--

Доктор Кихот

Леонид Рошаль: «Я человек законопослушный. Но я за здравый смысл»

Профессия доктора Рошаля способствует созданию вокруг него ореола святости. Не просто врач, а детский врач; не просто детский врач, а хирург; не просто хирург, а спасатель — за последние два десятилетия он оперировал, кажется, во всех горячих точках планеты. Образу «матери Терезы в брюках» мешают только две вещи: он слишком часто мелькает в СМИ, то есть «пиарится», и дружит с властью. В апреле, правда, Рошаль крупно поссорился с Минздравом. «РР» попытался понять, зачем детский врач чуть не стал диссидентом и какие у него шансы спасти российскую медицину.

Анна Рудницкая
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

15 июня 2011, №23 (201)
размер текста: aaa

Выступая в апреле на Всероссийском форуме медработников, Рошаль сказал то, что говорит уже много лет. Про нищету медицины, про нехватку кадров, про недоступность медицинской помощи для населения, про невнятную государственную политику и про непрофессионализм сотрудников Министерства здравоохранения и социального развития, среди которых нет опытных организаторов медицины. Сотрудники Минздрава ответили коллективным анонимным письмом в министерском блоге — столь же истеричным, сколь и безграмотным даже с точки зрения русской грамматики. Возможно, такой резонанс объясняется просто тем, что вопрос «дозрел»: близкое к катастрофе состояние нашей медицины неочевидно еще только сотрудникам Минздрава.

Доктор Рошаль известен своей дипломатичностью и лояльностью к власти. Но в 1995 году он выступил против войны в Чечне. А в 2003-м — против ареста Михаила Ходорковского. Станет ли детский врач главнокомандующим в войне врачей против чиновников?
 

Врач

Мы договариваемся на 11 утра. Секретарь советует мне позвонить перед выходом из дома: Рошаля могут срочно вызвать на операцию. Я звоню и все равно жду почти час: директор института задерживается на обходе в реанимации. Мальчик с разрывом брюшной полости — упал с мотороллера, девочка, укушенная крысой в зоомагазине, еще один мальчик с тяжелой черепно-мозговой травмой… НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, которым руководит Рошаль, — это такой аналог НИИ Склифосовского, только для детей.

— Вы каждый день сами делаете обход?

— Сейчас реже. Моя задача состоит в том, чтобы подготовить коллектив к работе без меня. И многие из своих функций я передаю молодежи. Но внимательно слежу за тем, что делает каждый из них.

— А когда вы собираетесь уходить?

— Пока никогда. Но человек не знает, что с ним может случиться.

— Институт может существовать без вас?

— Я думаю, сейчас уже смог бы.

— У вас есть преемник?

— Фамилию я вам не назову. Но я готовлю преемников.

— Какова ваша основная функция в институте?

— Лечебная работа, научная работа, хозяйственный комплекс…

— А поточнее? Именно на вас что держится?

— Да мало что уже держится. Шутка. Я держу руку на пульсе, слежу за всем, включая мелочи. Но не подменяю своих помощников. Даю им возможность работать. И контролирую их работу. Ничего не забываю. Стараюсь быть честным перед коллективом. Если в чем-то не прав, могу сказать всем: я не прав.

— К вам вообще тут как относятся? Боятся?

— Я не знаю. Мы уже столько лет вместе, что практически одна семья. Есть личное отношение, а есть профессиональное. Как-то один из сотрудников подошел ко мне в день рождения, поздравил, и я ему говорю: «Я тебя люблю». Он отвечает: «Ничего себе! Вы мне столько замечаний сделали за последнее время, что я уже начал в этом сомневаться». Я говорю: «Ты пойми, вот если бы здесь работал мой сын и он сделал бы то же самое, то получил бы от меня в три раза строже. Хоть я его и люблю». Потому что любовь и личное отношение — это одно, а профессиональное — другое: здесь не должно быть никакого снисхождения.

— А ваш сын чем занимается?

— Он бросил медицину. Коммерцией занимается.

— Жалеете?

— Нет. Я никогда никого не насиловал — его тоже не насиловал в выборе специальности. Он сам, без меня, поступил в мединститут, сам поработал, сам ушел. Нормальный, хороший парень, живет спокойно. Не бандит. Никогда никого не подводил, не кидал. Друзей у него много.

— Вам родственников приходилось оперировать?

— Да, сына. С аппендицитом.

— Врачи обычно не любят лечить своих.

— Если я умею это делать, почему я не могу помочь своему сыну? Когда я работаю, я не думаю об эмоциях.

— Вы когда врачом решили стать?

— В школе. Мы жили в военном городке, я напросился в гарнизонный госпиталь посмотреть на операцию. Там был такой модный грузин, в фартуке и хорошем накрахмаленном колпаке, такие сейчас уже не носят… Я подышал тогда этим воздухом — в операционных же особый воздух, вы знаете?

— А почему все-таки захотели быть врачом?

— Не знаю. Это нельзя анализировать. Потом, когда я пришел в мединститут документы сдавать, там был лечебный факультет и был педиатрический. И я сдал на педиатрический. Тоже не знаю почему.

— Почему нельзя анализировать собственные поступки?

— А это как любовь.

— Вообще не любите в себе копаться?

— Нет.

— Вы импульсивный человек?

— Ну… нет. Даже если я решаю что-то быстро, я решаю обдуманно.

— А необдуманные поступки в вашей жизни были?

— Не помню. Не было.

— Какой вы руководитель? Жесткий или скорее «отец семейства»?

— Выгляжу мягким, на самом деле жесткий. Я требовательный. И к другим, и к себе… Надеюсь, что подчиненные меня уважают, а не боятся. А кто-то, может, и боится. Никогда не спрашивал, голосования не проводил.

Во вторник утром в институте еженедельное совещание: собираются заведующие отделениями и руководство. Обсуждают больных и текущие проблемы. Рошаль поздравляет именинников — вручает им по розе, и мужчинам, и женщинам. Потом он же проводит мини-политинфор­мацию: «Президент сказал на Госсовете, что надо помогать педиатрии. Мы тоже по этой модернизации здравоохранения кое-что для себя получим».

Врачи отчитываются за дежурство. В реанимации умерла девочка — ее привезли накануне вечером, падение с 5-го этажа.

— Гемоторакс, разрыв печени, перелом основания черепа, ушиб головного мозга тяжелой степени… — перечисляет дежурный врач диагностированные повреждения.

— Не торопись и погромче, — спокойно говорит Рошаль.

Он задает много вопросов: объем кровопотери, какая бригада реаниматологов дежурила, была ли кровь в моче, какое давление было к утру… Слушает ответы с закрытыми глазами. Просит принести историю. Когда все врачи уже отчитались, снова возвращается к умершей девочке, как будто все это время только о ней и думал: «Я правильно посчитал, что ей перелили три литра крови?»

Совещание заканчивается, в зале остаются Рошаль и дежурившая в реанимации бригада. Врачи еще раз подробно рассказывают про свои действия, про введенные препараты, про безуспешную операцию, про то, как, несмотря на все их усилия, падало давление и как в 7 утра они констатировали смерть ребенка:

— Через десять минут после того, как ее к нам привезли, она уже была в операционной. Хотя нам казалось, что прошло больше времени. Но мы потом по часам посмотрели: в 17.16 привезли, в 17.30 она была уже подсоединена к мониторам в операционной. Мы даже сестру не «мыли». У нее кровопотеря была большая. Если бы в «скорой» провели обезболивание… Они даже вены не поставили. Знаете, впечатление такое, что там задача была одна — довезти до нас… Когда мы нацепили на нее манжету, давление было 40 на 20. И выше 50 за всю ночь ни разу не поднималось.

Рошаль и врач общаются на своем языке, сыпя медицинскими терминами и названиями препаратов, и через все это у врача-реанима­толога несколько раз прорывается:

— Еще бы десять минут…

Путь доктора в общественные деятели куда более естественный, чем кажется на первый взгляд. На этот путь выводит такая система здравоохранения, в которой самому лучшему врачу в самом передовом институте с самым современным оборудованием не хватает десяти минут, чтобы спасти ребенка, которому «скорая» не сумела «поставить вены».
 

Реформатор

Леонид Рошаль поссорился с Минздравом не вдруг. Он критикует министерство давно и последовательно. Предшественники Татьяны Голиковой — сначала Юрий Шевченко, потом Михаил Зурабов — тоже слышали от него мало добрых слов. Комиссия Общественной палаты по вопросам здравоохранения под руководством Рошаля еще в 2006 году подготовила документ о состоянии отечественной медицины, один из пунктов которого гласил: «Признать работу Мин­здравсоцразвития РФ в плане руководства отраслью и стиля работы не соответствующей потребностям укрепления здоровья населения».

При всем обилии претензий Рошаля к Минздраву основной его тезис: медицина должна быть бесплатна, как это записано в Конституции. И вообще не надо ничего менять в советской модели здравоохранения, надо только дать денег. «Лучше того, что было придумано у нас, нет… Только надстройки над этой структурой, я имею в виду финансирование, не хватает», — повторил он эту мысль на апрельском форуме медработников.

Рошаль прямым текстом говорит, что боится любых изменений. Он впервые съездил за границу, когда ему было пятьдесят пять; рассказывая про Чехию, называет ее Чехословакией. Может, он просто ретроград?

— Надо очень аккуратно действовать в медицине, чтобы не нарубить дров. Я вообще боюсь реформ…

— Да?

— Да. А я не видел ни одной реформы нормальной. За исключением, может, введения обязательного медицинского страхования. Потому что здравоохранение тогда гибло, и надо было напитать его хоть какими-то деньгами.

— Но очевидно же, что в нынешнем виде российская медицина существовать не может.

— Почему надо обязательно реформировать? Почему надо реформировать, а не улучшать?

— Подразумевается, что реформирование — это и есть улучшение.

— Реформирование — это какие-то новые придумки… Как правило, уменьшение бюджетных денег. Если под реформированием вы не подразумеваете увеличение доли здравоохранения с позорных 3,7% ВВП хотя бы до 6%, то что это за реформирование? Здравоохранение в два раза недофинансировано, и на этой бедности пытаются еще изнутри что-то придумать и сэкономить. Это не реформа. И вообще она носит пока теоретический характер. Сначала надо сделать какой-то пилотный проект, по тем же автономным учреждениям, посмотреть, что будет, а потом принимать законы. И вопрос одноканального финансирования мне не до конца ясен. Это бухгалтерам удобно. При таком финансировании необходимо, чтобы государство законодательно взяло на себя обязательство финансировать все изменения в тарифах ЖКХ. А то сегодня я получу тысячу рублей на электричество, а завтра цены поднимутся в два раза — и где я возьму деньги? (Сейчас лечебные учреждения финансируются из нескольких источников: средств ОМС, местного и федерального бюджетов. При одноканальном финансировании единственным источником становится ОМС, при этом в стоимость услуг медучреждения включаются в том числе расходы на ЖКХ. — «РР».)

— Позиция Минздрава, с которой вы не согласны, в том, что, раз государство не выделяет денег на медицину, она должна заработать их сама. Разве в этом нет логики?

— Я человек законопослушный. Откройте, пожалуйста, Конституцию, 41-ю статью. Там написано, что в государственных и муниципальных медицинских учреждениях лечение проводится бесплатно. Так вот, или меняйте Конституцию, или сделайте так, как написано.

— Вам не кажется, что это вопрос про «шашечки или ехать»? Или лечить плохо и бесплатно, или хорошо, но за деньги?

— А такого вопроса нет. У кого есть деньги, тот и сейчас лечится нормально. А остальным надо создать условия для нормального лечения.

— Но и в действиях Минздрава есть логика. Бюджет не дает денег — мы заставим медучреждения зарабатывать самостоятельно.

— Если бы российский народ был в состоянии платить, я бы сказал «да». Но если платить за медицинские услуги могут только 20–25% населения, это кощунство.

— Вы называете себя «социалистическим человеком»…

— Я никогда не говорил, что я социалистический человек.

— А какой вы человек? Капиталистический?

— Я нормальный человек. Я просто хочу, чтобы человек, россиянин, получал достойную медицинскую помощь.

— Все хотят, но как этого добиться?

— Я хочу, чтобы медики достойно жили. Это социалистический человек? А как это сделать… Что бы ни говорили, без денег никуда. Конечно, если просто деньги дадут, а основы не будет — не получится. Но и без увеличения финансирования ни одна реформа не пройдет. Нам нужны деньги на решение кадрового вопроса. В некоторых регионах нехватка врачей составляет до 30%. Более половины медиков пенсионного возраста, молодежи — всего около 7%. У нас свободное распределение выпускников мединститутов, хотя они учатся за государственный счет. Не хватает многих специалистов: анестезиологов, травматологов, реаниматологов, педиатров, патологоанатомов… Деньги нужны, чтобы создать в России непрерывное бесплатное последипломное образование для медиков…

— Можно перебить?

— Нет, не перебивайте меня никогда. Нам нужны деньги на мате­риально-техническое перевооружение, потому что оборудование изношено на 70%. О том, что необходимо повернуться лицом к здравоохранению, говорят уже все: медики, премьер-министр, президент. А еще необходимо более активное участие гражданского общества в управлении здравоохранением. В частности, не Минздрав, а медицинские ассоциации должны регулировать аттестацию, сертификацию врачей, подготовку стандартов, протоколов лечения, проведение независимой профессиональной экспертизы и так далее.

— Как могут существовать независимые медицинские ассоциации, если медики зависят от бюджета? И ваш институт тоже…

— Я считаю, что все равно не надо бояться говорить. Это очищает.

— Очищает?

— Да. И говорящего, и того, кому говорят. Даже внутри системы врагов нет, есть просто разномыслящие люди.

— Голикова для вас не враг?

— Нет. Мне ее даже… Понимаете, я не могу до конца понять, кто это все делает. Голикова делает то, что ей говорят….

— Кто говорит?

— Не знаю. Или Голикова делает это сама. Я, впрочем, в этом сомневаюсь.

— А кто может Голиковой сказать?

— А вот я ж говорю, что не знаю. Не знаю, кто пишет законы. Скажите мне, пожалуйста, кто написал проект Закона об охране здоровья? Фамилии! Кто сводил, кто изменял, чья идеология введена в этот закон…

— Идеология Минздрава, нет?

— Нет. Наивно думать, что это только Минздрав. Есть стратеги, есть различные организации, есть Минфин, есть Минэкономразвития. Посмотрите, все вопросы социальной защиты из закона выброшены.

— Так вы кого подозреваете?

— Я не подозрительный. Я вам честно говорю, богом клянусь, что не знаю.

— Два года назад, когда в Архангельске хирурги городской больницы вышли на митинг с требованием обеспечить их необходимым для работы оборудованием, вы приехали их поддержать. Вы за общественную активность врачей?

— В той ситуации я посчитал, что врачи правы. Правда, митинг оказался несанкционированным.

— А говорите, что законопослушный человек.

— Ну, я не знал, что он несанкционированный. Меня на машине руководства Архангельской области к митингу подвезли.

— Если б знали, не пошли бы?

— Может, здесь я бы и пошел против закона. Я за здравый смысл, а закон — это не всегда здравый смысл.
 

Звезда

Рошаль возвращается с совещания в свой кабинет. Путь лежит через приемное отделение. Там сидят мама с девочкой. Рошаль отвечает на приветствие, спрашивает, в чем проблема, кивает:

— Поможем.

— Смотри, это доктор мира! — шепчет девочке мама в восторге от случайной встречи с «человеком из телевизора».

— Не пугайте ребенка, — покровительственно улыбается Рошаль.

Он, бесспорно, один из самых известных в России врачей. Отчасти благодаря трагедии: в октябре 2002 года террористы, захватившие столичный Театральный центр на Дубровке, потребовали вызвать для переговоров нескольких человек, в том числе Леонида Рошаля. Ему тогда удалось уговорить преступников отпустить восемь детей и принести заложникам воду и медикаменты.

У него в кабинете висит детский рисунок из фойе теат­рального центра — один из террористов предложил доктору перед уходом забрать его с собой. На рисунке самолетик цвета хаки, а отец Рошаля был военным летчиком. Доктор забрал картинку, а потом в Серпуховской школе искусств нашел ее 14-летнего автора и попросил разрешения оставить рисунок себе, чтобы не получилось, что его подарил террорист, а не ребенок.

В возглавляемом Рошалем институте есть человек, который познакомился с ним задолго до того, как тот стал «доктором мира». С Маей Бухрашвили, главврачом НИИ неотложной детской хирургии и травматологии (а раньше — главврачом детской больницы, на базе которой институт был создан), Рошаль больше пятидесяти лет назад вместе учился во 2-м Московском мединституте.

В ящике рабочего стола главврача хранится записка, которую бывший однокашник оставил у нее на столе десять лет назад, когда узнал, что в ознаменование собственного 70-летия Мая написала заявление об уходе: «ДИОЧЛММК! Прошу — не уходи, это глупость». Подпись и рожица-автопортрет. ДИОЧЛММК означает: «Дорогая и очень любимая милая Мая Константиновна». Она тогда послушалась и не ушла.

Потом он еще подарил ей фотографию себя с Путиным и надписью на обратной стороне: «Спасибо за жизнь и дружбу, всегда твой, Леня». Она держала ее на столе — Путиным к стене, а надписью к себе. Но недавно Рошаль фотографию забрал. Сказал, хочет вставить в рамку, да так и не вернул. Мая Бухрашвили горюет, ей кажется, что Леню, которого она знает столько лет, испортила «звездная болезнь» и что она ему больше не нужна. На место унесенной фотографии она поставила календарик и приклеила к нему листок с цитатой: «Даже самая незначительная доля власти кружит неразвитые головы».

— Как, — спрашиваю, — вы с Рошалем полномочия делите?

— А никак не делим, он все узурпировал, — отвечает Бухра­швили, но больше не соглашается рассказывать о докторе ничего плохого. Вместо этого говорит: — У меня две дочки. Одна замужем, и я стараюсь все сделать для ее семьи. А вторая дочка — это больница. И она вышла замуж за Рошаля. Я сделаю все, чтобы и этой семье тоже было хорошо.

После «Норд-Оста», когда Рошаль появился в телевизоре вместе с Путиным, какой-то ее приятель вслух сказал: «Смотри, как твой еврей хорошо устроился…» Она дала ему пощечину. «Леня шел туда мимо трупа… И он шесть часов сидел вместе с заложниками, они же его тоже сначала не собирались выпускать». У нее даже сейчас дрожит голос.

— Он действительно совершенно бесстрашный?

— Он неравнодушный. Он болеет, душой болеет. И против Голиковой выступает потому, что невозможно уже видеть, как убивают все, ради чего мы всю жизнь работали.

У Рошаля есть заместитель по медицине и экономическим вопросам Светлана Валиуллина. Доктор наук, профессор, еще и с дипломом по стратегическому менеджменту, полученным в Плехановке. Она считается одним из самых вероятных кандидатов на место Рошаля, когда тот уйдет.

У Маи Бухрашвили ученой степени нет: «Мне все говорили — занимайся наукой, а я занималась больницей, потому что, когда я сюда пришла, здесь даже одеял не было». И представления о менеджменте у нее явно не из Плехановки: «Я очень уважительно отношусь к людям, мало ругаюсь. Мне проще сказать: “Я так на тебя надеялась…” Людям становится неловко, и они стараются сделать как положено. И еще нужно обязательно вовлекать людей в процесс, чтобы они понимали, как они важны в этом деле. Нельзя относиться к ним как к фишкам».

Светлана и Мая даже выглядят антиподами: одна быстрая, напористая, деловитая — другая улыбается незнакомым людям, как мама больному ребенку, и никуда не спешит. Они словно олицетворяют два подхода к медицине, два мира: старый, откуда вышли и Мая Бухрашвили, и сам Леонид Рошаль, и новый, неотвратимость наступ­ления которого, судя по всему, он понимает не хуже Голиковой — ее здесь презрительно именуют «бухгалтером».

— В нем идет внутренняя борьба, — говорит коллега Рошаля по созданию Национальной медицинской палаты, президент Общества специалистов доказательной медицины Кирилл Данишевский. — Например, он был ярым противником идеи семейных врачей, называл ее «влиянием Запада» и защищал разделение на узких специалистов. Но постепенно идею семейных врачей принял. В его позиции есть внутренние противоречия, он верит в несколько не сочетающихся друг с другом вещей, но по крайней мере не навязывает свою точку зрения и готов обсуждать ее с профессионалами, которых собирает вокруг себя. Собст­венно, это главное, к чему он призывает — к широкому профессиональному обсуждению проблем медицины — в противовес минздравовскому кулуарному принятию решений, которые у всех работников отрасли вызывают недоумение. Рошаль — человек пожилой, но не косный, он умеет слушать. И он болеет за дело. Он из тех, кто хочет спасти мир.

***

На совещании во вторник дольше всего обсуждался один вопрос. Институт последние несколько лет доплачивал по три тысячи рублей к пенсии своим бывшим сотрудникам, проработавшим в нем больше 30 лет. Таких всего 11 человек. То есть цена вопроса — 33 тысячи рублей в месяц. Пункт о выплатах ветеранам был прописан в коллективном договоре. Однако Счетная палата, проводившая недавно проверку, постановила, что платить за что бы то ни было институт может только действующим сотрудникам, иначе — нецелевое расходование средств. Рошаль обратился ко всем присутствующим с вопросом: хотят ли они продолжить традицию и если да, то как быть со Счетной палатой?

По первому вопросу решение почти единогласное: ветеранов бросать нельзя. Предлагаются разные варианты действий, из которых в результате на голосование ставятся два. Первый — выписывать эти деньги в качестве премии кому-то из штатных сотрудников, а потом отдавать по назначению. Против него выступает Мая Бухрашвили: это незаконно. Второй — поставить в институте ящик, куда все желающие будут класть ту сумму, которую сочтут нужной. «И написать на нем: “Подайте нищим!” Это милостыня какая-то…» — раздается из зала. «Не соберем мы так ничего», — говорят сразу несколько голосов. «Я напоминаю, что у нас в институте работают 700 человек. Каждому достаточно опустить 50 рублей в месяц», — уговаривает с трибуны Рошаль.

Я слушаю и думаю, что в этой дискуссии вся драма отечественного здравоохранения — нищета, помноженная на идиотизм регулирующих норм, которые даже вместе не в силах убить врожденное благородство профессии.

Рошаль взял с меня слово, что я не буду писать, какое было принято решение. 

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Войчук Мрия 21 февраля 2013
Еще бы подняли вопрос о детских туберкулезных больницах. Если остальное здравохранение на ладан дышит, то эти диспансеры - за гранью (а там маленькие дети лежат по 2-3 года и зачастую без родителей в ситуации, когда дров не хватает, горячей воды - нет).
Лукин Алексей 5 июля 2011
Рошаль конечно немного перегибает, но его перегибы намного лучше чем непрофессионализм ведомства Голиковой.
Карин Максим 17 июня 2011
"Он, бесспорно, один из самых известных в России врачей. Отчасти благодаря трагедии..."

"Благодаря трагедии" - явный перебор. Даже звучит цинично...
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение