--

Фарит Губаев. Казанская фотографическая школа

Ещё одна страница истории российской документальной фотографии, заглянув на которую, волей-неволей задерживаешься надолго 

К сожалению, в наше время в основном лишь специалистам известно понятие "Казанская фотографическая школа". Широкой публике эти слова ни о чем не говорят. Между тем, наряду с литовским, ленинградским, новокузнецким, московским фотосообществами она составляла на карте СССР 70-х годов в архипелаг из островов независимой, неофициальной и поэтому живой и свободной, честной фотографии. Категория свободы, не показушной, а внутренней, интуитивной, видимо, была очень важной для тех, кто снимал окружающую жизнь не по заказу сверху, не в угоду коньюнктуре и рынку, а - для себя, часто - "в стол", просто потому, что не мог не снимать.

Артём Чернов
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

15 июля 2011
размер текста: aaa

Фотографу, журналисту, педагогу Фариту Губаеву, одному из самых ярких фигур "казанской школы фотогрфии", сегодня исполняется 60 лет. Мы от души поздравляем замечательного мастера с юбилеем. В обстоятельном интервью, которое мы записали, Фарит рассказал об истории возникновения и развития их фотосообщества, о своих товарищах, о том, что их связывало, что волновало и вдохновляло.

Этим интервью мы продолжаем серию публикаций о мастерах документальной фотографии СССР и России последней четверти XX века, начатую материалом "Два века фотографа Владимира Соколаева", где, в частности говорится о судьбе новокузнецкого фотосообщества "ТРИВА".

 

Уважаемый Фарит, с чего начать: с вас или с казанской школы? Или это практически одно и то же?

Ну, я думаю, почти одно и то же. Давайте – параллельно.

Откуда взялись фотографы в Казани?

Казань исторически стала фотографическим городом с середины XIX века. Где-то примерно в 1890-е годы с разрешения губернатора было открыто Казанское фотографическое общество при Национальном музее. До сих пор этот музей существует, на базе его собирались эти любители фотографии.

А имена какие-то сохранились с тех пор?

Вяткин, был такой казанский фотограф. Потом был Генрих Локкэ, немец по происхождению, который по каким-то семейным обстоятельствам приехал из Петербурга в Казань и здесь открыл свое фотоателье. Он пользовался очень большим авторитетом. Где-то порядка пяти-шести имен – сильных салонных фотографов.

Салонные – то есть, они портретами занимались, да?

Да. А, собственно, никакой другой не было фотографии. В отличие от того же Нижнего Новгорода, где были фотографы, которые снискали славу, которые снимали в экспедициях по деревням. В отличие от Буллы, который в Питере прославился репортажными фотографиями. В Казани речь идет, конечно, о салонных фотографах. Но они, по крайней мере, зародили определенную культуру. Казань была большим купеческим и научным городом, здесь был третий по статусу университет после московского и питерского. Много интеллигенции - научной и преподавательской, студенчества, в среде которых был большой спрос на фотографию. Тогда же были в моде все эти кабинетные фотографии, визитки, и вот это стимулировало появление ателье и вообще развитие фотографии как рынка.

Затем после 1917-го года, естественно, был большой перерыв. А ренессанс мощный случился только в середине 50-х годов, когда пришла стабильность какая-то послевоенная.

В городе стали появляться новые интересные люди. Из Шанхая тогда возвращались в СССР музыканты, классические и джазовые, они вообще тогда для Советского Союза в диковинку были. Но им, шанхайским музыкантам, не разрешили, естественно, осесть в Питере и в Москве. И многие выбрали в качестве пристанища Казань. Так в Казани появился известный джазовый оркестр Лундстрема.

Кроме того, в Казани существовало с конца XIX века художественное училище, очень знаменитое в те времена. Ректором этого училища тогда был Николай Фешин – известная фигура, художник, который потом, в 1920-ы годы, с благословления Луначарского вовремя эмигрировал в Америку и благодаря этому выжил, прожил долгую жизнь. А в советское время в этом училище был студентом Александр Родченко, будущий корифей советской фотографии.

И вот в середине 1950-х в Государственном национальном музее появился первый в Казани фотоклуб. Туда пришла голодная до общения интеллигенция. Возможно, именно поэтому властей что-то тут сразу напугало: люди собираются и общаются, и это не какой-то кружок рукоделия или вязания крючком, а нечто более серьезное. И первый клуб при музее как-то быстро прикрыли.

Но у людей, уже прикоснувшихся к искусству фотографии, жажда общения осталась. И уже в 1960-е открывается фотоклуб «Волга» при заводском дворце культуры им. Ленина. Это был просто заводской район,окраина. Возглавил этот клуб Степанов Сергей Романович. А на базе этого клуба спустя несколько лет, в 1975-м и возникла группа «Тасма», которая дальше с легкой руки московских искусствоведов стала называться «Казанская школа фотографии», «Казанская школа». Это уже было намного позднее, конечно.

А когда я пришел в этот фотоклуб «Волга» (где-то в 1968 или 1969 году), я как раз заканчивал школу. Туда не брали школьников, но я принес с собой вступительные работы, прошел некий экзамен, и меня взяли кандидатом. До сих пор помню тогдашнее обсуждение моих фотографий… Одному из членов клуба – Володе Сычеву, который потом стал довольно известным фотографом французского фотоагентства Sipa Press, очень не понравились мои фотографии. Он назвал их «слишком буржуазными», и потому просил не торопиться с моим приемом. А там «буржуазным» было то, что я снимал цветущий сад, сестру на фоне яблонь… Но большинство проголосовало за, и меня приняли.

То есть ваша тематика была далека от социалистического строительства?

Конечно, обычный фотолюбительский взгляд.

Состав тогдашнего клуба «Волга» был очень пестрый. Половина людей были заводчане: пенсионеры, полковники и капитаны в отставке. Как и во всех фотоклубах тогда в СССР. И, с другой стороны, молодая поросль - аспиранты, студенты. Я был единственным школьником.

Обычно обсуждения работ сводились к тому, на какой бумаге напечатано, какая пленка была. Про камеры даже не говорили, потому что у всех были «Зениты», ФЭДы и «Зоркие». Единственный, кто у нас там был королем, – тот же Володя Сычев, которому бабушка, которая вернулась из Шанхая, привезла Asahi Pentax. Ему все завидовали.

Мы, молодые, конечно, часто спорили со старшим поколением, пытались внести какую-то свежую струю в эти разговоры о бумаге, о пленке и о том, что неплохо бы спуститься в буфет попить пивка (членам фотоклуба можно было там по льготной цене купить пива). Милые, такие благодушные были годы – проводились какие-то конкурсы тематические, и тут же, во дворце культуры, эти работы вывешивались.

Но вот появился у нас Саша по прозвищу Грек.

Он приехал из Грузии и был человек, по нашим понятиям обеспеченный. В отличие от многих из нас, у него была возможность приобретать альбомы по живописи и фотографии. И вот он объявил как-то на одном из заседаний, что есть такой фотограф - Анри Картье-Брессон. «Вы о таком слышали?» - «Нет, конечно». Знакомство с Брессоном стало для нас настоящим прорывом в мир большой фотографии…

…На очередном заседании клуба «Волга» возникла скандальная ситуация. В пылу спора, в момент каких-то взаимных претензий один из наших оппонентов-пенсионеров, полковник в отставке, сказал между прочим, мол, вы не больно-то тут задирайтесь, знайте, что вот я тут в тетрадочку все записываю. Все, что там кто-то наговорил, кто как высказался...

 А руководителя нашего фотоклуба уже не раз вызывали "куда надо" и вели с ним разъяснительные беседы, говорили, что чего-то у вас молодежь какая-то слишком активная… Наш председатель клуба, спасибо ему огромное, был смягчающим буфером, пытался эти наезды смягчить. И вот мы вдруг выясняем, что, оказывается, среди нас, членов клуба, один пенсионер все аккуратненько записывал в тетрадочку и, похоже, ее отдавал в соответствующие органы.

"Куда надо", понятно.

В общем, мы говорим: «Всё, товарищ, всё понятно, дальше мы вряд ли сможем найти общий язык, при таких обстоятельствах». Мы встали и дружно вышли из комнаты…. Вышли, хлопнув дверью…

Я помню, стоим на ступеньках этого дворца культуры. Нас было примерно 10-15 человек, кто ушел как бы в никуда. Это был примерно год 1974-й. Не знаю, что нас тогда удержало не разбежаться в разные стороны. И, в конечном итоге, мы просто начали для себя организовывать «квартирники». Поначалу собирались на квартире у Ляли Кузнецовой.

А иногда мы просто по вечерам приходили в издательство, где я работал, и там сидели в буфете, или в редакции опустевшей.

Назвали мы себя - «Тасма». Почему? По тем временам статус таких «андеграундов» особо не приветствовался. Вот мы и решили пойти обратиться к администрации завода по выпуску фотопленки за помощью. А завод назывался «Тасма». «Тасма» – это в переводе с татарского – лента.

А мы в школе в 80-е думали, что это «ТАтарские Светочувствительные МАтериалы».

Вот такая удобная аббревиатура - можно прочитать как тасма – лента, или как ТАСМА – татарский светочувствительный материал. Но татарский светочувствительный материал – немножко смешно звучит, так ведь?

Ну, да. Но вот я в детстве думал, что это всерьез. «Свема» – это же «СВЕточувствительные МАтериалы», а «Тасма»…

Ну, так не татарские же! Мы вообще-то по-своему переводили – татарские современные мастера.

Но наши надежды на сотрудничество с заводом так и не оправдались: дирекция нам поначалу обрадовалась, но потом смогла выделить только необустроенный полуподвал. Мы приехали туда, а там - пустое помещение, запущенное, захламленное, полузатопленное... Завод обещал, что-то сделать, но не делал. Устав ждать, мы махнули рукой и ушли, так сказать, из-под их крыла, так и не успев толком побыть под прикрытием завода.

Но нам уже поздно было менять название, отказываться от «Тасмы», мы уже о себе заявили, общаясь с коллегами из других городов… Решили, бог с ним, пусть будет «Тасма», и оставили себе это название. К тому времени, а это был 1975 год, наша фотогруппа состояла из 15 человек. В основном, это были проффотографы и люди, связанные с искусством. Серьезная получилась команда. Не могу не назвать каждого из них: Ляля Кузнецова, Володя Богданов, Риф Якупов, Александр Тамбулидис (Грек), Эдвард Хакимов, Володя Зотов, Зуфар Баширов, Володя Разумейченко, Вадим Никифоров, Борис Давыдов, Валера Михайлов, Рустам Мухаметзянов, Юра Филлимонов, Альберт Богоутдинов и я.

На «квартирники» раз в неделю мы собирались регулярно. На каждую встречу приносили свои работы, обсуждали их уже гораздо серьезнее, чем в клубе. У нас появились свои теоретики. Мы для себя открыли имена мировых фотографов – Дианы Арбус, Роберта Капы, других авторов. Ориентиры были достаточно серьезные, не из журнала «Советское фото». У меня был свой ликбез – я по выходным покупал билет на поезд, приезжал в Москву, ходил по букинистическим магазинам и пытался хоть что-то найти там, так или иначе связанное с фотографией. Покупал старые номера National Geographic, поскольку там публиковались работы агентства Magnum.

У советских фотоклубов тогда ценностные ориентиры были немножко другого плана – как завоевать максимальное количество медалей на всевозможных международных фотосалонах. А что фотосалоны любили? Это красивые личики, обнаженные фигурки девушек, сладкие пейзажи – такие вот красивые картинки, как сейчас сказали бы, гламурные. А мы ценили другую фотографию, живую. Нам ближе был, конечно, Картье-Брессон, его стиль – чистый кадр и знаменитое решающее мгновение.

Примерно через год общения друг с другом произошел естественный прорыв – мы стали искать контакты с единомышленниками. Открыли для себя фотографов из Чебоксар, Вячеслава Михайлова – был такой очень интересный организатор фотографического движения в Чебоксарах, у них был свой клуб. Там тоже ребята ушли из-под официального крыла советского фотоклуба, они собирались то ли в подвале, то ли на квартирах.

Потом мы открыли Йошкар-Олу, Сергея Чиликова, который вокруг себя сплотил единомышленников. Но у них была другая фотография, конечно. И нам ближе были чебоксарцы, потому что у них фотография была репортажного плана, а не постановочная, в отличие от Йошкар-Олы. Чиликов создал философию, я бы сказал, театрального снимка. Он выходил на улицу – «декорации»-то у него были естественные - но люди, которые попадали в кадр к нему, позировали, в специально продуманную композицию выстраивались. Ему важен был вот этот уличный театр. И они нас упрекали постоянно, что, мол, вот, ребята, занимаетесь брессоновщиной, это, мол, не художественная фотография… У них заморочка была: раз художественная фотография, значит, надо быть художниками. Надо создавать какие-то позирующие группы, многофигурные композиции выстраивать и т.д. Ну, они-то, кстати, до сих пор так, в общем-то, и живут этой философией. Я был в прошлом году в Йошкар-Оле на выставке, там Чиликов и его единомышленники выставляли работы – ничего не изменилось. Я говорю: «Сережа, у меня такое ощущение, что я вернулся на машине времени на 30 лет назад – точно такие же работы, те же самые, так сказать, картинки». Но авторы другие, поменялись, сейчас пришли молодые. Это нормально, он верен себе, своему стилю.

Мы сами себе организовывали поездки, нам нужно было какое-то общение, прорыв информационный. Мы за свои деньги регулярно мотались то в Рязань, то в Йошкар-Олу, в те же Чебоксары, в Москву. Раз поехали в Ригу, был повод – там открывалась большая прибалтийская выставка. Мы – это Риф Якупов, Боря Давыдов, Ляля Кузнецова, Зотов Володя.

Там мы попали на открытие выставки Саши Слюсарева. Он, естественно, уже о нас что-то такое слышал, ему было любопытно на нас живьем глянуть. Его работы были совершенно противоположны тому, что мы делали. Но мы оказались друг другу интересны. Он видел, что мы – не просто очередной какой-то фотоклуб, а группа единомышленников с какими-то своими позициями, и ему это импонировало.

А главный наш прорыв случился в 1979-м году. Нас пригласили в журнал «Советское фото», и мы там устроили свою фотовыставку в стенах редакции. Потом была публикация в журнале – Анри Вартанов большую статью написал. «Начало», кажется, называлась она. И вот там возник термин «Казанская фотошкола», с легкой руки, я так понял, Вартанова и московских искусствоведов. Было обсуждение этой выставки в редакции. Там были, конечно, свои претензии, были наезды. Московских зрителей немножко напрягло: у нас были и цыгане, и другие «непричесанные» фотографии, что называется, лишенные салонной красивости, как тогда было модно говорить. Люди с улицы были на этих фотографиях.

Потом кто-то из нас – то ли Риф Якубов, то ли я – где-то услышали по «Голосу Америки», что приезжает в Советский Союз большая выставка «Фотография в США». Ну, мы решили, что в Москву ехать бесполезно – не пробьемся. А потом услышали, что выставка после Москвы отправляется в Тбилиси, в Киев, еще куда-то… Подумали, что для нас оптимально поехать в Тбилиси. Во-первых, Грек родом оттуда и мог помочь, во-вторых, совершенно новый для нас город. И мы поехали в Тбилиси – Риф Якубов, Боря Давыдов, я, ну и, естественно, Грек.

Пришли в местное отделение Союза журналистов, поскольку мы с Рифом были журналисты. Нас отлично приняли, тут же напоили каким-то вином из домашних закромов, помогли с устройством в гостиницу. А главное - мы попали на эту американскую выставку. Одна из сотрудниц там оказалась… финская татарка, она была из Финляндии, но её родители были татары. Понятно, что она ни разу не была в Татарстане. Но увидела, что приехали земляки (по крайней мере, двое из нас точно татары из Казани), и была к нам предельно благожелательна. «Ребята, вот библиотека в рамках выставки есть, а в ней фотоальбомы». Если обычным посетителям максимум полчаса можно было там провести, то нам она разрешила сидеть до закрытия, да ещё и на следующий день. И ещё по паре альбомов нам просто подарили, когда мы прощались. Были обласканы, что называется, по полной программе.

Мы вернулись в Казань с огромным багажом новой информации. Невероятные фотокниги, потрясающие авторы, публикации уникальные, которых в СССР простому человеку увидеть было невозможно. То есть для нас это было все равно что побывать на Марсе, на Луне…

Ну, понятно, да.

Прорыв был просто потрясающий. Мы сами себя вытаскивали из этого болота стоячего, которое называлось фотолюбительским движением в Советском Союзе. Мы для себя открыли Вильнюс, литовское Фотообщество, вышли на Суткуса, он нас пригласил к себе в Вильнюс, мы туда привозили свою коллекцию. Антанас Суткус мне как-то потом сказал: «Ты знаешь, я когда-то своим ребятам говорил - не теряйте нюх, что называется, не останавливайтесь на достигнутом. Поймите, что когда-нибудь, то ли в Рязани, то ли в Казани поднимется новая фотографическая волна, которая обойдет вас на повороте, и вы потеряете ореол таких вот самых-самых. Видишь, как в воду глядел – появились, если не рязанцы, то казанцы»… Литовцы заметно выделялись на фоне всей советской фотографии, они были как никто близки к западной Европе. У них свободно работы уходили за рубеж на выставки. И наша Ляля Кузнецова не выдержала притяжения «литовской Мекки», рванула, оставив дом, ребенка на присмотр своих родственников, в Вильнюс – пробиваться в большую фотографическую жизнь. И молодец, что это сделала. Если бы она не уехала туда, не думаю, что мы бы сегодня говорили бы о Ляле как о таком крупном явлении. Первая же коллекция, которая ушла с ее работами – цыганами – в Париж, сразу же получила там золотые медали. А мы из Казани, когда пытались посылать свои работы на подобные конкурсы, часто сталкивались с запретами. Я помню, как приходил на наш главпочтамт отправить что-то на конкурс. Работы, естественно, тут же проверялись при тебе, вскрывался пакет. И на меня наезжала сотрудница почты, говорила: как вам не стыдно, что вы пытаетесь переслать на Запад! И работы не уходили никуда. Или нам говорили, что берем, с нас брали деньги, ставили штемпели, а пакет оставался на почте никуда не отправленным. Я раз попал на какую-то выставку в Реусе (испанский город) только потому, что у меня была спортивная тематика. Такие нейтральные темы, как спорт, уходили за рубеж. А Вильнюс в этом плане помог Ляле пробить окно на Запад. Её работы там были встречены на ура, потому что цыгане – такая тема закрытая…

А Ляля в свою очередь помогала нам. Я называл её «наш засланный казачок». Она переснимала альбомы Брессона, Арбус, Роберта Франка - все, что попадалось ей интересного. Пленки привозила в Казань, мы печатали репродукции. Мы увидели, наконец, альбомы западных авторов, как учебники их листали…

Я же часто «подпитывался» в Москве, ходил на выставки, знакомился с людьми, с авторами, открыл для себя Семина, Щеколдина, Соколаева. И не знаю уж, какие мне слова благодарности найти для Славы Запорожченко. Он был фоторедактором от бога. На весь Советский Союз тогда людей по пальцам можно было пересчитать, кто так понимал фотографию и мог это изложить на языке грамотно, литературно, а не просто на таком гастрономическом уровне – «нравится, не нравится».

Он жил и работал в Казани, возглавлял фотосекцию Союза журналистов. Но я-то был еще школьник. А когда «Тасма» появилась, я с ним все-таки успел познакомился. Он к этому времени уже был собкором «Комсомолки» в Кемеровской области, и там для себя открыл Соколаева и других новокузнецких ребят. Потом он перебрался в Москву и очень здорово вписался в тогдашнюю фотографическую жизнь. Просто не было такого человека, кроме него, кто бы мог писать о фотографии, о выставках таким вкусным языком. Видно было, что этот человек понимает фотографию, нестандартно к ней подходит, что он в курсе мировых тенденций и т.д. Он стал фоторедактором всесоюзных выставок. Характер был у него тяжелейший – мог нахамить, нагрубить, мог накричать, послать матом. Но это ему прощали, потому что он все это делал не потому, что был хулиганом, а потому что болел он за фотографию и переживал, если что-то не так… А мне повезло с ним вдвойне, потому что он взял надо мной шефство. Он, видимо, почувствовал во мне голод по фотографическому образованию. Мы с ним договорились, что я ему посылаю контрольки в Москву, а он мне в ответ присылает большие, развернутые рецензии. Понятно, что он меня ругал часто. Не было комплиментов никаких. Но критика была очень конструктивная, для меня это было очень важно. Слава этим владел, от природы был у него такой дар – фотографическое видение, понимание фотографии.

В 1977-ом году он сделал вообще для меня царский подарок – вызвал из Казани через министерство культуры СССР. Меня командировали в Москву под его начало. Мы делали с ним большую международную фотовыставку в Доме дружбы.

Для меня это была потрясающая школа – я впервые окунулся в мир международной фотографии. Видел в журнале «Огонек» кадры знаменитого фоторепортера Дмитрия Бальтерманца – а тут я с ним общаюсь вживую… Читал когда-то учебник по фотографии Сергея Морозова - а в Москве смог с ним пообщаться!. Я для себя открыл живых классиков – Генде-Роте, Зельму, Тарасевича. С тем же Лапиным Александром познакомился тогда. Я был мостиком, связывающим Москву и Казань. Я нашим ребятам рассказывал о том, кого видел, что слышал, что читал... Моя маленькая мастерская в издательстве была битком набита под потолок книгами, журналами о фотографии. То есть фотолаборатория стала таким информационно-методическим центром.

«Тасма» продержалась примерно до 1988-го года. В 1985 или 1986 году мы сделали большую выставку в Москве, в фотоцентре на Гоголевском бульваре. Она оказалась итоговой, последней. Началась перестройка, всевозможные шатания, метания, кто-то куда-то поехал… Собирались реже. В театре считается, что труппа живет 12-13 лет, а потом начинается уже шатание внутри в силу возраста, в силу каких-то там психологических моментов, усталость возникает. Это неизбежно …

…Я в 1995-ом году приехал в Париж по приглашению фотоагентства показать свои работы, и буквально на следующий вечер совершенно случайно меня пригласили на фотовыставку фотографа агентства Magnum. Выставка меня совершенно не впечатлила. Но я там встретился с Пинхасовым. И он мне говорит: «Старик, видишь, кто там стоит? Ну, вон, видишь, мужчина стоит с тростью?» Я говорю: «Не узнаю». «Ну, ты чего? – говорит. - Это Картье-Брессон». Это все равно, что сказать, что там Христос стоит – подойди и поздоровайся. Я говорю: «Слушай, ты меня разыгрываешь?» «Да нет, – говорит, – чего тебя разыгрывать!» Я в ответ умоляюще прошу: «Познакомь меня с ним». «Ты чего, старик, здесь так не принято…»

Ну, в общем, я стоял-стоял и решил: я себе этого не прощу просто, и никто мне не поверит, что я живьем видел Брессона. А он с какой-то женщиной беседовал, опираясь на трость – такую дубовую, мощную. И вокруг него в радиусе трех метров вообще никого не было – магическое пустое поле было. Народ не подходил близко. Я Пинхасову говорю: «А почему они там стоят вдвоем, никто к ним не подходит?». Он отвечает: «Потому что к нему попытался подойти какой-то мексиканский фотограф, чего-то там у него хотел спросить или сфотографировать– Брессон его огрел этой палкой своей». «Ладно, была не была», – и я подошел к нему, на своем английском совершенно жутком языке поздоровался. Ноль внимания. Тем более, он выше меня был на голову. Я начал с женщиной разговаривать:мол, передайте, пожалуйста, этому господину, что я из Казани, что мы, казанцы, считаем, что он наш учитель, и т.д. Используя весь небогатый словарный запас моего английского, я как-то пытался весь свой эмоциональный жар передать. И женщина - а это оказалась его супруга, Мартина Франк - почувствовала мой неподдельный интерес к Анри Картье-Брессону. И все-таки попросила мужа на меня среагировать. Она ему пересказала все, что я наговорил. Он расплылся в улыбке, приобнял меня за плечи. Что-то говорил мне, но я ничего не слышал и не понимал… Затем он подвел меня к группе стоявших там нескольких человек. «Познакомьтесь, господа, – представил меня им, – это фотограф замечательный из России…» Я осмелел и попросил разрешения сделать фото. Брессон разрешил. Так получился портрет живого классика мировой фотографии. Пинхасов потом на меня такими глазами квадратными смотрит и говорит: «Слушай, я впервые вижу, чтобы кого-то так миролюбиво принял старик, да еще подвел к своим коллегам и представил. Это немыслимо. Я два года жил в Париже, но такой чести не удостаивался». Я говорю: «Ну, ты хоть догадался нас сфотографировать?» В ответ услышал: «Нет, конечно, я не могу себе позволить такие бесцеремонные жесты».

Почти 15 лет вы варились в котле под названием «Тасма». Вы снимали, ездили по стране, общались с фотографами из других городов. Что осталось от этого всего? То есть, для чего это было, и что осталось?

Для нас это была возможность выжить, не спиться, не погрязнуть в бытовой, мещанской текучке. Это были годы самые, что называется, застойные. Нам фотография не приносила никаких дивидендов, финансов – одни сплошные расходы. Но нам было интересно общаться друг с другом, заниматься любимым делом, мы верили, что когда-нибудь нашу фотографию увидят и оценят… Мы друг друга поддерживали своей общей верой. И ругались там, и спорили до хрипоты, отстаивали что-то, и понятно, что не все друг у друга нравилось, но когда надо было делать выставку – приходили, сами там что-то клеили, красили, вырезали из картонки паспарту какие-то несчастные. Денег-то не было, чтобы купить рамы, на картон приклеивали фотографии – и получалось выставочная коллекция…

Так что же осталось?

Что осталось? Вот Боря Давыдов умер, но остался небольшой его архив, который сейчас у нас. Потом публикации. Когда начался период перестройки, на Западе стали выходить книги о России. Французы выпускали книгу - из «Тасмы» взяли работы. Приезжал Иван Дыховичный, я помню, к нам, делал фотофильм «Красная серия» с нашими работами. Туда попали из казанских Зотов, Риф, я, если не путаю, Ляля, само собой.

Потом швейцарцы выпускали книгу – куратором был Виктор Мизиано, туда тоже вошли несколько ребят наших из «Тасмы»: Шамир Баширов, кажется, Риф тоже, Ляля… Больше, конечно, раскручена была Ляля, ее цыгане были нарасхват, за ней стояли в очередь, чтобы опубликовать работы.

Я приезжаю в Москву, называю свою фамилию, и люди вспоминают не то чтобы меня лично или мои фотографии, они говорят: «Да-да, вот знаем, была такая «Тасма», наслышаны». И я понимаю, что все-таки мы не зря существовали. Я ребятам говорю – понимаете, вот эти 10 лет – это была ситуация, похожая на многоступенчатую ракету. То есть, мы вывели себя на орбиту, а дальше, естественно, отпадает одна ступень, вторая ступень. Кто-то умер, меньше стало этих ступеней, нас уже не 15. Но мы еще на орбите. Вне этого я вряд ли для себя смог бы открыть этот мир. Я так бы, может, и снимал бы красивые «буржуазные» картинки.

Ещё вопрос: если мы говорим о Казанской фотошколе, то, наверное, было бы логично, чтобы в самой Казани она оставила какой-то след, в виде музея, или какого-то центра, клуба, зала, библиотеки?

Об этом речь идет давно. Пытались создать Дом фотографии, мэрия то выделяла помещение, то забирала назад. Сейчас при музее изобразительных искусств организована фотогалерея Казанского фотоклуба. Есть надежда, что, может быть, там получится сделать что-то вроде музея и Дома фотографии. Там могла бы быть какая-то часть экспозиции, посвященная группе «Тасма». Конечно, там должны быть представлены и авторы XIX века, без которых бы ничего не было потом… Но пока это проект. У нас республика спортивная и нефтяная, все деньги идут на спорт, а вот галерея пока в плачевном состоянии. Фотографические достижения пока мало кого из чиновников волнуют. Но их психология так устроена, что они очень почитают московских гостей. Если будет из Москвы некий запрос - «А не пора ли вам увековечить ваши достижения в области фотографии, известные даже за рубежом?» - может кто-то и откликнется - раз из Москвы спрашивают. Когда мы приходим к ним, это у них вызывает только тоску: «Опять пришли деньги просить».

То есть, понимание того, что Казани есть чем гордиться в области культуры и в частности фотоискусства, пока не овладело умами власть предержащих.

Сейчас пришло новое поколение чиновников, тридцатилетнее, которым вообще слово «Тасма» не знакомо. «Да, мой папа говорил что-то про вас…» Иногда слышу такое в высоких кабинетах.

По моим наблюдениям, чем дальше за Урал, тем больше у властей есть понимание того, что вкладываясь в местную культуру, они поднимают престиж области или края… В Новосибирске с гордостью говорят «Мы - фотографическая столица Сибири», но я уверен, что другие крупные сибирские города готовы оспорить это звание. В Новосибирске даже существует специальное агентство при администрации, которое занимается продвижением региона, его имиджем, в том числе и через развитие региональных культурных проектов, которые интересны и за пределами области, и в Москве, и в Европе, возможно. В Южно-Сахалинске местные власти очень благожелательно относятся к фотографам, их объединениям, выставкам. И они получают от этого свою выгоду – респектабельный имидж, престиж, положительный резонанс в прессе, оживление культурной жизни.

Ну, если бы у Казани, у Татарстана не было таких громких достижений в спорте, может быть, чиновники обратились бы к культуре… А на фоне спортивных побед мы им кажемся мелкими, видимо, с нашим фотонаследием.

Ну конечно, нам всем приятно читать, что «Рубин» обыграл «Барселону», но уже завтра газеты с этой новостью отправляются в мусор. А культурное наследие республики – гораздо более прочный фундамент…

К сожалению это все взаимосвязано. Мы забываем про свои корни. Чем больше будет публикаций в Москве о казанской фотографии, тем больше надежды, что местных чиновников это зацепит, заставит вспомнить о патриотизме, о национальном культурном достоянии…

 

Необходимое послесловие от Фарита Губаева:

Сегодня, спустя сорок лет со дня основания ТАСМы, хотелось бы провести своеобразную перекличку. Нет сегодня с нами основателя группы Владимира Богданова, он умер лет десять назад. Нет с нами Бори Давыдова, Владимира Разумейченко, Вадима Никифорова. Давно живет в Москве Альберт Богоутдинов, профессиональный фотограф. Саша Грек тоже живет в Москве, изредка наведывается в Казань для застольных бесед. Риф Якупов работает в Казани театральным фотографом, недавно провел большую персональную выставку, показал татар, живущих в разных уголках России и дальнего зарубежья. Черно-белые фотографии для этой выставки были им сделаны в течение последних сорока лет. Все так же востребована Ляля Кузнецова - в прошлом году открыла свою персональную выставку, которая до сих пор проходит в разных городах России. Валера Михайлов - фотолюбитель до сих пор, работает на заводе и активно участвует во всех коллективных выставках казанского фотоклуба. Зуфар Баширов давно отошел от фотоклубных дел, долгое время работал фотографом в книжном издательстве. Владимир Зотов такой же неугомонный фоторепортер, большой поклонник черно-белой фотографии, обладатель уникального фотоархива. Не теряет надежды передать его в надежные руки. Юрий Филимонов, несмотря на свои 70 лет с хвостиком, каждый год совершает на велосипеде турпробеги в две тысячи километров по дорогам России, каждый раз привозит из этих поездок роскошные фотоистории. Эдвард Хакимов, доктор наук, профессор, автор многих научных трудов, преподает в нашем педуниверситете и активно участвует в фотожизни города. Группы «Тасма» вроде как и нет, но есть ее живые участники, есть легенда о ней. Есть постоянный интерес к фотографии 1970-х годов со стороны сегодняшних молодых фотографов. И это вселяет надежду на то, что история «Тасмы» еще не закончилась.

 

 

Мы попросили нескольких экспертов в области фотоискусства поделиться мнениями о том, чем была и чем сейчас является "казанская школа фотографии".

Александр Лапин, фотограф, исследователь фотографии, педагог, автор книги "Фотография как...":

Значение казанской фотографической школы, так же как и новокузнецкой, и литовской школы фотографии, трудно переоценить. Была в Казани такая легендарная личность - Александр Грек. Он был большим поклонником Картье-Брессона, ни фотографий, ни книг которого тогда в СССР было найти нельзя. А он как-то доставал альбомы, знакомил с ними людей, и он всех этим заразил. Казанские фотографы - снимали свой народ, татарские праздники, быт, ездили по деревням. Этим они близки с литовской школой, которая в свое время заявила о себе на весь мир. В Казани было много замечательных имен, которые стали известными по всей России: и Ляля Кузнецова, и Фарит Губаев, и Владимир Зотов, и Рифат Якупов... и я далеко не всех назвал. Конечно, все они работали по-разному, кто-то снимал обнаженную натуру, Ляля снимала цыганскую тему, но общим направлением была - документальная фотография, правда. В те годы среди фотолюбителей были популярны т. наз. "фотосалоны", где спросом пользовалась красивая фотография-пустышка, эффектно сделанная, иногда с применением трансформаций изображения - изогелии, соляризации, но лишенная социальных, документальных задач. Многие фотолюбители занимались этим десятки лет, не зная других путей. И когда на этом фоне возникали такие школы как казанская, новокузнецкая, конечно, это было великим событием, которое как-то развернуло российскую фотографию в новое русло.

Работы казанской фотошколы повлияли некоторым образом и на профессиональную советскую фотографию. «Ты что, актеров нанял? Это же невозможно снять вживую!» - говорили «профи» казанским фотографам, непринужденно снимавшим в гуще повседневной жизни. Официальная фотография тех лет выглядела на их фоне скованной и фальшивой.

 

Юрий Рыбчинский, фотожурналист, основатель Музея фотографических коллекций:

Фарит Губаев - прежде всего отличный парень и хороший друг, раньше мы часто встречались. Это человек с острым фотографическим взглядом. В его кадрах я бы отметил большую напористость, энергетику, которая позволяет ему снимать нестандартные вещи в обычных житейских ситуациях. Он не репортер горячих точек, он снимает жизнь и быт своей републики. Казанская фотошкола, яркая, своеобразная, в советское время, можно сказать, торила путь для всей нашей независимой, андеграундной фотографии. Таких школ было несколько, но - не много: Прибалтика, Йошкар-Ола, Казань. Прибалтика была таким островом свободы фотографическим. Там не только снимали в стол, как мы, но и публиковали что-то. А в Москве, Питере, Казани, в провинции в других местах ребята снимали без надежды на публикацию. Я в самом начале 90-х стал собирать фотографическую коллекцию, в которой казанская фотография стала одним из ключевых разделов. Сейчас эту коллекцию я передал в Московский Дом Фотографии. Работ Фарита в этой коллекции - более двадцати.

Казанская фотошкола - это реалистическая, традиционная фотография, но будучи традиционной, эта фотография была оригинальной по-настоящему. Эти люди говорили своим неповторимым голосом о мире, в котором они жили.

 

Евгений Березнер, куратор фотографичских выставок, руководитель"Проекта в поддержку фотографии в России" фонда "Айрис" и рабочей группы Международного портфолио ревю в Москве,

Ирина Чмырева, кандидат искусствоведения, куратор  "Проекта в поддержку фотографии в России" фонда "Айрис", член рабочей группы Международного портфолио ревю в Москве:

Ирина Чмырева: Если говорить о 80-х, какое тогда впечатление производили работы Фарита Губаева?

Евгений Березнер: Могу сказать одну вещь. На самом деле, это мои нынешние впечатления. Глядя на его работы, это очевидно: ясность, чистота, утро, жизнь; радость, даже в самых драматических моментах; грудь, полная воздуха; вся жизнь впереди, всему радуешься и удивляешься, добрая гармония с миром. В своем поколении Фарит был (это уже из области воспоминаний) самым легким, не в смысле легковесности, но был самым солнечным: человек, проснувшийся утром с ощущением ребенка, легко встал и с открытыми глазами пошел в мир.

Ирина Чмырева: Для меня работы Губаева с Соловков были откровением. Сейчас, когда отсматриваешь материалы прошлых десятилетий, приходит осознание «сквозных», ключевых тем разных периодов. Так Соловки в середине – второй половине 80-х стали «темой», их открыли заново (а для зарубежной публики – впервые), и фотографы увидели Соловки сквозь призму нового знания обо всех репрессиях, убийствах, о поруганном монастыре; это шокировало самих художников, и передавалось через фотографии зрителю. У Губаева – другое, у него Соловки – место, где люди живут, не умертвленное прошлое, но прозрачность воздуха, та призрачная туманность утра, из которой возникают фигуры местных жителей, дышат старые стены… воздух, его субстанциональность, для всех фотографий Губаева очень важен, у него воздух – не изобразительность (он отнюдь не формалист-импрессионист, работающий над плоскостью изображения), но атмосфера, в которую через фигуры первого плана, через все эти плавкие линии зритель затягивается, «идет глазом гулять» в широкие губаевские пейзажи, перебирает изгибы тел, словно деревьев, скользит по лицам… Губаев очень мелодический, но не той рациональной «композиционной работой» (как бывает), а напротив, очень естественно, плавно, как дышится. Вообще дыхание – ключевое слово для описания его фотографий. Дыхание – процесс временнОй, но очень личный, а в культурном контексте - и очень человеческий (как легкое дыхание у Бунина – образ юности), дыхание как присутствие, как авторская подпись – эдакая кажущаяся простота вдоха-выдоха, движения вперед и обмирания, остановки внутри кадра…

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение