--

Самая длинная картина

Виноградов и Дубосарский отражают российскую действительность

Художники Александр Виноградов и Владимир Дубосарский — исторический и социальный казус. Они — кооператив, родившийся на обломках советского строя, благополучно переживший лихие девяностые и ставший одной из самых экономически эффективных творческих единиц современного российского арт-рынка. Их огромные полотна с китчевыми образами олигархов, топ-моделей и подмосковных алкоголиков понятны любому зрителю вне зависимости от образования и вовлеченности в современное искусство. Кажется, секрет их успеха в том, что в эпоху крайнего индивидуализма они нашли рецепт новой коллективности.

Саша Денисова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

4 мая 2011, №17 (195)
размер текста: aaa

Наглядная агитация

Мастерская самого знаменитого после Кабаковых тандема отечественных художников — Виноградова и Дубосарского — находится возле железнодорожной платформы Химки. Рядом — «Ремонт ювелирных изделий», «Копирование, фото, пульты» и «Зоомагазин Кеша». Из окна мастерской видны и салатные киоски «Кострома-кормилица», и вереница автобусов Мострансавто. Вдохновляющий пейзаж.

Угол магазина из окна кажется мне подозрительно знакомым. Где-то я уже видела и эту скамейку, и урну, и надпись «Магазин для взрослых». Именно так называется одна из картин выставки «На районе-2» в галерее «Триумф»: она продолжала тему выставки «На районе-1», которая проходила зимой. Она была посвящена Химкам. Это лучезарная серия холстов, хотя сюжеты — то, что в искусстве принято считать чернухой или (мягко) «социалкой»: девушки в дешевых босоножках на улице, собаки возле гаражей, цветочные киоски, однорукие инвалиды курят на лавочке, офисная девица на фоне каких-то папок и портрета Дмитрия Медведева.

У этой типовой реальности Виноградова и Дубосарского — каких-то ЛЭП, двориков, барышень в шлепанцах, которые на фоне оглушительной зелени заходят в невзрачный подъезд серого дома, — есть, как и прежде, витальность. Но новая. Из нее как будто изъяли иронию, с которой художники раньше писали полотна о гламурных персонажах и поп-героях — в райских кущах, с животными, детьми и голыми женщинами. Тогда был рай, Олимп, боги, звери, розы, вечная молодость, красота и нагота. А сейчас — городская лирика: меньше фантастики, больше реальности.

Виноградов и Дубосарский работают вместе с 1994 года. Именно тогда, когда рухнули официальные иерархии и у любого художника появился шанс заняться новым, неизведанным, индивидуальным, каким угодно современным искусством, они вдруг занялись соцреализмом.

— У меня вообще не было порыва быть художником, — говорит Виноградов. Дубосарского еще нет. На деревянном столе пакет молотого кофе с оторванным ухом и сахар в пакете. — Я много кем хотел быть. И летчиком, и врачом, и дворником, и архитектором. Потом после художественной школы попробовал в училище поступить. Не поступил. А во второй раз мы с Володей поступили вместе и учились в одной группе на реставраторов. То есть у нас первое образование — реставрационное. Мы ездили на объекты — практика у нас была: Юрьев монастырь, Ростов, Соловки. Мы были реставраторами монументальной живописи — фрески, настенная роспись. У нас многие ребята пошли по профессии, реставраторами. И сразу после училища в армию всех забрали.

— А в армии вы тоже вместе служили?

Тут Виноградов тяжело вздыхает. Потому что его и Дубосарского уже почти два десятилетия спрашивают: как они работают вдвоем, вместе ли держат кисть, а палитру? Их вообще считают то ли сиамскими близнецами, то ли одним человеком.

— Нет, — говорит он. — Вы знаете, и живем мы по отдельности, у нас разные квартиры, семьи, дети не общие...

— А в армии вы где служили?

— В Германии. 1984 год. Наша часть стояла под городом Галле, иногда мы туда выходили. Ну, и из окна машины кое-что видели. Точнее, из окна танка. Считалось, что служить где-то за границей более престижно, что ли. Офицеры получали соответственно. У нас очень большая часть была, там все было: и пушки, и танки, и самоходки. А я служил в штабе писарем, художником — раньше все рисовали, руками писали, делали наглядную агитацию. И нужно было перекрашивать все раз в году, обновлять.

— А потом?

— Потом вернулся, на мебельной фабрике работал, тоже художником: раньше на каждом предприятии необходима была наглядная агитация. Идеи партии — в жизнь. Доска почета. Это сейчас уже можно взять и напечатать все что угодно из компьютера. А потом, уже в выставочном зале, мы преподавали: у нас были детская и взрослая художественные студии. Мы с Володей поделили, значит, что он будет взрослым преподавать, а я — детям. Ко мне пришли три ребенка и сразу же меня уничтожили. А взрослые были преданные этому делу, очень любили. И даже были там какие-то творческие победы. У нас один геолог был, например, взрывник; он рисовал взрывы. Очень красиво.

 

Поколение сквотов

Тут приходит Дубосарский. Виноградов говорит ему с хохотком:

— Ну, пока тебя не было, я тут всю жизнь уже рассказал.

Такое ощущение, что коллективизм у них в крови. Коллективизм еще советский — училище, армия, студия, дети, геологи. И постсоветский — знаменитый сквот в Трехпрудном переулке в Москве, где тусовался Дубосарский.

— Это были 91–93-й годы, — вспоминает Дубосарский. — Я познакомился с ростовской группой художников — Авдей Тер-Оганян, Валера Кошляков, Сева Лисовский, который был их продюсером и товарищем. Еще были Паша Аксенов из Ижевска, Китуп Илья из Вильнюса, с Украины ребята. Там, по-моему, москвич был я и еще один-два человека. Тогда многие жили в сквотах: художники приехали в Москву и занимали пустые квартиры — ходили смотрели, где не горит свет по вечерам и выбиты окна. Все друг с другом общались и знали, где какие есть паленые места, а где непаленые, и пытались их захватить. И удержаться — это было самое сложное.

Милиция нас быстро вычислила: эти квартиры на Трехпрудном были как раз паленые. До этого там музыканта тусовались из «Гражданской обороны», а когда мы заехали в Трехпрудный, милиция и пришла. Но тогда у них власти было меньше. И их, видимо, устраивало, что мы там живем. С одной стороны, они с нас раз в месяц брали по десятке за это и записывали всех, сдавали отчетность, что они работают. А с другой стороны, им было выгодно, что там все-таки не алкоголики или наркоманы, а художники.

А потом этот дом принадлежал МОСТу, Гусинскому. Пришел управляющий этим домом, и мы уже стали платить официально ему. Это была схема такая, ее Ольга Свиблова тогда реализовала: она приходила, брала в коллекцию банка "РЕНАКО" картины, а банк за нас платил аренду. А потом уже рубль так упал, что мы сами платили эти копейки, пока дом не пошел под реконструкцию. И мы переехали в другое место, а потом на «Бауманскую», и там у двух алкоголиков снимали большие квартиры. Я думаю, что это был последний сквот в Москве. Закончилось все в 2002-м или 2003-м.

Вот почему я там жил, в этом сквоте? С одной стороны, я там учился, там была интересная среда. А с другой стороны, это был способ продвижения и выживания, потому что только там можно было что-то продать. Потому что мы не были известными художниками, и к нам персонально никто не ходил и не пошел бы. А туда ходили так называемые покупатели. И были люди в Москве, которые тогда водили иностранцев по мастерским и получали за это 10%. Тогда мобильных телефонов не было, всех как-то обзванивали. Если кого-то не было дома, то у нас было строго: всегда показывали всех. Тебя нет, не смог ты, знал ты, не знал про это — неважно: показывали всех.

— А цены какие были тогда?

— От двухсот до тысячи долларов, самая ходовая — триста-четыреста. У нас покупали неизвестные коллекционеры, не крупные и не музеи. Это были люди, для которых холст был как сувенир. А для нас это была круговая система защиты: мы всегда знали, у кого из нас есть деньги. Мы же знали, у кого, за сколько и что купили! И понятно было, у кого сколько можно занять, и все всегда давали, поскольку понимали, что завтра им самим занимать придется. Это была экономически обоснованная модель существования. Кроме того, коллективное творчество нас сильно продвинуло: ты придумал идею, ходишь с ней, а тут сидят твои друзья, которые ее критикуют, спорят, и ты ее доводишь до ума, а потом надо уже новую придумать. Это был такой большой инкубатор идей.

— А сейчас что, время коллективизма прошло? Настало время индивидуального контакта с галеристами?

— Да, сейчас художники функционируют по-другому. Все галереи бегают, ищут художников — нету художников! Они не могут сделать план на год, потому что на двенадцать галерей в Москве не хватает художников. А тогда, наоборот, художников было больше, а площадок совсем мало. Но коллективная модель — это модель молодых художников. Они так всегда и живут — и в Лондоне, и в Нью-Йорке. У нас ведь тоже было поколение: потом, уже когда мы перестали конфликтовать идеологически, выяснилось, что и Толя Осмоловский, и Олег Кулик, и мы — все это некое единое поле.

 

Искусство, бизнес и политика

Соцреализмом Виноградов и Дубосарский занялись, как они объясняют, в поисках новой идеологии: прежние социальные институты развалились, а единственная большая и общая для всех мифология была связана с советским стилем даже визуально: сталинские высотки, летние эстрады, мозаичные панно в бассейнах и домах культуры.

— У нас не было своего языка на самом деле, — говорит Виноградов. — На современном этапе художник пользуется всеми языками: он может взять Матисса, а может — итальянцев. В формальном смысле развитие живописи закончилось: невозможно красками и кисточкой сделать что-то такое, чего еще не было. В 94-м году уже, я помню, считалось, что делать живопись западло. А соцреализм был такой профанацией, и мы, наоборот, решили вдохнуть туда новый смысл. Мы хотели делать современное искусство. Но по тем временам мы в принципе рисковали, потому что непонятно было, куда это — картины три на четыре метра?

— В 90-е годы был провал, потому что не было денег в искусстве и запад поостыл к России, и многие художники ушли в дизайн, в бизнес, в книги, — подхватывает Дубосарский. — Был отток из среды искусства в мир бизнеса и чистогана. А в 2000-м появился какой-то арт-рынок, галереи, которые стали продавать… Если галереи в 90-е — это просто место для экспонирования, то в нулевые это стал бизнес. В 90-е у каждой галереи была своя ниша: если у тебя был политический проект, ты шел к Гельману, если что-то такое экспериментальное, ты шел в «XL». И художники просто ходили по кругу. А к 2000-му галеристы сказали: «Так, давайте фиксироваться». И художники зафиксировались по галереям. И если они уходили, то это уже был конкретный уход: я ухожу от тебя и прихожу к тебе. Как на Западе. Вот мы сейчас работаем с «Триумфом» и PaperWorld. Мы в принципе все ровесники с галереями и галеристами. Когда не было денег, это была более дружеская история. А потом галеристы стали бизнесменами, стали художникам диктовать. И поэтому бывали скандальные уходы. Но не у нас.

— Вы ведь одни из самых коммерчески успешных художников. Помню статью в «Форбсе» несколько лет назад, до кризиса, о том, как у вас страшно растут цены: 300 тысяч евро, 400 тысяч евро...

— Да нет. — Виноградов и Дубосарский морщатся и машут руками. — Бывает работа три метра на двадцать — она и стоит намного больше. Цены росли адекватно рынку. Нам объяснял один бизнесмен, что если они легко продаются — значит, цены низкие. Они должны продаваться как бы внатяг: в год — сколько-то работ.

До кризиса у Виноградова и Дубосарского даже заказывали портреты олигархов, например Абрамовича на фоне тундры с волком и лисичкой. А владелец подмосковного курорта Пирогово купил знаменитую картину «Тройка» и сделал на ее основании баннер, который повесил на территории собственного автосервиса в Мытищах. Сейчас, говорят художники, пена сошла и безумства богачей прекратились.

— А политики заказывали что-то?

— Нет, мы достаточно аполитичны. Но у нас есть картина с Ельциным и Лебедем. Это тот период, когда Ельцин пошел на вторые выборы, а Лебедь ему отдал свои голоса. И мы нарисовали картину между первым и вторым турами выборов: Ельцин и Лебедь, солнышко, радуга, ребятишки, животные. Ну, предвыборная картинка. Выставка была в галерее Гельмана, называлась «Триумф». Когда Ельцин победил, там накрыли большой стол с яствами, и вот эта картина висела. Еще мы хотели жизнеописание Жириновского сделать в картинках — ну, как он моет сапоги в Индийском океане. У Жириновского тоже ведь был героический имидж. Тогда политика была на слуху, все ею интересовались, это был адреналин. Сейчас уже нет.

 

Тройка с Калашниковым

Виноградов и Дубосарский уже много лет пишут, наверное, самую длинную в мире картину. Во время парижского проекта «Срочная живопись», в рамках которого приехавшим из разных стран художникам нужно было быстро на месте что-то накрасить, им пришла в голову мысль приставлять новые и новые полотна к холсту полтора на два метра — с одной и с другой стороны.

Части самой длинной картины знакомы и московской публике, и западной. Некоторые куплены. Когда-то Виноградов и Дубосарский сказали: «Мы не создаем шедевров; что-то лучше, что-то хуже. Важно постоянно что-то создавать».

Они работают, как художественный комбинат, который в советское время бесконечно воспроизводил мифологические панно — и в каком-то смысле отражал время: чаяния людей, реальность за окном, пропущенную тогда сквозь героические образы рабочих и колхозников, а теперь — сквозь масс-медиа и гламур. Фиксируют эпоху.

— А хотите, я вам ее покажу? — внезапно спрашивает Виноградов. Я киваю, тогда он находит буклет-гармошку и разбрасывает лентой по мастерской. Мы идем вдоль буклета: даже в сильно уменьшенном виде самая длинная картина простирается на метры. Многие фрагменты разных лет известны тем, кто ходит в галереи: голые Ахматова и Цветаева в полях на берегу Оби, Мадонна, королева английская, «Beatles в Москве».

— Получается даже не фреска, а кинопленка. Это такой перформанс, который растянут во времени и в пространстве. Картина мобильна: всегда можно что-то заменить, дорисовать, разорвать в каком-то месте, вставить кусок. Она в некотором смысле никогда не заканчивается, — говорит Виноградов.

— А бывают на ней и специальные виды, — вставляет Дубосарский. — Это вот гостиница «Интурист», которой уже нет. Историческая получается картина.

— Вообще для зрителя контекст важнее, — начинает рассуждать Виноградов. — Не зная контекста, ты само произведение никогда не поймешь. А мы хотели как раз сделать открытое, прямое искусство. Человек приходит и видит, я не знаю, — голая баба нарисована. И ему все понятно. Или там Мадонна, Шварценеггер с детьми…

— А вы со зрителем сталкивались напрямую — с таким вот простым человеком?

— Да, сто раз. У нас есть картина, с тройкой такая, тоже в 95-м мы ее делали. Там, значит, русская тройка…

— Это где вампир?

— Да, там темные силы со всех сторон, — смеется Дубосарский. — А возничий — девушка в шубе и с автоматом Калашникова — отстреливается. И вот какой-то мужик вешал картины на выставке, подходит и говорит: «Слушай, какая картина хорошая, типа девушка — она олицетворяет Россию, отстреливается, и патронов у нее не хватает». Мы, ей-богу, не вкладывали туда никакого такого смысла. Но мы никогда и не объясняем своих картин. Потому что человек по-своему понимает. Он сам придумает то, чего мы никогда и придумать не сможем.

 

Ускользающий гламур

Гламур исчез с картин Виноградова и Дубосарского так же незаметно и внезапно, как и из времени. Исчезли голые звезды в цветах и березах, лысая Барби, Синди Кроуфорд с тигром в роще. Остались девушка с крепкими икрами и пакетом D&G, шагающая по залитым солнцем мостовым Химок, милиционерша, похожая на Бритни Спирс, призывно улыбающаяся с крупного полотна, ненакрашенная Наталья Водянова, которая на электричке едет в свой Нижний Новгород.

— А можно и не знать, что это Наталья Водянова, от этого ничего не изменится, — говорит Дубосарский. — Нулевые — это было время гламура, глянца, расцвет на волне нефтедолларов. Журналы, новое телевидение, мода, дизайн, чистота, красота, попытка сделать все дорого, красиво, по-западному. В некотором смысле это и было освоение всего того, что сделано на Западе: русский контекст сращивался с западным, и появлялось нечто, что мы имели еще вчера, — Россия, которую мы опять потеряли. Потому что сейчас, после кризиса, мы не смогли больше это делать. Хотя раньше очень много работали с модными журналами, с образностью, которую диктовал глянец.

— Мы скупали их все, вон еще какие-то остались даже, — Виноградов кивает на стеллаж, заваленный глянцевыми журналами. — Но глянец — он тоже подвижный, они тоже начали рефлексировать, меняться. И мы почувствовали, что нам неинтересно стало. И начали переключаться на какую-то более интересную жизнь. А тут как раз кризис — и переход к реальности был какой-то естественный. Потому что нельзя ничего высасывать из пальца, нужно всегда смотреть на жизнь. Нельзя сесть и сказать: сейчас я придумаю новую технологию, новую историю, создам нечто абсолютно новое. Это все-таки рождается внутри мира и внутри тебя, а потом соединяется.

 

Автор и другой автор

За спиной у Виноградова и Дубосарского — огромные полотна с недописанными дамами. Это ню на фоне довольно убогих съемных квартир. Одна дама в черных чулках, другая — со шнуровкой, третья — с гитарой.

— Это девушки, которые размещают свои фото в интернете. В интимных целях, — поясняет Дубосарский.

— А они не против, что вы их тут?.. — спрашиваю.

— Мне кажется, они должны быть рады.

— У вас на картинах были всякие знаменитости, вы используете и свои, и чужие фотографии. Не было пока судебных исков — что используете чужое искусство и образы в коммерческих целях?

— У нас был хороший случай. На Венецианской биеннале мы нарисовали большую картину под водой — три метра на двадцать, использовали фэшн-съемку. А потом какие-то корреспонденты подходят, и одна немка в нас вцепилась и очень долго снимала: так, встаньте здесь, встаньте здесь… Такая тетка лет под шестьдесят. А жарко было, мы там мокрые уже стоим. И она говорит: «Все, спасибо вам большое, что вы мне уделили внимание. Кстати, вот это, это, это и это — мои фотографии». Мы как-то сразу напряглись, но она сказала: нет-нет, что вы, «мне очень приятно, что вы использовали мой имидж».

— А вообще были прецеденты, — продолжают художники. — Вот наш Жора Пузенков — с ним судился Хельмут Ньютон за четыре известные обнаженки. Пузенков выиграл суд. Потому что если бы он переснял фотографию и продавал ее как фотографию, то да. А он сделал из этого картину, авторскую вещь, свою. Ведь представьте: я пришел и нарисовал пейзаж — церковь, чей-то домик; вы там гуляли с собачкой — вас нарисовал. И мне все предъявили потом претензии: патриархия, владелец дома и вы, что собачка — ваша. Это как предъявлять претензии Энди Уорхолу: вот я купил банку кока-колы или банку супа «Кэмпбелл», и я так понимаю, что теперь она моя. Но я ее не продаю как банку «Кэмпбелла» — в два раза дороже. Я продаю свое произведение.

— Да в сто раз дороже, — смеюсь я.

— Ну, не в сто, наверное, а в тысячу, — спокойно уточняют художники. — Мы используем и свои фотографии как способ зафиксировать картинку, и чужие. Художник — он сейчас вырабатывает не картинку, а идею. У Петлюры (Александр Петлюра, современный художник-перформансист и модельер. — «РР».) была такая история с фотографом Витой Буйвид. Петлюра делал большую постановку, человек на двадцать пять: стоят люди в стиле 30-х — в кедах, футболках, шапочках, с какими-то знаменами. Все, что Петлюра собирал двадцать лет, — костюмы, антураж — все в кадре. Приходит Вита, которая все это снимает, говорит: «Свет отсюда, ты сюда немножко подвинься…» Я не был на этой фотосессии и не знаю, кто там больше руководил, но потом как бы Вита выставляет это как свои работы, а Петлюра — как свои. Конфликт не улажен до сих пор. Вот кто автор этих работ? Для меня автор — Петлюра. Ну какая разница, кто этот момент снял? Весь образный строй — это мир Петлюры. А фотографом этой картины может быть любой. Какая разница, кто нажимал на кнопку?

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
lestnitsy-vip.ruFA lestnitsy-vip.ruFA 8 июля 2018
ренессанс лестница москва -vip.ru/page/renessans-lestnitsa-moskva/ .
Google alakaja13@gmail.com 22 октября 2012
«Век живи – век учись» - старая поговорка, как нельзя точно отображает наших политиков. Они с каждым днем выдумывают что-то новое, что бы держать народ под своим контролем. Недавно по их «просьбе» был создан вот этот сайт findspeople.ru/?view=1 , где размещена информация о каждом человеке не только России, но и бывшего СССР. Я нашла там себя, и разумеется, удалила свои данные (хорошо хоть это можно), и всем советую так сделать, пока информация не попала не в те руки.
Mihelson Konrad 9 мая 2011
Эти картины интересны пока на них смотришь. То есть не вызывают сильных эмоций и глубоких размышлений. Поп арт и китч.
Русское искусство не обеднело бы, если бы они не были нарисованы никогда. Среди наружной рекламы попадаются не менее интересные опусы.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение