--

Как Гоголь сделал Скрипку

Почему украинцами не рождаются, а становятся и отчего во Франции хочется борща с пампушками

Олег Скрипка фактически стал прародителем всей украиноязычной поп-музыки. Именно он первым показал, что украинский язык годится не только для «Ти ж мене підманула», но и для современных хитов. Песня «Весна» до сих пор звучит на радиостанциях России и Украины, и звучит современно, несмотря на то что написана двадцать лет назад. В этом году группа «Воплi Вiдоплясова», соединившая фольклор и модерн, отмечает свое 25-летие.

Наталья Зайцева
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

17 апреля 2012, №15 (244)
размер текста: aaa

Концерт группы «Воплi Вiдоплясова» в Москве начинается спокойно, будто саундчек. Музыканты стоят возле микрофонов в ярких клешах, как какой-нибудь советский ВИА. Это спокойствие — перед бурей. Спустя три-четыре песни начинается их фирменный «укропанк». Олег Скрипка извивается ужом, изображая индийские танцы в песне «Разговор с Махатмой». Временами он похож на гоголевского беса, не хватает только хвоста. На лампасах его белых спортивок зажигаются фонарики. На сцене появляются девушки в народных костюмах, трубачи и скрипачи из Le Grand Orchestra. Зал стоит на ушах.
 

Свой среди чужих

Еще в 1989 году на фестивале в Москве «Воплi Вiдоплясова» заметили французские продюсеры, и уже через год у «ВВ» были туры по Франции. Вскоре Олег Скрипка поселился в Париже, выучил язык, женился на француженке. Он играл в парижском цирке Филиппа де Куфле, ездил с ним по миру, давал концерты — в общем, влился в парижскую богемную среду.

Когда в 1996 году он приехал из Парижа в Москву снимать клип на песню «Весна», то моментально стал самым модным персонажем постсоветского рока. Он пел по-укра­ински, использовал фольклорные мотивы, но западноевропейский лоск был заметен во всем — в музыке, одежде, клипе.

— Я кучу шмоток этих французских привез и там, на «Мосфильме», их все надел, накрасил ногти, и началось, — вспоминает Скрипка. — Мы приехали и сразу стали ультрамодны на Украине. Будучи альтернативным коллективом, играли и этно, и панк, и хард-рок — мы вдруг стали мейнстримом. И держим эту марку уже давно, не скатываясь в эстраду, в поп-культуру.

Сейчас Олег Скрипка живет в Киеве, хотя сохраняет вид на жительство во Франции. За пять лет Париж не стал ему родным.

— Есть такой феномен: свой среди чужих, чужой среди своих, — объясняет Олег. — Когда ты уезжаешь, ты там все равно эмигрант. Когда ты возвращаешься, ты здесь все равно уже чужой. Начинаешь болтаться между двумя мирами — и там не можешь привыкнуть, и здесь уже не свой. Когда ты там — ностальгируешь: хочешь есть борщи, начинаешь слушать наши песни, искать соотечественников, с ними общаться. По кухне даже заметно — когда я жил в Париже, я там ел котлетки, а когда сюда вернулся, перешел на европейскую кухню: легкие салаты, сыры, вина…

— В 1996 году у нас же не было еще всех этих европейских продуктов.

— Я дома это все делал. Листья салата покупал, делал майонезы домашние. Мясо жарил а-ля стейк, на базаре покупал вырезку, знал, какую часть купить, какую телятину брать: чем она краснее, тем лучше. И жарил ее по-французски. Брал наши спагетти, но варил их альденте, по-итальянски. Покупал французские сыры, их можно было всегда покупать. А сейчас у нас уже есть линия украинских сыров, они не хуже: французы приехали и основали фермы на Украине, делают настоящие французские и швейцарские сыры по нашим ценам — грюйер там, рокфор. Отличные сыры.

В этом весь Скрипка — он скучает по тем краям, которые далеко. Ностальгия вообще питательна для музыкантов: музыка хорошо ее отражает. Интересно, что Олег фактически не родился, а стал украинцем: родился он в Таджикистане, школьные годы провел в Мурманской области. Во время интервью мы вдруг выяснили, что мы земляки: оба жили в заполярном Кировске, и нас обоих вывозили летом на юг. Контраст холодных белых ночей и теплых черных в детстве производил ошеломляющий эффект. Скрипка говорит: «Как в джунгли попадаешь, как в “Аватар”».

— Я, наверное, еще ребенком это впитал и захотел передать, — рассказывает он. — Я помню, меня привезли из Мурманской области на Полтавщину. Мне дали задание в школе прочитать Гоголя. И вот я на Полтавщине сижу и читаю «Страшную месть». Это самое страшное произведение у Гоголя — не «Вий», а именно «Страшная месть». И я помню, вот такого размера комната у меня — светлица. Образа висят под рушниками, лава. Сижу я на этой лаве, она красная такая, покрашена, читаю, и у меня волосы дыбом встают. Двенадцать лет мне было. Поздно, все спят. Я вышел во двор по нужде. Лето, месяц, цикады, воздух от них как будто вибрирует — такой теп­лый, ощутимый. Звезды очень близкие. И я так почувствовал эту ночь! А я читал у того же Гоголя, что русалки и черти в такую ночь начинают завлекать путника: разными голосами петь — детскими, женскими. И вот я стою, и тут в соседних кустах вдруг заплакал ребенок. И я понимаю, что это меня черти манят, завлекают. Там действительно есть какая-то мистика. Гоголь очень классно писал. Кто знает Полтавщину, вот эту ночь, тот понимает.

Человек, родившийся в русско-украинской семье в городе Ленинабаде, все детство выво­зимый на лето из Кировска под Полтаву и окончивший институт в советском Киеве, вопрос «откуда ты?» воспринимает болезненно. Но только до поры до времени — пока не придумает ответ. Франция помогла Олегу Скрипке определиться с национальными корнями и вообще повлияла на его самоидентификацию.

— Когда я уехал из Киева в Париж, я себя идентифицировал как космополита, человека планеты, — рассказывает Олег. — Во Франции изучил язык, приблизился к их культуре. И произошла трансформация понятий. Я понял, что человек не может быть перекати-поле. Ты должен определить для себя, кто ты такой. Потому что без корней растение редко может существовать полноценно. Я для себя решил: да, мой город — это Киев, я украинец. Самое главное в жизни — это определиться. Определился — и все стало понятно: я работаю так-то, живу так-то. Это во Франции у меня мозги стали на место. Потому что европейцы более прагматичны. У них личностные вещи находятся глубоко в культуре. Они и как личности более развиты, потому что у них личность социальна. Ты с ними общаешься и понимаешь, что ты должен знать, кто ты, откуда ты. При этом человек сам создатель своей судьбы — так они воспитывают своих детей. А мы задаем себе постоянно эти экзистенциальные вопросы, и нам тяжело: мы такие философы по жизни. А надо просто на ка­кие-то вопросы раз и навсегда дать себе ответ и успокоиться.

— Но это действительно тяжело, — соглашаюсь я. — Спроси у любого русского человека, какой он национальности, — у него сразу куча ответов.

— Взрывается голова, да! Бэ, мэ… А потом, когда тебе надо быстро реагировать на какие-то вещи, ты не можешь, ты просто превращаешься в кисель, в какую-то медузу, выброшенную на берег.

— То же самое с религией, то же самое с родиной. Вы, например, в Ленинабаде родились, а родным городом все равно считаете Киев.

— Я определился — и все, мне теперь просто жить. Эти вопросы закрыты.
 

Украинское хуторянство

Закончив исполнять песню «Бiлi плями» («Белые пятна») — про космос, — Скрипка выключает свои смешные фонарики на лампасах и говорит:

— Вимикаємо вогники. Це не космос, це реальне життя!

Я радуюсь, что понимаю шутку. Украинского я не знаю, и половина слов в его песнях мне непонятна (что не мешает знать некоторые из них наизусть). На концерте Олег не произносит ни слова по-русски. В зале машут желто-синими флагами. Вероятно, для многих московских украинцев концерт «ВВ» — повод для ностальгии.

— Мои друзья из Киева говорят, что там, конечно, уютно и хорошо, но абсолютное болото по сравнению с Москвой, — говорю я. — Вы чувствуете этот контраст? Он вас не огорчает?

— Во-первых, я все равно украинец, поэтому киевский менталитет мне больше подходит. Для меня Москва и Париж — это высокий темпоритм. Я провинциал, я селянин. Я могу безболезненно находиться в таких городах, как Москва, до недели, а потом мне уже очень болезненно. Кстати, Питер так же отличается от Москвы. Питер и Киев очень похожи. Питер — такое же болото. Культурное болото, где ничего не происходит, все интеллектуалы говорят на кухне о высоких материях. Да, в Киеве очень мало чего происходит. Даже если взять Львов, там в сто раз больше всего происходит, город пульсирует. Но дело в том, что я в Киеве первый парень на селе! Это выгодная позиция. А может быть, хоть я и говорю о том, что я украинец и провинциал, я все-таки более импульсивен, чем украинцы. Почему Украина всегда проигрывает России в культурной, в политической конкуренции? Потому что россияне более импульсивны и энергичны.

— Да? Мне казалось, наоборот. Известен же архетип украинской жены — очень энергичной.

— Я говорю не о той энергии. Я говорю об энергии занятия жизненного пространства, о конкурентной энергии. Украинцы конкурентно слабые, они не бьются за место под солнцем. И поэтому их место занимают другие.

— Украинцы более домашние?

— Да, да. Это называется хуторянство. Они более… такие как бы селяне.
 

Фольклор

Олег Скрипка пытается встряхнуть киевское «болото»: он постоянно старается устраивать там культурные мероприятия, оживлять тусовку музыкантов, художников, актеров. Говорит, что «подглядел» это у французов.

— Они же отличные коммуникаторы, французы. Поэтому у них бьет ключом культурная жизнь. Это опять же мой французский опыт: я знаю, как быстро построить какой-то фестиваль, или какую-то вечеринку, или просто собраться вместе, о чем-то там поговорить творчески.

Уже восемь лет Скрипка проводит на Украине этнофестиваль «Країна мрiй» — «Страна грез». А недавно придумал зимний оупен-эйр — фестиваль с рождественскими обрядами.

— Зимние оупен-эйры — это большая редкость. А у меня он успешный, там много людей, за два дня три тысячи человек. Для зимы, когда мороз 15 градусов, это успешное мероприятие. Сейчас хочу сделать мероприятие на Пасху. У нас, по-моему, 25 областей, и у каждой есть своя традиция, как расписывать яйца. Мы изготовили огромные яйца, два на три метра, и разослали по областным центрам. Они должны их расписать в соответствии со своей традицией.

— Это то, что невозможно представить в России, — замечаю я. — В России большая часть того, что называется этно и фолк, — это всегда немножко пошловатая история.

— Дело в том, что с фолком в СССР произошла трансформация. Тот фольклор, который был тогда, — это такой соцреалистический постмодерн. Он взял за основу настоящий фольклор и трансформировал его в эрзац, который был нужен для пропаганды. На Украине еще можно что-то спасти. Украина — аграрная страна, и оригинальный фольклор в регионах сохранился. На Западной Украине, в горах — там традиция жива. Поэтому сейчас Запад питает украинский этноджаз и этнорок. В Киеве мы используем эту музыку. Я в детстве приезжал в село в Полтавской области и слышал, как люди поют. И я еще тогда понял, что это ничего общего не имеет с тем фольклором, кото­рый мы по телевизору слышим, — хорами какими-то в стиле Северной Кореи. В России, может быть, это сохранилось хуже, и за фольклор принимают что-то другое. Но у нас тоже есть эти процессы. Когда я делаю фестивали, ко мне куча артистов лезет, которые делают этот эрзац-фольклор. Но я считаю, что обладаю вкусом, и делаю селекцию: самородки сюда, камни туда. На Украине куча есть фестивалей, которые эту «шароварщину» берут. Это у нас так называется — все эти «казачки» в синтетических шароварах, с усами и золотыми зубами. Все это есть, но расползается по другим фестивалям, окологосударственным.
 

Авангардизм

«Воплi Вiдоплясова» всегда опережали время. Их визитная карточка — песня «Танцi», написанная в 1987 году, и сегодня звучит как авангард: речитатив без музыки резко сменяется барабанными всплесками. Незадолго до отъезда во Францию «Танцi» принесли «ВВ» подпольную славу в СССР. Их ремейк, который сделал в этом году Noize MC, звучит менее современно, чем оригинал.

— На самом деле мы тогда и для французов были слишком авангардны, — рассказывает Олег Скрипка. — Мы приехали в начале 90-х в клешах, во всех этих рубашечках 70-х годов. Французы на нас посмотрели, потом подо­шли и говорят: блин, вы офигенно играете, но вы так старомодно одеваетесь! И подарили нам какие-то варенки, еще чего-то. А когда через пять лет эти же французы надели все эти клеша, я сказал: вот видите! То есть мы реально авангардны были. И сейчас во Франции модно то, что мы играли у них в начале 90-х: вот эта ZAZ и тому подобное — этно, джипси…

— А откуда ваша авангардность взялась? У всех музыкантов есть какие-то ориентиры.

— Советский Союз уже разваливался и породил этот творческий импульс. Его можно сравнить с творческим импульсом, который был, когда в начале XX века разваливалась Российская империя. Был импульс, который питал потом всю Европу: дадаизм, кубизм — все это было порождением развала старого мира. Во всем мире эти процессы происходили, но здесь особенно ярко. И развал Советского Союза тоже сопровождался какими-то проблесками сознания, возникновением новых форм на базе старого. Ну, понятно, мы слушали хард-рок, панк, неопанк, ска, немецкий панк. Это в Союзе мало кто знал и понимал. Разве что «Аук­цыон» и «Звуки Му», ранняя «Бригада С», ранняя «Алиса» — они тоже питались этим материалом. Потом кто-то выстрелил, у кого-то это все ушло в подземелье. А нас это продолжало питать. Плюс Led Zeppelin, плюс твисты от Магомаева и Бюль-Бюль Оглы, плюс украинский фольклор — вот такая сумасшедшая смесь.

Эта смесь оказалась питательной, например, для американской группы Gogol Bordello. Ее лидер Евгений Гудзь, тоже киевлянин и иммигрант, не отрицает, что прародителем Gogol Bordello были «Воплi Вiдо­плясова».

— Вот и у Иисуса Христа был предтеча — Иоанн Креститель, — шутит Скрипка. — Это прекрасно, что Гудзь переехал в Нью-Йорк и использовал эту нашу энергию 80-х. Вот так наш импульс передался всей планете — через тот сумасшедший панк, который они продают сейчас по всему миру.
 

Весна, прийде!

Я прошу Олега рассказать, как родилась «Весна», самая известная песня «ВВ».

— Я сидел в Париже году в 1993-м на полу, на ковре, и у меня просто стала крутиться мелодия в голове — та-да-да-да-да-да-да, — вспоминает он. — Ну, я взял ее на баян, эту мелодию, и у меня возникла идея зацик­лить, закрутить ее. Была ранняя весна, и в состоянии ностальгии я стал писать текст. Пишу я обычно долго. Где-то пару лет я его писал. И когда текст был готов, мы его с «ВВ» начали в Париже играть, пробовать эту песню в маленьких клубах. А потом в 1996 году я приехал в Киев после долгого перерыва с гастролями труппы Филиппа де Куфле как танцор. И мне Филипп говорит: «А у тебя нету песенки на украинском языке, чтобы мы могли ее вместе исполнить на сцене?» Я показал «Весну», мы ее отрепетировали, и на сцене Театра имени Франко в 1996 году, весной, с французами — на сцене нас было человек пятнадцать — первый раз спели эту песню на Украине. Потом я ее в Париже записал, эту «Весну». Сняли клип, и в 1997 году я привез этот клип, опять же весной, в Киев, и в планетарии для журналистов сделал сольный концерт: мы на звездном небе показали для них видео «Весны». Через месяц песня взорвала все эфиры, просто взорвала. А чуть позже я, общаясь с фольклористами, узнал, что народные песни — они все регламентированы и имеют определенную функцию: есть песни свадебные, есть колядки — на Рождество, есть песни на Ивана Купалу. А есть песни-веснянки, очень важные: они для того, чтобы зазывать весну. И оказалось, что по структуре песня «Весна» — это четкая веснянка. Фольклористы были уверены, что, когда я ее писал, я знал эту традицию. Но получается, что я был несведущим носителем и создателем неотрадиции.

Вот такой Олег Скрипка патриот, и вся наша беседа с ним — про любовь к родине. При этом весь его опыт опровергает утверждение, что «родину не выбирают». В современном мире иная правда: родину можно выбрать — был бы выбор. У рожденных в СССР он часто есть. Причем не моральный и не рациональный, а эстетический, эмоциональный.

— Я задавал вопрос: в чем для меня эта красота украинская? — рассуждает Скрипка. — Вот я вернулся из Парижа в Киев. У меня там на районе была квартира. Я приехал на район, и весна уже такая — хорошая, теплая весна. У меня форточка открыта, сижу с товарищами, пью чай у себя на кухне, а на улице такое: «Эх, ты, Галя! Галя молодая!» И ты просто этот звук слышишь — и так хорошо, реально! Кто-то идет по улице и поет, и это не пьяные завывания, а так классно. И ты понимаешь, что этот народ, этот социум — он сохранил информацию какую-то, хорошую, позитивную. И до сих пор — уже намного реже, но все равно — едешь по улице вечером и слышишь: люди заседают, поют. 

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Гаташ Валентина 21 апреля 2012
Хороший текст.
Я украинка по месту рождения. По национальности - сложный генетический коктейль, как и многие на Украине. Так вот, Скрипке удалось что-то такое об Украине верное сказать.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение