--

Этапы отмирания страхов

Александр Гордон - о том, что возбуждает современного режиссера в жизни, смерти и российской политической ситуации

В русском кино Александр Гордон – один из немногих, про кого более чем уместно сказать: «персонаж». Его передачу «Закрытый показ» на Первом называют и «уникальной возможностью посмотреть и обсудить», и «кладбищем российских фильмов». Главный копатель тут, конечно, ведущий, одним невозмутимым, но беспощадным замечанием превращающий любой фильм-призер в чепуху. Но Гордон и сам режиссер: его второй фильм, «Огни притона», был с недоумением встречен летом на «Кинотавре», а 3 ноября выходит в российский прокат. Результат непредсказуем: Гордон намеренно выламывается из нынешнего киноконтекста, обращается к прошлому, бежит от злободневности в Одессу 1958 года, в вымышленный мир литературных героев - и сам же припечатывает себя репликой героя-резонера: «Надоели персонажи»

Василий Корецкий
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

31 октября 2011
размер текста: aaa

- Действительность ужасна, и я приветствую любые попытки уйти от нее, - резюмирует Гордон наше обсуждение «Огней притона».

Мне самому фильм как-то не очень. Эта, что называется «зрительская», картина о нелегкой бабьей доле содержательницы микроскопического одесского борделя (ее играет Оксана Фандера) неуловимо напоминает последние работы Станислава Говорухина. «Огни» вызывающе несовременны, антимодны и диковато скроены. По мне, они и не кино вовсе, а киноспектакль из одесской жизни.

Если бы речь шла о великом режиссере в стадии распада, все это не нуждалось бы в объяснениях. Но Гордон - относительно молодой и явно трезвомыслящий человек, прекрасно знакомый с актуальностью: он ведет «Закрытый показ», на котором фракции российских критиков в пух и прах разносят новый русский кинематограф и друг друга заодно. Зачем ему все это -1950-е, старопрежняя литетатуроцентричность, немодный натурализм? Кому вообще нужны эти выдуманные конструкции, когда вокруг — злая и живая современность?

- Современность мне не очень интересна, потому что предсказуема, - говорит он. - Я все это уже видел, в Америке. Мне это не нравилось, и я сбежал сюда. А теперь то же самое происходит и здесь, только бежать уже некуда. Что я имею в виду? Расслоение, причем не только финансовое, но и культурное, и временное. Москва живет как нормальный азиатский мегаполис XXI века, а если отъехать в деревню, столкнешься с хозяйством, укладом и социальными отношениями XVII века.

Сам-то я нахожусь в пространстве уже давно потерянной традиции и культуры – условно назовем это советским романтическим кино 60-х – 80-х. Молодость моя пришлась на конец Советского Союза, и до сих пор – мне в этом не стыдно признаться – я это время вспоминаю с определенной ностальгией и уверенностью, ворчливой стариковской уверенностью, что тогда было лучше. Если бы меня оставили в покое в тех моих 80-х, я, как любой ретроград, был бы очень рад этому обстоятельству. Но это, к сожалению, невозможно.

 

Но то, что происходит сейчас, разве не похоже на 1980-е?

Совсем не похоже. Сейчас никакой надежды нет. Тогда хотя бы искра была.

Ну вот у аудитории «Эха Москвы» - у нее есть надежда.

На что - дальнейшую либерализацию нашей экономики или на приход к власти Лимонова? Сейчас радиостанция «Эхо Москвы», да и другие либеральные издания у нас еще более предсказуемы, чем кремлевские. Это вот как раз газета «Правда» 1978 года. Они открывают рот - и ты уже знаешь, что они скажут; обычная диссидентская вонь, которая всегда была, всегда. Только в последние годы люди научились еще и дивиденды себе зарабатывать на этом: если не кормит одна кормушка, значит, можно покричать на нее и получить деньги из другой.

Эти люди представляют себе свободу не как личную ответственность за то, что происходит, а как такой разрешенный стиль поведения. Они хотят жить в обществе, которое позволит им вести себя так, как им хочется. А мне представляется, что свобода – это совсем про другое. Ты свободен не когда ты делаешь, что хочешь, а когда ты не делаешь, чего не хочешь. И я не вижу никаких причин, никакого государства и никакой силы, которая по-настоящему свободного человека может этой свободы лишить. Его можно лишить свободы физически, можно посадить в тюрьму, отправить в лагерь и т.д. Но мы знаем колоссальное количество примеров, когда люди оказывались в этих совершенно нечеловеческих условиях, и это делало их еще более чистыми и глубокими людьми, чем другие.

Ну хорошо, а возможно ли внесистемное противостояние всем тем процессам, которые вам так не нравятся?

Да. Я думаю, следующая революция у нас будет маргинальной: подсистема восстанет на систему. И неважно, кто эти маргиналы будут – футбольные фанаты или наши–ваши, потому что это единственная возможность тот протест, который копится и зреет все-таки в нашем обществе, выразить именно революционно. Не эволюционно, а революционно. Вопрос в том, набрал ли паровой котел достаточно давления, чтобы рвануло.

Вот третьего дня я шел вечером от библиотеки Ленина до Сретенки и наблюдал, как перекрыли движение, пропускали кортеж. Так вот, от Тверской и до Лубянки все, кто стоял в этой автомобильной очереди, все нажали на клаксоны! Весь этот участок Москвы ревел возмущенными голосами автомобилей. Еще год назад такого представить себе было невозможно.

Я видел выражение лиц гаишников, которые там стояли, и понял, что многое изменилось. Они действительно боялись того, что вот сейчас все нажмут на газ, а не на клаксон, и поедут, несмотря на запреты. Это было в воздухе, это ощущалось по тому, как они передвигались, как они переговаривались по рации, как один бежал на помощь другому, загораживая движение, - у них была легкая паника. И когда кортеж проехал и гудки смолкли, я подумал, что неблагополучие и внутреннее, и внешнее настолько очевидно, что чем дальше мы это скрываем, тем выше вероятность того, что рванет. И это, мне так кажется, опять будет бессмысленно и беспощадно.

Мне кажется, самое время вернуться к кино.

С удовольствием.

Интересно, что вы чувствуете, когда снимаете кино, зная, что потом с ним произойдет, - в прокате, в прессе. Вы же ведете «Закрытый показ» и видите, кто те люди, которые смотрят русское кино, кто те люди, которые о нем пишут. В большинстве своем мы — недоброжелатели.

Так от аудитории я ничего не жду. Настолько, что любой взгляд в мою сторону - уже подарок для меня. Ведь одно дело, когда тебя судит профессиональное жюри, которое относится к тебе как к совокупности черт, которые ты успел проявить в этой жизни. А другое - когда зритель пришел, остался, досмотрел, да еще и поаплодировал; это дорого строит, правда.

Ну, а прокат – посмотрим. У нас же просто нету пространства в прокате для такого рода фильмов. Не потому, что он какой-то сложный для восприятия или чужой нашему зрителю, а потому, что он рассчитан на аудиторию, которой 25+, а не 15+. А аудитория 15+ составляет 90 с лишним процентов нашей аудитории. Конечно, им этот фильм не нужен, он для них отстойный. Поэтому пусть будет ограниченный прокат, пусть в кинотеатры попробуют прийти те люди, которые обычно в кино не ходят – это уже результат.

То есть прокатная судьба вас все-таки волнует.

Волнует, конечно. Ну как же, если ты делаешь кино, то ты хочешь, чтобы его увидели.

Просто есть ряд российских режиссеров, которые публично говорят, что им, в общем-то, не очень интересно, кто будет смотреть их фильмы.

Ну, я знаю этих людей и отвечаю им взаимностью. То есть, если им неинтересно, смотрю я их кино или нет, то мне уже заведомо неинтересно смотреть их кино. Если это не сделано не для меня, в том числе, то на хрена мне париться? Поэтому я смотрю эти фильмы вынужденно-профессионально, только для того, чтобы обсудить их на «Закрытом показе».

А у вас есть какие-то ориентиры в кино? Как режиссер вы пример с кого-то берете? Все ведь берут.

Слушайте, я не понимаю задачи сделать фильм похожим на какой-то другой фильм. Мне кажется, что если ты тратишь два с лишним года своей жизни, то это для того, чтобы сделать фильм непохожим на все остальные фильмы, сделать небывальщину, что ли. В этом смысле у меня претензий к «Огням притона» нет, потому что он не похож на современное кино, ни на что, из того, что я видел, и мне это нравится. И именно поэтому я так не люблю свой следующий фильм, который уже закончен («Метель» по рассказу Толстого. – «РР».) - потому что он находится в контексте и в традиции современного российского кинематографа. Не французского, не румынского, не грузинского, а именно российского – поверхностного, эффектного и туповатого. Такое storytelling.

Мне кажется, что storyttelling, или, верней, его отсутствие – это как раз проблема русского кино.

Смотря что называть сюжетом и историей. Кто-то из критиков заметил, что наша с американцами традиция – это традиция анекдота: американское и русское кино рассказывает анекдот, а европейское кино оперирует архетипами. Если Иванов ударил Петрова по голове, а Петров взял и умер, то это наш сюжет и американский. А европейцам важно знать, кто Петров Иванову – внебрачный сын, внучатый племянник, есть ли у него женщина, которая когда-то видела этого Петрова, и т.д. Так вот, все-таки я принадлежу к традиции анекдотов –все равно есть герой, некие перипетии, путь этого героя и исследование этого пути в финале.

Тогда почему бы вам было не привести фильм в большее соответствие с голливудской формой? В голливудском кино те герои, которые сели в поезд сюжета вместе с протагонистом, сошли вместе с ним на конечной станции или на двух ключевых остановках. А у вас они просто выпрыгивают из окон на ходу, когда им вздумается. Это раздражает.

Конечно, если брать за эталон классические образцы сценариев, то «Огни притона» выпирают во все стороны – и экспозиция затянута, и кульминации как таковой нет, она размазана там на две части фильма. И постскриптум довольно чудовищный в этом контексте. Но это все сознательно сделано. Потому что, в конце концов, мы говорим о героине, о Любе, а ее жизнь – тоже, в общем, довольно скукоженная штука.

А как вам российские актеры? В фильме очень заметно, что со школой происходит что-то катастрофическое: все, кто старше 50, играют как живут, а все, кто младше, просто стараются играть.

Ну, Оксана (Фандера. — «РР».), по-моему...

Она единственная из молодых, кто держится.

Оксана великолепно это все сделала. Да и Катя Шпице вполне органична в той характерности, в которой я просил ее работать. А вообще, конечно… И это все при том, что с актерами сегодня очень трудно разговаривать даже на профессиональном языке, почти невозможно. Я имею в виду молодых. Они не понимают, что такое обстоятельства, что такое партнер, они не держат задачу. Я уж не говорю про то, что они характерность не могут взять, не закрепляют – приходится репетировать десятки раз.

Я же учился в театральном училище им. Щукина, я знаю, кто нам преподавал, и я знаю, кто сегодня преподает в театральном училище им. Щукина. Мы не можем избежать деградации в одном отдельно взятом направлении – обучении студентов или в искусстве. Это неизбежно, если деградирует само общество. Школа пропала, традиция пропала. У нас, к сожалению, качество работы с актером на площадке сегодня не позволяет ему даже набрать опыта, необходимого для того, чтобы он следующий фильм сыграл лучше, чем предыдущий. Во-первых, потому, что у нас очень низкие бюджеты, и такая форма работы с актерами как репетиция вообще не применяется. В лучшем случае берут дублем, когда снимают на видео, в худшем – что есть, то есть, потом склеим. Конечно, человек опытный, если у него есть опыт и театральный и киношный, в этот кратчайший срок, когда тебе нужно не просто роль понять, а еще и текст выучить, и чего-то там с партнером по мизансценам разойтись, он эту работу сможет проделать самостоятельно. А выпускник театрального института в 90% случаев не может. Он не обучен.

Они сами-то это понимают?

Понимают, но уже слишком поздно. Я говорю сейчас не про тех актеров, которые у меня в картине снимались. Но для того, чтобы снялись эти, нужно было провести пробы десятков других. И уже на пробах становится понятно, что просто взять элементарную задачу или поверить в предлагаемые обстоятельства – для молодого актера сегодня это колоссальная проблема!

Нашу систему образования киношного, как и театрального, давно пора менять. Она осталась советской: ребенок после школы идет получать высшее образование в театральный институт - а это чушь собачья. Потому что статистика показывает, что большая часть из них актерами так и не становится, а образованием это назвать нельзя. Получается, что это четыре потерянных года, сломанный характер, непомерно раздутые амбиции - и в результате печальная судьба.

Я бы предложил западную схему. Хочешь быть гуманитарием - иди на гуманитарный, хочешь точные науки изучать - иди на точные, и бери параллельно там же актерские курсы. Ты получишь два диплома, с одним ты сможешь жить, а на другой - надеяться. Но у нас же по-прежнему это профессиональное образование, что чушь. Потому что научить талантливого человека актерской профессии можно за полгода. А что они делают все остальное время в этом институте, я знаю. Это пропущенные лекции - потому что «мастерство важнее», и пьянки, потому что «молодость уходит». И все. Если прежде структура общества все-таки держала какую-то дисциплину, то сейчас вот я преподаю студентам и не могу добиться просто посещаемости. Они платят и поэтому считают себя вправе учиться так, как хотят.

Все это очень печально. Нет ощущения, что вы обогреваете космос?

Ну, что делать… Вот сейчас я буду снимать еще одно кино по сценарию того же автора (Гарри Гордона, отца Александра Гордона. – «РР».), оно будет называться «Базар-вокзал», и это будет житие одного человека. У героя был реальный прототип – одесский художник Валентин Хрущ, который умер шесть лет назад в городе Кимры, еще детский приятель Гарри Борисовича. И на этом материале я хочу исследовать очень волнующую меня сегодня тему –умирания, неизбежного ухода.

Почему-то традиционно в нашем культурном пространстве очень много внимания уделяется детству, отрочеству, юности, колоссальное количество внимания уделяется кризису среднего возраста. Но авторов, которые брались за тему ухода - а это долгий период, он может составлять половину жизни – по пальцам пересчитать можно. И мне очень интересно разглядеть вот эти этапы отмирания страхов, появление и отмирание каких-то надежд, это омертвение, которое противоречит жизнелюбию моего персонажа.

Вы считаете это омертвением, а не освобождением?

А тут нет противоречия. Когда у тебя исчезают какие-то функции, которые до этого тебя держали в мире и делали тебя таким, какой ты есть, создавали твою личность, - когда они становятся невозможными (ты не можешь бегать, прыгать, как раньше, не можешь так забавлять женщин, как забавлял прежде, столько выпить уже не можешь), вот это физическое омертвение может привести к некому углублению и освобождению. А может и не привести.

Я не говорю, что хочу изучить сам момент смерти. Я хочу изучить процесс умирания, ухода. У отца есть стихотворение - последнее, кстати, им написанное стихотворение, потому что он стихов больше не пишет, – что-то «предстоит еще весна, и в любое время года предстоит еще свобода, радость, мука, новизна неизбежного исхода». То есть когда ты знаешь, что исход неизбежен, возможны всякие эмоции – от паники перед этой бездной до ее восторженного приятия. И когда человек располагается между такими крайностями, вот в этот момент физического дряхления и неизбежных болезней очень интересно посмотреть, что с ним происходит внутри.

Ведь привыкнуть к мысли о смерти невозможно. Но можно поменять к ней отношение. Есть несколько схем, которыми пользуется человечество, большая часть из них – религиозные или философские. Но я сам не религиозный человек, и те ответы, которые есть в культуре религии, в истории религии, меня они никак не утешают и ничего мне не дают. Мне нужно ткнуться самому, попробовать, нужно в рану персты вложить, чтобы чего-то понять. Вот я знаю биографию персонажа и могу отследить ее от и до, я знаю, как он жил и как умер. Но своей-то биографии я пока не знаю! И мне кажется, что если я пойму что-то в нем, то и мне будет умирать легче.

То есть я ищу для себя утешение в том, чем занимаюсь, и надеюсь, что результат этих занятий может принести утешение кому-то еще. Я, по сути дела, исповедуюсь - очень аккуратно и, может быть, искусственно - перед своей аудиторией, что должно вызывать у них эффект утешения. Человеку ведь очень важно в любом возрасте знать, что он не один такой, что похожее происходит с кем-то другим. И, собственно, задача-то моя в этом смысле не меняется - и в этом фильме, и в следующем, и в том, о котором мы до этого говорили.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Коваленко Юрий 2 ноября 2011
Спасибо, Александр и Василий - диалог хорош. Обоим - продолжать!) Александру - ваш синематограф не напрасен, сужу по "Пастуху..". Да, возможно он требует "поверить в предлагаемые обстоятельства" и для зрителя тоже, если ожидаешь эффекта присутствия. Но даже без этого, фильм возвращается к тебе в той самой флуктуирующей мысли о суперпозиции реализаций)
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение