает Воротников.

- Вы имеете право на собственное мнение, - говорю я.

- Это – не собственное мнение, а мнение прогрессивного человечества.

- «Русскому Репортеру» льстит, что прогрессивное человечество думает о нем. Какой смысл вы вложили в слово «стена»?

- Вы за частную собственность, а ее нет. Алле, откуда? Это еще одно мнение фашизоидов. А стена – не ваша.

- А чья?

- Заберем назад.

- Вы так говорите потому, что не в состоянии заработать на собственную стену.

- Я, сидя в тюрьме, заработал столько, сколько вы за год не заработаете.

- Каким образом?

- Нельзя нас обвинить в том, что мы не зарабатываем деньги. Но вы свои тратите на маечки, а мы свои – на политзеков. Вы на маечку, мы на детский дом. Поэтому вы и сидите в такой жопе, как «Русский Репортер».

- И мне, признаться, очень нравится та жопа, в которой я сижу. Вы же сами видите, у меня – отель, дорогие шампуни и маечки… Давайте так… Ну, многие хотят, чтобы мир стал лучше. Чтобы животных не ели, например…

- Но и маечки при этом были… - угрюмо говорит молодой человек из активистов.

- Само собой… Это ведь мои деньги…

- А мир чей? – спрашивает меня все тот же молодой человек, которого мне хочется спросить – а ты заработал хотя бы на одну такую маечку, чтобы осуждать тех, кто ее покупает? Но я боюсь, что рыба поплывет по кругу.

- Так и улучшайте мир, на здоровье, - говорю я.

- Я буду его улучшать, а вы – маечки покупать?

- Жизнь настолько коротка… - говорит Воротников.

- Но маечки не становятся смыслом жизни, они идут побочно…

- Нужно отбросить все побочное, - говорит Коза.

- Ладно. Когда вы поняли, что нужно все это отбросить? В детстве вы об этом думали?

- В детстве родители сумели вложить в меня ненависть к своим согражданам, - отвечает она. – Посмотри на других, и делай, как все.

- А как вы хотите помочь своим согражданам, если их ненавидите?

- Я с детства сразу разделила для себя все на плохое и хорошее, - отвечает она, - на черное и белое. Просто поняла, что если человек хоть раз в жизни сделал что-то плохое, например, взял у козы молоко и продал его, значит, он плохой.

- Продал и купил своему ребенку то, чего у него не было, - я смотрю на ребенка, спящего у нее на руках.

- Анархия – это не хаос, - запевает ее муж. – Анархия – это свобода.

- Если человек собаку бьет или перепелов стреляет, он и к людям так же будет относиться, - продолжает Коза.

- Но в мире немало людей, которые понимают, что не надо бить собаку, что не надо охотиться, ведь магазины завалены мясом, и охота перестает быть средством добычи пропитания, - говорю я, и активисты в который раз презрительно смеются надо мной.

- А я с этим согласен, - говорит Воротников. – Да, иди воруй в мясных завалах. На охоту – плохо.

И стоит ему только меня поддержать, как я подплываю к нему с другой стороны и кусаю его в незащищенный бок.

- Ваша агрессия – наиграна, - говорю я. – То, что вы, Олег Воротников, хороший человек, для меня очевидно.

- Нормально, все нормально, - бормочет он, видимо, не ожидавший такого поворота.

- Мы обсуждаем малозначительные вопросы! – разражается активистка с цветами. – Мы потратили кучу времени на какую-то ерунду!

- Вы можете пойти попить еще кофе, - я киваю на дверь. Она не трогается с места. – Это ведь мое интервью,- мягче говорю я.

- Мы вам объяснили, что вы не имеете морального права тратить деньги на себя, когда есть люди, которым они нужней, - устало говорит Воротников.

- А я вам говорю, что любовь с ненавистью рука об руку не ходят. Нельзя ненавидеть людей и пытаться им помочь.

- Мы никого не ненавидим.

- Вы только что сказали. Да и мне вы уже успели кучу неприятного наговорить…

- У вас неуважительное отношение к людям, которые не могут сами заработать.

- У меня неуважительное отношение к вам, которые могут сами заработать. А что касается людей с ДЦП, то им государство обязано помогать, а не я.

Слово государство вызывает новые смешки и фырчание.

- Государство – устаревшая форма, - говорит Воротников, - оно никому не нужно. Оно существует только благодаря существованию «Русских репортеров». Оно нам мешает со своими решетками.

- А что делать с убийцами?

- Вы предлагаете их держать в тюрьме?

- Что вы предлагаете?

- Мы много об этом думали, все наши идеи – либеральны. Может, потому что сейчас такое время, и людям, натерпевшимся жестокости, не нужно море крови… Мы думаем, что убийц надо отселять на острова.

- Ну, на островах – природа, рыбки, море.

- Просто запирать в тюрьму – это, вообще ни о чем. Тюрьма укрепляет мировоззрение – я заработал и отстрадал свою точку зрения.

- Но согласитесь, в тюрьме сидеть не сладко. В другой раз неповадно будет… - говорю я, намекая на то, что Олег и Леня буквально только что из СИЗО.

- Просто есть разные подходы, - подает голос Леня. – Потребность наказать человека – не наш подход.

- Но у тюрьмы нет альтернативы, - говорю я.

- Если мы отказались от моря крови, то острову альтернативы нет.

- Лично я – за месть, - говорит Воротников. – Если будут мстить, то, пожалуйста.

- А если не будут?

- Государство как отдельная от общества карательная сила не нужно.

- Хорошо. А кто будет карать? Иначе убийцы будут свободно ходить по улицам с топорами, - образ Раскольникова не идет из головы. Может быть, оттого, что сейчас наше интервью сильно смахивает на разговор Порфирия Петровича с Раскольниковым об особых людях, Наполеонах и Магометах, имеющих право на преступление. - Давайте возьмем за модель благополучную страну, - предлагаю я, - где государство выполняет свою функцию, то есть служит народу, а не превращает его, народ, в своего слугу.

- Государство – тюрьма, и не исполняет никакие функции, - отвечает Воротников. – А вам что не нравится? Что на острове их не так взъе…т, как в тюрьме?

- Именно это мне и не нравится.

- Значит, вы – жестокая фашизоидная женщина! – с жаром говорит Воротников. – Из вас фашизоидность так и прет!

- Если он убил, ему прямой путь в тюрьму, - подтверждаю свою жестокость.

- Надо селить на остров, где разрешено убийство, - говорит Коза, и сначала я даже не верю, что она, делящая мир на черное и белое, могла произнести эти слова.

- А вот это гораздо жестче, - замечаю я.

- Если я не готов его убить, я должен его отселить, - говорит Воротников. – Или убивай. Он сидит весь свой срок вот так на корточках… это ничему не научит, не исправит.

- Но преступники будут бояться совершать преступления.

- Вы опять за такое устройство общества, где все боятся. А бояться не надо, не на боязни все строится.

- Вы его убьете? Лично вы? – спрашиваю Олега, и вспоминаю еще один эпизод из «Преступления и Наказания», когда офицер спрашивает студента, готов ли он лично убить старуху-процентщицу.

- Он может и готов умереть за свое зверство… - негромко рассуждает Воротников, - но я не готов его убить…

- Что вас сдерживает?

- Я не готов… Мне не нужна его кровь…

- Почему?

- Она ничему не научит ни его, ни других. Я могу его убить только из личной мести, личную месть трудно отменить, и ее легко понять. Идите, убивайте этих убийц! – говорит он таким же тоном, как до того, говорил «Идите, воруйте!». – Но сейчас они сидят для того, чтобы вам легко было покупать маечки.

- И не только маечки… - вставляю я.

- Значит, вы – непорядочный человек.

- Я все же вас поправлю – убийца убил не потому, что я купила себе маечку…

- Но сел, чтобы вам было удобно и комфортно их покупать. Но мы не это обсуждаем. Вы хотите, чтобы их изолировали. Так зачем еще издеваться?

- Видимо, пребывание в СИЗО произвело на вас неизгладимое впечатление, - усмехаюсь я.

- Вы только что сказали, что хотите, чтобы над людьми в тюрьме издевались, их пытали.

- Правда? – интересуюсь я.

- По сути – да, - снова подает голос Леня.

- А что, если вас после СИЗО поместят в психиатрическую лечебницу? – говорю я и слежу за Леней. Он молчит.

- Будем бороться! – не без пафоса провозглашает Воротников. – За нами – будущее!

- Не дай Боже!

- Пройдет сто лет, никто и не вспомнит о «Русском репортере», но все будут помнить группу «Война».

- То есть вы славы хотите?

- Она у нас уже есть, куда ж больше. Мы просто пользуемся ею грамотно.

- Не так уж вы и знамениты… - вставляю я.

- А кто более знаменит из русских художников? – спрашивает Воротников, и мне хочется показать ему на стены своего отеля «Репин», увешанные репродукциями картин художника, в честь которого отель был назван.

- Когда я впервые прочла о вас, я сразу поняла, что ваши акции – попытка людей, неотмеченных талантом, заявить о себе, устроить себе пиар, - говорю я, понимая, что их обижаю. Но ведь и они ни с кем не церемонятся.

- Коза, например, - кандидат физико-математических наук, - говорит Воротников.

- А вы сами какими талантами отмечены?

- У меня блестящее образование, я уже талантлив.

- Но прославились-то вы не своим блестящим образованием, а тем, что х… нарисовали…

- Вы сильно промахнулись, - выстреливает Леня, и я поворачиваюсь к нему, думая – «наконец-то!». – Олег не станет про себя говорить, но все знают, что он и до «Войны» был известен благодаря своему интеллекту.

- Я ни в коем случае не исключаю наличие у него интеллекта, - отвечаю Лене. – Только прославился он не этим.

- Я – талант! – провозглашает Воротников, и все хохочут. – Нет, я – не талант, потому что талант заимствуют, как это делает «Русский Репортер». А я – гений! И гений крадет.

- А кем вы хотели быть в детстве?

- Вас следователь Петров попросил задавать такие вопросы? – спрашивает меня Коза.

- Я не знакома со следователем Петровым.

- Обыкновенно, как все дети, водителем электрички, - говорит Воротников, - овладеть стандартными профессиями. А потом я хотел уже быть самим собой.

- А каким вы хотите видеть этот мир?

- Довольно быстро избавившимся от государства. Наверное, сократятся связи между родственниками, но окрепнут связи между близкими по духу людьми.

- У вас были плохие родственники?

- Нет. Просто люди перестанут держаться за родственников, не будут ограничены мамой, папой и престарелыми бабушками и дедушками.

- О чем вы мечтаете?

- Надо фашизоидов вычистить.

- То есть меня?

- Нет, если вы к нам присоединитесь. Вы всего лишь несчастны…

- Ни за что! К тому же, я не чувствую себя несчастной.

- Хотя к нам и не надо присоединяться, мы есть все…

- Опишите человека.

- Человек – это тот, кто может прощать.

- Прощать? Нет, вы на это не способны. Вы даже принять меня не пытаетесь.

- Потому что вы хотите принадлежать старому миру, который скоро помрет.

- А если нет?

- А если нет, то мы как поколение юное проиграли.

- Не такое уж и юное…

- Не такое, как ваши кумиры.

- Расскажите мне о моих кумирах.

- Пожилые бандиты. Путин с Медвежонком. А будь это по-другому, вы бы не работали в «Русском Репортере», вы бы раздавали бомжам еду.

- Все не могут быть «раздавателями» еды.

- Вы просто встроены в государство. А если оно не нравится, не нужно в него встраиваться, нужно создавать альтернативное.

- А если нравится?

- Как правило, люди, которые говорят, что их все устраивает, просто терпят. А если с ними поговорить, они понимают, что их не все устраивает, - говорит Коза. – Не устраивает то, что хлеб стоит не пять копеек, и что проезд дорогой, и каждый месяц все дорожает. Люди недовольны этим. Это вы со своей позиции смотрите, потому что у вас есть зарплата.

- Если вы хотите исправлять систему, то для этого есть и другие методы, - говорю я, - и вы уж не обижайтесь, но те, что вы используете, вызывают только отторжение. Это – хулиганство, и все.

- Отторжение они вызывают только у фашизоидов.

- Вы читаете в интернете комментарии к своим акциям?

- Это – фашизоидные комментарии.

- Но их пишут люди! Которых вы называете фашизоидами, а говорите, что за светлое будущее для них!

- Ничего не поделаешь, - хмуро говорит Воротников.

- Но вы несете серьезный заряд ненависти!

- Но… только там, где… Где-то же надо… Да, это бодрит… Ненависть бодрит…

- Кого мы ненавидим? – спрашивает Коза, не в состоянии принять мысль о том, что кто-то ненавидит их, а кого-то ненавидят они. Но разве люди, оказавшиеся в разряде черных, продавшие молоко своей козы, ею любимы?

- Тех, кто вас не поддерживает, - отвечаю ей.

- Ненависть тут вообще не при чем! – говорит она.

- Коза, не позволяй себя взводить, - останавливает ее Воротников. – Кого мы ненавидим? Это люди, которые ловятся на определенные приемы подачи материала. А мы вскрываем в них фашизоидную сущность.

- Зачем?

- Чтобы они заглянули внутрь себя.

- А вы сами внутрь себя заглядываете?

- Я знаю, что внутри меня все нормально, - говорит Коза.

- Я – добрый и хороший, - говорит Воротников, и я ничуть не сомневаюсь в том, что так оно и есть. Я и сама давно поняла, что он – добрый и хороший.

- Вы меня оскорбили несколько раз за интервью. Вы не добрый и не хороший, - отвечаю я.

- Но мы же вам объяснили, почему? – говорит Коза, видимо, уверенная в том, что для того, чтобы оскорбить человека, достаточно объяснить ему, для чего это делается.

- Так почему вы мне подставляете зеркало, а сами в него взглянуть не хотите?

- Рассмотрим пример Лени, - говорит Воротников, видимо, решив, что нужно вернуть товарищу долг. - Еще в мае прошлого года, то есть меньше года назад, он был банальным менеджером, он не успевал заниматься протестной деятельностью, на нее у него оставались только выходные. И он часто жаловался, встречаясь с нами – вот, так хочется, но не могу. Посмотрите, какая разительная перемена с человеком произошла – он бросил работу, он создал лучшие произведения современного искусства…

- Например?

- Например, х… и мигалки.

- Это я не считаю искусством.

- И третье: он отсидел и вышел. Человек за жизнь не успевает столько сделать. Ваши художники, которых вы называете художниками… Таких метаморфоз в человеке я никогда не наблюдал.

Леня молчит.

- А может это банальные амбиции? – спрашиваю я, но Леня молчит.

- Он герой нашего времени, – говорит Коза.

- Он был обычным менеджером среднего звена, - говорю я, - он не ушел с позиции топ-менеджера, которая предоставляет неизмеримо больше жизненных благ.

- Большой город ломится от жизненных благ, - говорит Воротников.

- Только вам их никто не дает.

- А мы не инвалиды, чтобы самим не взять.

- У менеджера среднего звена нет шансов прославиться. И тогда он идет и рисует х… на Литейном мосту.

- Слава – это инструмент, с которым надо работать. Таисия Осипова – девушка, которую центр "Э" разлучил с ее пятилетним ребенком, подкинул ей наркотики, и она сидит в СИЗО уже больше нашего. Ее арестовали через неделю после нашего ареста. Но она не такая известная, поэтому мы пользуемся своей славой, привлекая внимание к ней. Для нас очень важно, чтобы вы о Таисии написали. Мы не сидим на своей славе как на бобах. У нас проблема в том, что ко всем, кто хочет свободно мыслить и выражаться, приходят. Им говорят – не делай современное искусство, делай выставки про Чечню и Афганистан по госзаказу.

- Я всегда свободно выражаюсь, и пока ко мне никто не пришел, - говорю я.

- Потому что вы не опасны врагу. Или плохо делаете свою работу.

- Если вы сейчас обосрете нас в своей статье, к вам не придут, - говорит Коза, - а если напишите, какие мы классные…

- Я не собираюсь писать про то, какие вы классные потому, что классными вас не считаю. Но я вас и обсирать не буду. Мое мнение не зависит от мнения тех, кто против вас, или мнения моей редакции. Просто допустите, что я сама могу не считать вас классными. И если меня забавляет рисунок на Литейном, показанный фэсбэшникам, то исключительно исходя из моего отношения к фэсэбэшникам, но не к вам и вашему творчеству.

Рыба замедляет ход. Несколько минут мы препираемся на тему тюрем. Группа требует большими буквами написать в интервью: «Рамзан Кадыров – говно», а еще лучше – сделать эти слова заголовком. Мне снова напоминают о моей жестокосердной сущности, а потом Воротников спрашивает меня, имею ли я право заниматься тем, чем занимаюсь.

- А вы имеете? – спрашиваю его в ответ. – Вам кто право дал?

- Право сам себе даешь. В правовом обществе еда оформляется, как право, а в не правовом - как привилегия. Вы хотите представить ситуацию еды, как привилегию. А это право, его не надо обосновывать, объяснять, за него не надо извиняться, оно просто есть, и все. Вам хорошо, а если у человека жизнь по-другому повернулась? И он плохо ест. И вы знаете, что такие люди есть. Но вместо того, чтобы отдать им свои деньги, вы предпочитаете идти в кафе.

- Так и объясните мне, почему вы не стремитесь улучшить то, что есть? Не сделать так, чтобы государство обеспечивало своим гражданам это право? Почему не стремитесь построить такую модель, в которой все будут сыты, но никому не придется воровать?

- Потому что благоденствующие страны существуют за счет стран третьего мира, и нравственно это еще более неприятная ситуация.

- Но, допустим, есть некая идеальная модель, которая существует за счет себя самой…

- Нет, потому что мы против государства, - возражает Воротников.

- А меня такая модель, как промежуточная устраивает, - говорит Коза.

- Та же ситуация в России, - продолжает Воротников, тон его становится спокойнее, он уже не так сильно играет, как в начале. – Европа из своего кармана оплачивает эту мафиозную власть, чтобы Путька с Медвежонком продолжали танцевать и лупиться в очко. Тут тоже есть нечестный момент. А мы призываем к тому, чтобы быть честнее. Но вы называете наше бытование нечестным, недопустимым и стыдным, - заканчивает Воротников, превращая меня в собирательный образ всех своих противников. – Где же стыд-то? Мы работаем круглосуточно…

- А вы спросили, кому нужна ваша такая работа? О вас написали, о вас рассказали, но это не значит, что вас оценили, - я могла бы рассказать им о том, как недолговечен информационный повод для журналистов, но в моей маленькой комнате и так сделалось душно. Пора открывать окно.

- Посадили в тюрьму – это не оценили? – спрашивает Воротников.

- Оценить вас должны те люди, для которых вы работаете – безногие, с ДЦП. Они должны вам сказать – как здорово, что вы есть.

- В тюрьме мне так говорили. А в тюрьме люди действительно обездоленные сидят.

- Они, наверное, о вас узнали, только когда вас к ним подселили.

- Нет! – торжествует Воротников. – Я вхожу в хату - там меня уже все знают.

- И вам это приятно?

- Мне это все равно, - врет он. – Но я вижу, что люди за нас.

- А вы когда-нибудь видели по-настоящему несчастных людей.

- Да, - коротко отвечает он.

- Кого? Где?

- Я большинство своих родственников могу назвать несчастными людьми, - очень просто говорит он.

- Почему они несчастны? – так же просто спрашиваю я.

- Мы с братом попали в аварию, и он разбился насмерть у меня на глазах. Другого брата зарезали ножом. И вся моя большая семья, но не мать и не отец, они все – алкоголики, кто-то сидел, люди с очень тяжелыми судьбами. Мой отец – шахтер, ему пришлось водить маршрутку, чтобы хоть немного обеспечить свою младшую дочь, которая поступила на первый курс в Москве. Но и они довольно несчастные люди. Мать у меня усталая женщина, она думает, что ничего нельзя изменить, она апатичная, а апатичные люди уже несчастны.

- У вас было несчастное детство?

- Несчастное? Почему? Нормальное детство у меня было. Я говорю, что сталкивался с несчастными людьми, как с живыми, так и с уже ушедшими… Просто здоровый человек, не художник, фашизоид, он не поддался бы на провокацию – нет-нет, я воровать не пойду, это может плохо кончиться. Нет-нет, я против власти не буду выступать, это может плохо кончиться. А художник лишен возможности уйти от провокации.

- Почему вы никак не можете поверить, что я не буду воровать не из страха?

- А потому что вы не объяснили мне, почему… - говорит Воротников, и мне кажется, еще чуть-чуть, и я поймаю рыбу. Но я иду на провокацию – произношу запрещенное слово.

- Все, что во мне заложено… - выдерживаю паузу и бросаю это слово, - Богом… восстает против воровства и против убийства. Все, что может быть в человеке хорошего…

Но меня уже не слушают – насмешки несутся со всех сторон.

- Вы пьяны? – тоном доктора спрашивает Воротников. – Вы обкурились? Нет? Так почему в твердом уме и здравой памяти вы горите мне про какого-то бога?

- Я пытаюсь объяснить, что есть другие позиции и другие причины не воровать… Но вы не можете этого допустить. Вы не можете допустить, что можно помогать другими способами.

- Скажите нам, может, мы тоже будем вашими способами помогать, - без издевки говорит Воротников.

- Нет-нет, это отнимет у вас все, чем вы сейчас живете. Потому что я говорю о помощи тихой, о которой никто не узнает.

- Но вы осуждаете наши методы, ничего не предлагая взамен, а задача художника – не осуждать, а собрать все, что есть лучшего, и украсть.

- Хорошо. Как минимум, заработать и отдать.

- Вы так делаете?

- Нет. Я… не могу и не хочу… Почему, если воровство – не зло, для вас убийство – зло?

- В некоторых ситуациях убийство допустимо, - говорит Воротников, он это уже говорил.

- Вы врете сейчас, - теперь торжествую я, - для вас убийство – недопустимо.

- В ситуации нападения или освободительной войны…

- Война и убийство – разные вещи, - перебиваю я.

- Нападение слабого на сильного – это благородно.

- Это – агрессия.

- Это – демонстрация характера.

- А кому интересна ваша демонстрация характера?

- Человеку слабому.

- Вы знаете, сколько таких слабых было в нацистских лагерях, которые, убив первого еврея, превращались в сильных и жестких убийц?

- Вы неправильно меня поняли. Я в принципе не склонен к насилию, - говорит Воротников, а я про себя думаю – ха, уж я-то тебя поняла, я с самого начала разглядела в тебе человека, которому хочется казаться жестче и агрессивнее, чем он на самом деле есть. – Ситуация, когда слабый нападает на сильного, мне понятна, - продолжает он, - а когда сильный на слабого – никак. А государство – это всегда нападение сильного на слабого. Но мне понятно, когда какой-нибудь анархист поджигает военкомат.

И я снова подозреваю, что такая ситуация возможна для Воротникова только ночью и при полной уверенности в том, что в военкомате уже никого нет. Девушка-активистка поднимается и, уходя, дарит мне цветы. Я не спрашиваю, где они их взяли. Уверена, сперли. Но цветы беру. Они – не пельмени. Активисты открывают окно. В комнату врывается свежий ветер и шум Невского. Просыпается ребенок.

- Максимум, на что вы способны, это перевернуть машину. На человека вы не нападете, - говорю я.

- Это – провокационный вопрос! – вдруг вскидывается Воротников.

- Правда? У вас провокационным является каждый вопрос, отвечая на который, вам придется проявить свою природную человечность и мягкость.

- Еще раз… - грубо сопротивляется Воротников, - я допускаю случаи оправданного насилия.

- Но вы сами на него не пойдете!

- Все будет хорошо, - бурчит он.

- Вы боитесь, что я вас изображу в репортаже человечным?

- Вы? Кто это у нас говорил про тюрьму? Что там должны страдать и бояться? Вы неправильно ставите вопрос. Нужно не избегать насилия любыми целями, а избегать насилия сильного над слабым.

- Но когда слабый начинает насильничать над сильным, он меняется с ним местами.

- Сильный всегда должен оставаться сильным. Сильные и умирают сильными. А наша российская власть сильная, пока у нее власть. А сами по себе это – люди бесталанные, неинтересные, маленькие. Они играют в больших людей, в тиранов, в приличных людей, но ими не являются, поэтому и выходит у них так неинтересно и мелко.

- Если бы в ваши руки попала власть, как бы вы начали с нею управляться? Предложите модель. В ваших акциях есть политическая составляющая. Если вы хотите, чтобы я стала вашей сторонницей, то вы должны объяснить мне, к чему вы меня поведете…

- У меня есть несколько пунктов – не общих, а частных. Я бы, во-первых, освободил женщин от уголовной ответственности. У них задачи другие – рожать детей.

- А если женщина убила своего ребенка? Что, позволить ей родить другого?

- Да, она родит одного или двух. Но сажать женщину в тюрьму – это просто безумие. Наша задача – сохранить человеческий род.

- Детоубийца жестокая, нераскаявшаяся, будет воспитывать своего нового ребенка…

- Вы мне рассказываете про тигров в Ясной Поляне. Встретить жестокую нераскаявшуюся убийцу можно с той же вероятностью, что и тигра в Ясной Поляне.

- По себе судите.

- Не надо принуждать человека к раскаянию. Из-за мифических детоубийц я должен еб…ть всех? Это – бред! Давайте теперь над всеми миллионами повесим этот страшный колпак. У вас каждая вторая женщина – детоубийца.

- Это вы так перекраиваете мои слова? – спрашиваю я, а сын Воротникова Каспер в это время играет на полу с машинкой.

- Это я вас так расшифровываю.

- Вы расшифровываете все в свою сторону, так, чтобы ваша установка не расшаталась.

- Потому что вы – фашизоид, - сообщает мне Воротников, и я поджимаю губы. – Второй пункт, - продолжает он, - нельзя приравнивать к преступлению и даже правонарушению воровство в супермаркете. Кража – тайное хищение чужого имущество. Какое же оно тайное, если там висят камеры? Оно – не тайное, оно – открытое. Уже не кража по 158, когда всех крепят.

- Однажды я заступилась за старуху в супермаркете – она украла йогурт, - рассказываю я. – И я понимаю, почему украла она. Но не понимаю, почему воруете вы.

- Потому что вы отдаете предпочтение какой-то социальной группе. Вы с моим следователем Петровым очень похожи – он требовал продления моего содержания под стражей, когда я отсидел уже три месяца. «Воротников по состоянию здоровья, может содержаться в тюрьме». У тебя хорошее здоровье? Сиди в тюрьме! Когда вы защищаете бабульку, вы приравниваете себя к фашистам. А вот молодой человек тоже хочет йогурт, - он указывает на кого-то из активистов.

- Пусть идет вагоны разгружать, - злобно бурчу я.

- Я вам объяснил, что, по действующему законодательству воровство в супермаркете не является кражей. Кроме того, в супермаркетах создается ситуация, когда ты изначально приравниваешься к вору. Ты заходишь, там стоят ворота, да? Тебя предупреждают. Камеры. И еще надписи – «улыбнитесь, вас снимают». Это какое же неуважение нужно проявлять к человеку, заходящему, как вы, заработав свои денежки, купить курицу замороженную?! Какое дикое презрение! надо проявлять к человеку! чтобы ставить его в ситуацию – мы тебя подозреваем, ты – вор!

- Да, меня это тоже раздражает, - соглашаюсь с ним.

- Надо добиваться, чтобы этого не было.

- Но вы-то не этого добиваетесь. Вы добиваетесь, чтобы вам разрешили брать без спроса.

- Мне не нужно ничье разрешение.

- Вы забываете о карательных органах. Вы уже отсидели в СИЗО за то, что не спрашивали. И вас могут упечь в психбольницу. Мне кажется, эта реальность для вас вполне осязаема, - я говорю жестко, но, по сути, против содержания Олега или Лени в психбольнице, не потому что мне близка их позиция, а потому, что они – здоровы.

- Ну да, - мягче говорит он, - нам назначили психиатрическую экспертизу… хотя она не полагается по статье, которую нам вменяет.

- А это значит, что вы не все можете…

- Но это не значит, что нам нельзя, - говорит Воротников, и я вздыхаю. - …Третий пункт моей программы: если человека за кассой останавливает охранник и начинает его притеснять, значит, он является подельником этого человека, потому что он, увидев совершающееся преступление, не предотвратил его, а дождался, когда оно будет доведено до конца. И, таким образом, он стал подельником этого человека. Мой третий пункт – либо предотвращать воровство внутри супермаркета, либо не останавливать человека за кассой.

Такая модель государства, в котором женщин-убийц можно встретить только в Ясной Поляне, а третий пункт вытекает из второго и касается одного воровства, меня не прельщает. Да и кого она может прельстить?

- Когда вы в последний раз плакали? – спрашиваю Воротникова.

- Иногда читаю что-то, могу заплакать… - говорит он голосом, из которого почти ушла агрессия и бравада. – Сейчас постараюсь вспомнить случай не придуманный… Я читал правила внутреннего распорядка в следственном изоляторе, и там было написано, что прогулочные дворики для матерей с детьми, содержащихся в следственных изоляторах, должны оборудоваться песочницами, кустами. И время прогулки должно ограничиваться – для обычного зека это – час, для малолетки – два часа, а для матери с ребенком до трех лет – время прогулки не ограничено, но выйти на прогулку можно только один раз. Из-за этого я расплакался.

- Ты плакал? – спрашивает Коза.

- У вас по-прежнему мир делится на белое и черное? – спрашиваю ее, и она кивает.

- Он и должен делиться, - говорит Воротников. - Поймите, художник - он же не объективный человек. Он должен занимать ситуации, которые обыватель может себе позволить обойти. А вы хотите в нас увидеть людей.

- Да, хочу.

- А художник – не совсем человек, он заранее занимает ситуации проигрышные. Он работает в идеальном пространстве, с идеальными конструкциям. И сам метод художественной работы – это ставить себя в идеальные ситуации, а идеальные ситуации проигрышные, потому что они нереальные. Вот... И эта ситуация идеальная, когда надо делить мир на белое и черное. Да, в жизни это не так, но мы сейчас работаем не в жизни, а в художественном поле, - объясняет Воротников, а я хочу возразить, что живут-то они в жизни и воруют во вполне реальных супермаркетах, и наказание могут получить реальное, но я не перебиваю – нет смысла. Рыба уплывет еще дальше, разговор затянется, меня, в который раз, назовут фашизоидкой, а я уже составила свое мнение о «Войне», и в этом мнении нет ни черного, ни белого. Но, пожалуй, нет и того цвета, который оскорбил бы их больше всего – серого нет. – В художественной жизни деление на полутона – это потеря, - продолжает Воротников. - Вот по поводу моральной позиции – имеешь право, не имеешь права… Да, эта позиция идеальная, но только в этой позиции художнику имеет смысл существовать, и у художника есть шанс что-то подвинуть, изменить. Если он будет обывателем, ничего у него не получится. Когда художник занимает обывательскую позицию, он перестает существовать, он занимается художественным промыслом, может быть, карьерой, называет это профессией, но это уже не художественная работа. А журналист может себе позволить полутона, - разрешает мне он.

- Да, - соглашаюсь я, - иначе мне пришлось бы нарисовать вас черными или белыми.

- Мы бы стали белыми.

- Нет. Вы заслуживаете и черного, и белого одновременно. Но, к счастью, у меня есть другие цвета.

- Мы станем белыми.

- Нельзя быть черными, а потом стать белыми, вы же сами говорили… - поворачиваюсь к Козе.

- Если бы вам пришлось выбирать или вашим читателям, мы бы все равно попали к белым. Даже вы отнесли бы нас к белым. Вы хотите, чтобы мы проиграли. Вы пытаетесь делить на оттенки, чтобы серым нас замазать. У вас не получится. И вы же сами говорите – никогда не займу вашу позицию.

- Не займу, но это не значит, что я хочу, чтобы вы проиграли.

- Мы рисуем ситуацию гражданского поступка. Многие говорят: я бы с удовольствием присоединился к протестующим, если бы не работа, если бы не семья, если бы не то, что я хочу кушать. Мы ему показываем – не навяливай нам эту е…нь, ели ты хочешь к нам присоединиться, то вот как добывается еда в большом городе. Все завалено едой. Это нельзя продать, это нельзя съесть. Иди и кушай. Только не говори, что ты не можешь придти в восемь вечера на митинг.

- Вы очень боитесь стать серыми, а потому готовы стать черными.

- Это вы боитесь довести ситуацию до крайности, до идеала.

- Черный – тоже крайность. И он тоже можете быть идеальным.

- Вы – фашистка, черной свастикой расползаетесь по карте мира.

- Ну что делать? Расползаюсь... – устало смиряюсь я.

- Только крайняя ситуация – честна. Все остальное – нечестно.

- А почему вы ебнутый? – поворачиваюсь к Лене.

- Почему я ебнутый? – удивленно переспрашивает он, пока все смеются над вопросом. – Кличку такую дали.

- За его талант! За его энергию и страсть! За его метаморфозу! – восторженно нахваливает товарища Воротников. – Ебнутый – это тот… - задумывается, - … это тот, который бы не выжил… Никогда себя не было жалко им, я за этих ребят подпишусь, - декламирует, а сам… а сам боится, что из стиха вдруг возьмет, да вылезет его, Воротникова, человечность. И он сдерживается до последнего.

- Кто по крышам скакал над мигалками, - декламируют хором, - бронированных черных марусь.

- Он готов умереть…

- Что ж не умер до сих пор? – ко мне возвращается ехидство.

- Живучий падла… - смеется Воротников. - Мы – везучие!

Они собираются в супермаркет за продуктами. Я прошу взять меня с собой. Воротников говорит, только в том случае, если я буду воровать вместе с ними. Журналист не должен быть над схваткой, заявляет он. А я понимаю, что из меня хотят сделать невольного сообщника. И еще я понимаю, что именно им – сообщником – я и являюсь. Тем охранником, который не предотвратит, но и не выпустит.

 

Искусство «Войны»

24 августа 2007 года. Акция «Пир»

Арт-группа провела поминки по поэту Дмитрию Пригову в московском метро — накрыла столы прямо в вагонах. Накануне декан философского факультета МГУ запретил совместную акцию «Войны» и Пригова в студенческом общежитии, вскоре после этого поэт умер.

 

29 февраля 2008 года. «Е…сь за наследника Медвежонка!»

Накануне президентских выборов 2008 года группа устроила оргию в Государственном биологическом музее им. Тимирязева. Интерпретация идеолога группы Плуцера-Сарно: «Все друг друга е…т, а Медвежонок взирает на это с отвращением».

 

 

6 мая 2008 года. «Унижение мента в его доме»

Группа зашла в отделение милиции в поселке Болшево Московской области, повесила на решетку портрет президента Медведева и выстроилась перед ним «пирамидой».

 

 

 

22 мая 2008 года. «Цензура»

У здания Таганской межрайонной прокуратуры, где проходило заседание по делу куратора выставки «Запретное искусство 2006» Андрея Ерофеева, активисты «Войны» устроили зарядку, выкрикивая: «Нет искусствоведам в рясах!»

 

 

3 июля 2008 года. «Мент в поповской рясе»

Олег Воротников надел форму сотрудника МВД, сверху рясу и зашел в «Седьмой континент», где набрал пять пакетов самых дорогих продуктов и демонстративно пронес их мимо кассы.

 

 

 

7 сентября 2008 года. «Памяти декабристов (ПэДэ)»

«Война» решила сделать подарок Юрию Лужкову на День города: в отделе электроосветительных приборов магазина «Ашан» активисты группы подвесили к потолку пятерых человек — трех гастарбайтеров и двух гомосексуалистов.

 

 

7 ноября 2008 года. «Штурм Белого дома»

В ночь перед годовщиной революции штурмовая бригада арт-группы прорвалась на территорию Дома правительства РФ и лазером нарисовала на фасаде череп с костями высотой в 12 этажей. После чего перелезла через решетку и скрылась.

 

 

 

29 декабря 2008 года. «Запрещение клубов (ЗэКа)»

Активисты группы ночью заварили металлическими листами вход в ресторан «Опричник». Таким образом «Война» решила поддержать всех российских зэков, «запертых среди песьих голов за железными решетками».

 

 

29 мая 2009 года. «Х… в очко!»

Творческая бригада арт-группы «ХВО» («Х… в очко») явилась на заседание Таганского районного суда по делу организаторов выставки «Запретное искусство 2006». Музыканты расчехлили инструменты и исполнили песню «Все менты ублюдки, помните об этом».

 

 

22 мая 2010 года. «Леня Ебнутый крышует федералов»

Надев на голову синее ведерко, Леня запрыгнул на служебную машину ФСО со спецсигналами — дело было на Кремлевской набережной. Он прошелся по крыше машины и даже сумел убежать от выскочившего из нее офицера. «Синие ведерки» заявили, что отношения к акции не имеют.

 

14 июня 2010 года. «Х… в плену у ФСБ!»

Активисты группы в течение 23 секунд нарисовали огромный фаллос на Литейном мосту в Санкт-Петербурге. Когда мост развели, рисунок оказался прямо напротив здания ФСБ. Краску безуспешно пытались смыть водой из двух пожарных машин.

 

 

16 сентября 2010 года. «Дворцовый переворот»

Ночью в Санкт-Петербурге активисты «Войны» перевернули несколько милицейских машин. В некоторых были люди. Целью акции было показать, как надо проводить реформу МВД.

 

 

 

Накануне подписания номера стало известно, что активисты группы "Война" Наталья Сокол, Олег Воротников и Леонид Ниоклаев снова оказались в тюрьме. На этот раз они были задержаны в Санкт-Петербурге после "марша несогласных" за попытку облить полицейских мочой из бутылок. На митинг Сокол и Воротников пришли с сыном Каспером. Родителей Каспера доставили в 78-е отделение полиции, а его самого - в больницу. 

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Белавин Павел 5 сентября 2011
Марина, Вы же сделала все, что от Вас просили :)

Это замечательно на самом деле. "Война" правильно понимает место художника в жизни и занимается творчеством.

Я бы так не смог, да. Но со стороны смотрю с пониманием.
:)
Колоколова Юлия 23 августа 2011
Бедный маленький сынок у таких родителей. Чего уж чужих детей с ДЦП защищать, если из собственного ребенка урода делают...
Детям ведь нужна защищенньсть, уверенность, что с папой и с мамой ничего не произойдет. А если родители по тюрьмам шляются, то как же он бедный переживает за них!
Газенкампф Андрей 3 мая 2011
Люди, без сомненья, интересные. Деятельность их вызывает много противоречий даже внутри меня - одного взятого человека.
Один в статье минус - можно было бы, на мой взгляд, в ряде слов поставить "*". А то, в виду обилия, мато-подобных слов, уровень авторитета РР в моих, опять же - конкретно взятых, глазах несколько упал.
кудякин дмитрий 21 апреля 2011
Если воровство из супермаркета, рисование пенисов и обливание мочой считать "гражданской позицией", да еще номинировать на премию, как на объект искусства...какое-то безумие...
Yandex nadon-lip 18 апреля 2011
Прочитав эту статью, я еще больше ужаснулась культурному и образовательному уровню народа. С одной стороны быдло с повышеным чувством собственной важности, с другой стороны журналистка не умеющая действовать в соответствии с наклонностями собеседника, не находящая умных и аругментированых вопрсов и контраргументов. Вы уж извините, но автор потеряла власть над интервью с первого же шага. Такие люди понимают только мат, надо было в ответ пару ласковых завернуть. Пельмени с цветами выкинуть в окно. Рассказать ребятам про бородатого чувака из XIX века, расстроить их, что их "идеи" не оригинальны. Еще что нибудь сделать, чтобы сдержать безумства. Создалось впечатление, что это был репортаж из зоопарка, из вольера с орангутангами. Автор зачем то начала скакать вместе с обезьянами по вольеру и терпеть тумаки от них.
осень эдуард 13 апреля 2011
Это все в симбиозе дало сильный толчок к процветанию индустрии потех онлайн. Нынешний мир удовольствий онлайн довольно богат, ярок и разнообразен. Достаточно посетить информационно-зрелищный ресурс в сети интернет, и там будет предложена масса интереснейших методов ведения собственного отдыха. На таковых web-порталах чрезвычайно богато представлены разные фото и видео приколы, иллюзии, эротика, разная музыка, замечательныее игры. Любители развлекательного чтива могут отыскать на информационно-увеселительных ресурсах в сети самые смешные анекдоты.
Тайлаков Олег 14 апреля 2011
осень эдуард: Что за... Неужели бот?
Google n.vardugina@gmail.com 12 апреля 2011
в каждом абзаце автор силится показать свой богатый внутренний мир и искусство троллинга, при этом аругментация совершенно убогая. И да, если убрать из текста, кроме вышеупомянутого, все "фи" этой ТП, к которой в чистенькую каморку отельчика вломилась толпа грязных битников и запачкала ее белые полотенчики и на подушечку ее сели, и воняли, небось, какой ужас... - читать было бы значительно легче. Но все равно незачем.
Бар-Аббас Эли 13 апреля 2011
n.vardugina@gmail.com: Так а зачем читали-то? Насилие такое над собой совершали... И к автору аббревиатуры какие-то непонятные применяете, невежливые...
Тайлаков Олег 12 апреля 2011
n.vardugina@gmail.com: Ну и что? Это как-то помешало раскрыть ничтожество персонажей?
Mail mih_kor@mail.ru 12 апреля 2011
Невозможно читать длинный неформатированный текст. Многие скучные можно выкинуть, ясно же что бездельники заняли позицию "всё наоборот, против всего"
Щербаков Антон 12 апреля 2011
Сколько у нас в стране умалишенных и больных на всю голову?
Этим же дегенератам вы посвятили этим 17 страниц печатного текста, молодцы, продолжайте в том же духе.
Андрей Симонов 11 апреля 2011
Уже знаем, что премию им начислили! Не понятно только почему? Ведь это группа просто обычные панки. Те тоже плюют на общество, на государство, на моральные устои. Большого ума нарисовать х..й на заборе не надо. Но искусствоведы, каким-то образом, увидели в оформленном на мосту члене - «гражданскую позицию»! Тем самым скомпрометировав само понятие «Гражданская позиция». Наверно жюри «Новации» тоже «спанковали» присудив премию. Так и хочется сказать - Отдайте премию «бедным, калекам, детям с ДЦП». Но хотя бы есть надежда, что Воротников и остальная гоп-кампания не будет тырить продукты в супер-маркете, позволив себе их купить. Кстати продукты тырят для себя, а не раздают перечисленным обездоленным. А ущерб от сворованного вычтут из зарплаты охранника и кассира. Неувязка господа-хорошие! Где же хваленное «черное и белое, хорошее и плохое». Вы обычные хулиганы и воры – А вор должен сидеть в тюрьме! Про вас точно не вспомнят через 100 лет.
PS: Гражданская позиция проявляется другим способом, а не банальным хулиганством
мишанина наталья 10 апреля 2011
Господи, какой утомительно длинный и скучный разговор! так до конца и не дочитала. Не в обиду автору!
Яньшина Анна 10 апреля 2011
Cобака брешет, а караван идёт.
Уренцев Николай 10 апреля 2011
Меня вот интересует вопрос, почему в печатной версии фраза участника Войны. "- А если нет, то мы как поколение юное проиграли."
была сокращена до "А если нет, то мы как поколение проиграли". Здесь это одно слово играет принципиальную роль,т.к. после этой фразы именное слово "юное" задаёт вектор к объяснению отношения художников к системе "власть-общество". Редакторы посчитали это недостаточно важным и интересным для читателя или всё же существует какая-то цензура на "имена" в печати.А в интернете,как известно, у нас каждый что угодно может писать.
Mail tsurnal@mail.ru 10 апреля 2011
М-да. Как и следовало ожидать, психологически в ряде моментов участники группы не выросли старше 5 лет. И уровень аргументации примерно тот же. Для внеклассного чтения им надо Диккенса и Лондона, что ли, посоветовать. Чтобы понятно было, что право на еду человеку не даётся автоматически, и вообще, что никто никому ничего не должен. Хотя, вряд ли они поймут. Для этого надо хотя бы до 12 лет дорасти.
Кстати, фраза "государство обязано помогать [сирым и убогим], а не я" поставила Вас в проигрышное положение, потому что отделили себя от государства, и налили воду на мельницу "художников". Не надо отделять себя от государства. Вы платите налоги, без которых помощь сирым и убогим невозможна. В отличие от оппонентов, Вы таким способом в прямом смысле слова помогаете инвалидам и беспомощным. Интересно, что бы "активисты" ответили на такую постановку вопроса?
Надеюсь всё же, что в течение 2-4 лет они всё же повзрослеют морально, иначе им придётся трудно.
Серегина Лина 10 апреля 2011
Одна знакомая работала в супермаркете продавцом. Говорит, что уволилась, потому что с них требовали вносить сумму за сворованное, а на руки денег совсем мало оставалось...
Гнилая мораль - оправдывающая воровство.
У такого движения нет будущего.
Тайлаков Олег 10 апреля 2011
Серегина Лина: Во-во! У Системы они воруют...
Google elendilab@gmail.com 10 апреля 2011
Конечно, массам непривычно выходить за рамки, и видеть суть. И привычно закидывать фекалиями то, что способно их спасти.

Почему спасти?)

Слова художников про "ценность" одежды, чьё потребление сопряжено со страданиями и голодом других людей, полностью повторяют слова Ганди.. справка: Махатма Ганди освободил Индию от британского колониализма с помощью слов.

Открытое неподчинение преступным властям и готовность нести наказание (вместо митингов и терактов) — единственный путь, против которого у власти нет лекарства.

"Война" перегибает палку в своем несогласии и привлечении внимания, чтобы хоть немного сдвинуть с мертвой точки массы, способные только на кухонное несогласие.

Пока массы не готовы пожертвовать комфортом ради свободы — они будут несвободны и будут эксплуатироваться всё сильнее и сильнее, "незаметно" вымирая.
Тайлаков Олег 10 апреля 2011
elendilab@gmail.com: Минуточку, вы это сейчас про кого все написали?
Очнитесь! Этим клоунам гос. премию вручают! Какое несогласие! Какой, к черту, «единственный путь»!
Квашнин Артем 9 апреля 2011
Все таки нарисованный х...й на Литейном, был куда более
содиржательным, чем все то что они высказали в интервью.
Mail logistic@mail.ru 9 апреля 2011
Петров егор- ты сам долбоеб. Они поделят премию между политзэками и сиротами.
Менялкина -" к примеру, я, человек образованный, читающий, уважающий мнение и личность других людей, ни вам, как популярному изданию, ни массам абсолютно неинтересна "- убейся ап стену, позерка и ханжа.
Mail logistic@mail.ru 9 апреля 2011
Мерзейшее впечатление от статьи в любимом издании. Мне казалось, вас всегда отличала человечность. А тут тупое попко сидит и по банальнейшему шаблону провоцирует народ.
Я б на ее месте подумал бы, прежде чем в следующий раз что-то писать.
Google carabus@gattamelata.com 9 апреля 2011
Ребята замечательные и молодцы. Забавно читать погоню журналиста за рыбой - пытаться переиграть Войну на их же поле можно или из-за недальновидности или от безвыходности. Интервью неплохое, мне даже понравилось. И то что автор выбрал такую неудобную для себя позицию - тоже. С одной стороны журналист достаточно тонкий наблюдатель - в плане описания многие личные черты участников группы были здорово подмечены и схвачены. С другой стороны его собственные размышления, оценки и интерпретации подчёркнуто ограничены, местами комичны и складываются в некий шарж-автопортрет. Получилось такое интервью провинциального журналиста из местной газеты со студентами приехавшими из столицы. В целом неплохо. Спасибо.
Mail vitalyse@mail.ru 8 апреля 2011
Вот и всё - приехали. Все очень красиво выглядит, когда толкаются громкие слова и речи, когда рисуются члены, бросаются кошки, но стоит только сказать: "А вот с этого места поподробнее..." - пшик. И ничего. Стандартные шаблонные фразы для оправдания своих эпатажных выходок.
Я увидел здесь не арт, а людей, которые не нашли свое место в жизни, не смогли себя реализовать, и все это помноженное на детскую инфантильность и желание быть в центре внимания.
Что-то не удалось в жизни - виновата система, потерял работу - виновата система, нет машины - виновата система, нет штанов - виновата система, дырка на штанах - опять система виновата (наверно вся Госдума с тандемом вместе прицельно дырявила именно штаны участника "Войны"). Виноваты все, но только не они. Они - дети, и с ними все должны считаться: и пельменей супермаркет должен им, и конфетку, и менты должны дорожки красные стелить да стулья мягкие нести.

Такое искусство, как модно говорить в Инете - в топку!
осень эдуард 13 апреля 2011
[url=http://www.anekdotets.ru/]Анекдот.RU[/url]
Краснов Андрей 8 апреля 2011
Действительно, "рыба уплыла". "Войну" надо было интервьюировать про индикацию "язв". Разговора по душам не получилось. Ребята поводили автора за нос, автор их...
Shmidt Igor 8 апреля 2011
"потому что в искусстве нет четких критериев, нет секунд, голов, метров" (с) "О чем говорят мужчины". Энди Уорхол и его банки с горошками мне не понять. Я не вижу в этому никакой а) красоты б) masterpiece - шедевра, частички автора, невероятно высокой техники. Равно не понять 99% акций "Войны". я не вижу в этом искусства. Это весело, креативно, но не более того.

такое ощущение, что визуальное искусство кончилось. в музыке, в литературе есть свежее, интересное, красивое, сложное - в общем искусство есть. а все эти перфомансы, акции, инсталяции - я не понимаю. возможно я узколоб, но своих детей/гостей отведу лучше в 150 раз в музей со "старым" искусством...
Google igor.dub@gmail.com 8 апреля 2011
а меня они радуют. зря только мессадж толкают...
Тычко Виктор 8 апреля 2011
Встретились две противоположности и не поймут друг друга. А ведь без одной не было б и другой. Причем ребята из "Войны" появились попозже их оппонентов, и учитывая их, мягко говоря "долбанутость", можно сделать вывод, что система жизни нашего общества подошла к своему краю. Только вот интересно, что стоит за вручением государственной премии этим ребятам, то ли сознательная попытка показаться либеральным государством, то ли у чиновников у самих крыша едет.
Бар-Аббас Эли 8 апреля 2011
Репортаж хороший. Правда без Плуцера-Сарно, как я понимаю, состав труппы неполон. Я в свое время совершенно случайно оказался в том вагоне на Кольцевой, в котором молодые люди накрыли столы для Пригова - тогда про них ещё мало кто слышал. Сюр был, конечно, полный. Но впечатление отдельные представители участвовавших производили двоякое. Уже и не упомнишь, что и как было. Однако последующие "выступы" "Войны" гораздо менее изящны. Непонятна главное - цель данного "проекта". Вряд ли любые подобные акции станут камешком, который срывает с гор лавину.
Перов Егор 8 апреля 2011
А за премией 400000 р. не пришли - А сколько народу можно было накормить на эти деньги!
Долбоёбы!
Уренцев Николай 10 апреля 2011
Перов Егор: нет. плохо,что в России люди со своими собственными принципами причисляются к кагорте долбоёбов. Они чётко говорят - они против денег. Именно они. Неважно,что на них можно накормить. Это будут деньги.А для них это - зло.
Менялкина Анастасия 8 апреля 2011
Одно бесспорно: остаться равнодушным, слушая, наблюдая и читая про выкрутасы этой группки, невозможно. Что-то вызовет улыбку, но большинство действий разозлит и заставит презрительно скривиться. Читая, через строчку удивляешься – не может же быть, чтобы человек действительно не только мыслил такими категориями, но и гордился этим? Не каждую гадость нужно называть бунтом или протестом против чего-либо, иногда она остается просто гадостью. С каких пор, неуважение к людям стало творческим самовыражением, остается загадкой. Наверное, какое общество, такое и творчество. Но вот, что интересно: к примеру, я, человек образованный, читающий, уважающий мнение и личность других людей, ни вам, как популярному изданию, ни массам абсолютно неинтересна и интересна не могу быть. А вот они интересны, они – на острие. У них вы берете интервью, про них говорят в новостях, их держат ближе, чем друзей, те, что присуждает государственную премию. Хотя все их «акции» больше всего похожи на поведение избалованного, плохо воспитанного ребенка, который выбегает к гостям родителей, кричит «какашка» и убегает, довольный собой. Ничего страшного, в общем-то, не произошло, только родители стыдливо краснеют и за нерадивого сына, и за собственные огрехи в воспитании, к этому приведшие. Вот только называть все это искусством – не слишком ли много чести?
Блинкова Белла 7 апреля 2011
В контексте истории о старушке, умершей от стыда после кражи двух пятирублевых сырков эти "художники" выглядят просто бесчеловечно. Всех они призывают воровать...
Самое странное, что им по 20-30 лет. Если бы им было лет 15, я бы поняла. Это же обыкновенный подростковый бунт, просто сумевший использовать благоприятные обстоятельства и прорваться в масс-культ.
Это же просто смешно, если это - искусство, то им же могут стать деяния любого рядового преступника. Почему мы не восхищаемся великолепным преступлением Евсюкова? Потому, что он не потрудился красиво назвать свою стрельбу и предупредить, что таким способом он борется с системой? Этой популярной маркой можно прикрыть почти любое действие, сколь бы аморальным оно ни было, и не важно, много ли в этом реально глубокого осмысленного протеста.
Этих людей выпороть бы, да и все.
Тайлаков Олег 7 апреля 2011
Еще во времена студенческих «революций» 60-х было доказано, насколько губительное, профанирующее, обесценивающее действие имеют хепенинги, для протестного движения. Насколько оголтелая, тоталитарная риторика клоунов отталкивает здравомыслящих людей. Непонятно только, почему Марина Ахмедова не поинтересовалась: с чего ради «Войну» так активно форсит СМИ, почему никто еще серьезно не «сел» (ведь за куда более невинные акции члены «НБП» получали нешуточные сроки), откуда деньги и проч.
Google ms.penkov@gmail.com 7 апреля 2011
Странно, что на реплику: "Я - великий художник", - автор не ответила цитатой из Хармса.
Раков Бред 7 апреля 2011
Я честно им сочувствовал. ну понравились мне акции. И про член было здорово и про мигалку на башке. Но как то они... не развиваются что ли. Устал. Извините.
Сауронович Саурон 7 апреля 2011
Огромное,сложное, выстраданное оправдание собственного безбрежного эгоизма. Попробуйте переспорить убежденного алкоголика с высшим образованием-услышите нечто схожее. А правда будет по сути, одна- алкашу хочется бухать, "Войне" хочется воевать. Не будь сейчас спроса на провокаторов-тихо уехали бы по дуркам.
Попов Георгий 7 апреля 2011
Статья понравилась, а "Война" вызвала физическое отвращение, сплошная банальщина: взляды до того стереотипные, что кажется, как-будто их выдумали. "Анархия, справедливость, сильные-слабые, борьба"... это устарело уже в девятнадцатом веке, а сейчас я даже не знаю, что это. Кажется, что вся эта группа - что-то вроде очередного увлечения среднего класса, вроде дауншивтинга, всяких ночных "Дозоров", "бойцовских клубов" - Лёня был вон менеджером, решил разнообразить свой досуг, но полёта мысли не хватило, так он и уцепился за древние лозунги про анархию и равенство - ходит по городу с друзьями по интересу - развлекается.
А статья понравилась, диалог вели замечательно.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение