--

Между Победой и Евро-2012

Почему российская культура и идеология проигрывают на глобальном рынке

Фильм «Матч» Андрея Малюкова, вышедший на экраны накануне 9 мая и чуть больше, чем за месяц до Чемпионата Европы, подавал надежды на локальный успех российского кино в прокате. Соединение в сюжете легендарного «матча смерти» в оккупированном Киеве, темы великой победы и темы футбола, приличный для российского фильма бюджет, звезды в главных ролях, хорошие отклики участников рынка… Тем не менее, «Матч» (как и другие более-менее крупные проекты российского кино последнего времени – «Белый тигр» и «Шпион») не собрал в прокате больше 3 миллионов долларов и 300-600 тыс. зрителей. В чем причина хронического провала в прокате российского кино, даже тогда, когда оно вроде бы по всем признакам может быть массовым. Об этом мы говорили с одним из продюсеров фильма «Матч» Дмитрием Куликовым.

Виталий Лейбин
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

8 июня 2012
размер текста: aaa

Не кажется ли вам, что попытка сделать русский блокбастер снова не удалась? Вы вышли в одну неделю с «Мстителями», который собрал все, что можно. Неудача?

Я не считаю это неудачей. Мы собрали достаточно большую кассу для фильма на такую тему. Может быть, могло бы быть немного больше, но принципиально ситуацию это бы не изменило.

Почему?

Потому что у нас нет своего кинематографического рынка. Мы являемся евроазиатским филиалом голливудского рынка. Голливудские мэйджоры зарабатывают у нас заметную долю своих прибылей. Понятно, что отдельные российские продюсеры ничего этому противопоставить не могут. Некоторое исключение получается, когда в игру вступают главные телеканалы. Сейчас, правда, задача обеспечения прокатного успеха русскому кино удается только «Первому каналу». «Шпион» с «Россией» не смог добиться выдающегося успеха. Даже массированное влияние на аудиторию через крупнейшие каналы в лучшем случае позволяют российскому кино один раз в год что-то сказать на этом рынке. Есть еще характерное исключение – в локальный период новогодних каникул иногда выстреливают комедии. Туда ходят те, кому уже надоело пить  в долгие новогодние праздники.

С развлекательным американским форматом мы не можем конкурировать, потому что бюджеты несопоставимы. Развлекательный российский фильм – это 2-3 миллиона, а американский – 150-200. Наше содержательное кино  тоже не может конкурировать впрямую, потому что весь рынок находится под влиянием и под воздействием культуры потребления продукта, навязанного рынком американского развлекательного кино. Если везде принято ходить в кинотеатр, чтобы отдохнуть и поржать, то трудно себе представить, что массовый зритель пойдет в кино, чтобы о чем-то задуматься. Это больше не нужно.

Но, в принципе, задачу сформировать российский рынок кино, в котором будут действовать российские правила, осуществить возможно. Например, правила для своего рынка кино есть во Франции. Кстати, единственная европейская страна, которая сохранила значительное влияние своего кинематографа. На начальных этапах защиты рынка действовало даже жесткое квотирование. Да и сейчас у них существенные и экономические рычаги.  Было бы справедливо, если бы налогообложение проката американского блокбастера было бы существенно выше, чем отечественного кино. Но мы ничего этого не делаем. В рамках разумной культурной политики государство должно было бы часть этих потоков переориентировать. Это было бы справедливо. Рынков без регулирования не бывает, внутренние рынки надо создавать и, особенно на начальном этапе, активно защищать.

Но вы как продюсер, с точки зрения разумного риска и всего вышесказанного… Как вы решились делать да вполне блокбастер, да с очень жанровой интригой, да с популярными актерами, но все же кино, где есть сцена, скажем, убийства в Бабьем Яру. И это в ситуации, когда массовый зритель приходит в кино чаще всего «поржать».

Удивительно и приятно, но так называемый «сарафан» – то, что рядовые зрители рассказывают друг другу о кино, – очень хороший, минимум на 80% позитивные отзывы. Вы сами можете убедиться в этом, просмотрев блоги о «Матче». И в отзывах много сообщений о том, как устроено восприятие кино. Многие пишут, что да, пришли в зал, как на «развлекуху», с колой, с попкорном, жевать и хихикать. Но где-то через 15 минут фильма вдруг прекращается жевание, потягивание газировки, смешки, люди начинают смотреть. Таких зрительских высказываний много, многие наблюдали такой эффект.

Мы не рассчитывали на то, что одним фильмом возьмем и переломим тенденцию. Была, конечно, вера в чудо. Фильм «Матч» выступил хорошо, но чуда не произошло.

Сейчас на рынке играет почти исключительно «мультяшное кино» – жанровой разницы между «Тачками», «Мадагаскаром», «Аватаром» и «Мстителями» нет, хотя где-то мы имеем дело с рисованными вещами в прямом смысле, а в другом – вроде используется та или иная кинотехника. Но по содержанию это все одно и то же.  Нереальный, сказочный мир, воплощение грез и фантазий.

Мы же хотели, несмотря на то, что мы стремились сделать массовое, ничуть не элитарное кино, тем не менее, мы хотели фильмом сделать содержательное высказывание. Кажется, у нас получилось. На фильм мы получили в том числе государственное финансирование. Мы считаем, что правильно и достойно потратили эти деньги. Мы не сняли чего-то, что было бы вредно нашему государству и нашему народу. Напротив, мы постарались обсудить тему подвига, причем подвига заранее немотивированного, непредзаданного, ситуации, когда человек, обладая выбором, тем не менее, решается пожертвовать собственной жизнью. То, что нам именно это удалось, подтверждается реакциями зрителей – многие плакали, но это не были слезы горя или отчаяния – это были слезы гордости за прошлое, за нашу страну, за наших предков. Я считаю, что дать возможность людям пережить эту эмоцию гордости – очень важно. Ведь этого у нас почти нет.

У нас ведь как. Сейчас ведь даже в День Победы многие уже стали поздравлять друг друга с Днем памяти и примирения. С кем мы будем примиряться? С нацизмом? Ну тогда надо и Брейвика выпустить из тюрьмы. Ради примирения.

Ну, кстати говоря, тема примирения имеет, похоже, отношение к тем скандалам, с которыми фильм встречали на Украине, к протестам украинских националистов и к тому факту, что украинским властям приходится к ним прислушиваться. Ведь на Украине проблема с исторической памятью еще более горячая. И поэтому там время от времени возникает тема примирения ветеранов, воевавших в Красной Армии, и участников «борьбы за независимость», в том числе и тех, кто воевал на стороне Гитлера.

Глупая и бессмысленная тема. Мне кажется, реальная проблема современной Украины в том, что историческую драму относительно небольшой части страны – Галиции, государство с маниакальным упорством пытается перенести на всех украинцев. То есть живую историческую память и настоящее моральное чувство заменить во многом вымученными концептами, происходящими из небольшого региона, который в ХХ веке  оказался на разломе.

Если выписать на листке вклад в современную независимую Украину Галиции с одной стороны и остальных территорий – с другой, то окажется, что на стороне Галиции написать будет практически нечего – ни в культурном, ни в политическом, ни в технологическом, ни в инженерном, ни в военном плане. Только надрывная идеологическая концепция истории. Герои и кумиры этой территории – Бандера, Шухевич, ОУН-УПА – мало того, что потерпели историческое поражение, еще и участвовали в преступлениях нацизма. Утверждается, что они боролись за независимость Украины и против сталинизма. Но их реальный вклад в независимость страны – нулевой. Судите сами – роль одного из соучредителей ООН Украина получила в результате победы советской Украины и СССР в великой войне как республика, вынесшая огромный удар фашизма на своей территории, принесшая огромные жертвы. А не потому, что некоторые Украинцы служили в СС или воевали в лесах против советской власти.

Если смотреть еще раньше, именно украинские коммунисты, а не те, кто в них стрелял, в 1922 году подписали такой союзный договор, который позволил Украине спокойно, без проблем, поставив другую подпись, выйти из СССР в 1992 году и стать независимым государством. Это еще не говоря о том, что сталинский режим аннексировал ряд территорий современной Украины у Польши и Румынии. Идея о признании преступным пакта Молотова-Риббентропа, столь любимая львовянами, если быть логически и политически последовательным, должна была бы привести к возвращению их территорий Польше, с неизбежным разбирательством о том, кто именно уничтожал поляков на территории западной Украины во время гитлеровской оккупации. Пришлось бы, в частности, признать ответственность идейных наследников ОУН-УПА, что не увеличило бы возможности для сохранения и возрождения украинской культуры. Впрочем, при таком раскладе у них была бы призрачная возможность побороться за придание украинскому языку статуса второго государственного в составе Польши. Это все про то, как львовская историческая концепция прямо противоречит украинской независимости. 

За таким парадоксальным самоопределением украинских националистов стоят комплексы неполноценности. Они претендуют на лидерские позиции в стране, которой они совершенно несоразмерны. Они никогда ничем таким не управляли, у них в прошлом нет никаких культурных оснований для «освоения» такой огромной страны. Поэтому ничего, кроме негативного заряда, злобы, ничего из такой националистической концепции не исходит.

На самом деле в нашем фильме нет ничего антиукраинского. Это признают многие зрители, в том числе и очень патриотично, проукраински настроенные эксперты и критики. Просто ультранационалистическая организация ВО «Свобода» избрала наш фильм как способ собственного пиара в выборный сезон. Им удалось запугать агентство по кинематографии и экспертов этого агентства. Нам и нашему государству,  участвовавшему в финансировании фильма, был нанесен большой экономический ущерб. Мы получили серьезное ограничение по возрасту – «до 18», что означает в реальности всего два сеанса в день, более того наш план выйти на 100 экранов стране был сорван – мы вышли только на 45-и. Но к этому прибавляются срывы сеансов и постоянные угрозы кинотеатрам, и это все допускает украинское государство.

Никакого примирения не будет. Потому что для украинских крайних националистов политической энергией в борьбе за власть и историю является энергия ненависти. «Свободовцы» ею питаются. Обсуждать исторические исследования, факты, или хотя бы вынести прошлое за скобки и обсуждать будущее современной Украины с ними абсолютно невозможно. Здравый смысл и спокойный разговор их не устраивает.  Ненависть и  историческая обида – единственное, что у них есть в качестве политического аргумента, источника политической силы. Это ненависть ко всему советскому, ко всему русскому, ко всему недостаточно (на их взгляд) украинско-националистическому. 

Этот тезис относится к ситуации на Украине или к задаче исторического примирения вообще?

Все, что связано с идеями расового (национального) превосходства и связанными с ними концепциями расовой (национальной) неполноценности, не имеет потенциала примирения. Если только мы не хотим, чтобы снова была предпринята попытка это повторить. Мир нестабилен, цивилизационный кризис будет разворачиваться и углубляться, в частности, будут меняться принципы европейского общежития, и крайне националистические течения при этом усиливаются во всей Европе. Наивно думать, что мы навсегда избежали опасности повторения ужасов нацизма. С чем тогда мы должны примириться? Если с немцами – так это давно произошло, мы с ними вместе работаем, дружим, имеем общие бизнесы, тесные политические отношения. Но с нацизмом примириться нельзя.

В либеральной среде принят тезис, что нашу историческую память следовало бы дегероизировать, приблизить к частной человеческой трагедии, отдалить тем самым от государства, большой истории. Кажется, ваш фильм прямо полемизирует с этой идеей?

Да, это точно. Фильм про подвиг.

Тем не менее в фильме есть линии, которые не могли бы появиться  в большом советском мифе. Например, жизнь в оккупации, негероическая, в которой есть не только борьба и подвиг, не только выживание, но и элементы нормальной частной жизни на фоне исторической трагедии, например, тот же футбол.

Да, это у нас было важнейшей проблемой и темой обсуждений на всех этапах создания фильма. Показать жизнь в оккупации действительно сложно, нет прецедентов ни в российском, ни  даже в советском кино. Советская традиция рассматривала оккупацию исключительно через призму героического подполья.

Нам нужно было показать то, как это могло быть. Как жили обычные люди, которые, в общем-то, никого не предавали, но и не участвовали в подполье. Подполье вообще дело немногих, это жесткая конспиративная структура, там не могли быть все. Были и те, которые видели свою жизнь при новом порядке, и это предатели чистой воды. Но большинство просто волей судьбы оказывались в этих обстоятельствах. Они чаще всего (если говорить об историческом Киеве) не смирялись с новыми порядками, но пытались сохранить свою жизнь и какое-то человеческое достоинство.

Все наши персонажи берегут свою жизнь до какого-то момента. Но в тот момент, когда это нужно, наши герои совершают свои поступки. Так героиня  Кати Климовой, которая, казалось, смирилась и надломилась после расстрела своих пациентов, в нужный момент лечит скрывающуюся в гараже еврейскую девочку. Или дворник – он же не доносит, а помогает ей.

Мы слышали критику от части зрителей, говоривших, что надо было показать оккупированный Киев в более героичных тонах. Но дело не в том, как показать. Наша история не про то, как все советские люди, ни о чем не задумываясь, шли умирать за Родину и за Сталина. Мы как раз про то, как люди жили и задумывались и тем не менее совершали подвиги.

У меня и у моих партнеров есть мощные фильтры, мы все внуки фронтовиков. Я вырос на рассказах одного деда и другого деда. Мы показали это так, как считали правдоподобным. Дед ушел добровольцем  в Красную Армию в начале  июля 1941 года, все это происходило в Донбассе, а мама с бабушкой остались. Когда немцы начали подходить, они попытались уйти в эвакуацию, но не смогли, они успели уйти где-то на 150 км и поняли, что окружены – дальше тоже немцы. Им пришлось вернуться. Два с половиной года они прожили в оккупации. Мне бабушка много рассказывала, как это выглядело.

Дед, уходя, оставил бабушке часы на цепочке, единственную свою дорогую вещь, на случай, если будет совсем плохо, чтобы продать и купить хлеба. Но бабушка даже в самые сложные дни хранила эти часы, они лежали за иконой. Но буквально за две недели до прихода наших квартировавшие у нас дома румынские солдаты эти часы украли. Бабушка рассказывала много историй: как голодали, как прятались на шахтах, чтобы не угнали в Германию, неделями сидели спрятавшись. Но история с часами была самой эмоциональной, может быть потому, что бабушка их хранила  прежде всего как память, не зная, вернется дед с войны или нет и увидятся ли они когда-либо еще.

Когда есть такие истории в семье, какой-то фильтр работает, не получается снимать «голую» героику, все время думаешь о том, а как бы ты себя бы повел.

Я считаю, мы сделали большое дело, показали не уникальных героев, а обычных людей, которые пытались выжить, но в нужный момент совершали нужные поступки. Нельзя быть героем все время.  Другой дед мне говорил, что все время на войне было страшно – от того момента как призвался, от того как вышел из  дома и отправился на фронт. И всем было страшно. Вопрос о том, как люди с этим страхом жили и как они совершали то, что совершали.  Они побеждали свой страх в первую очередь, и делали это весьма буднично, ежедневно.

Есть еще ключевая проблема нашей исторической памяти – соотношения ужасов сталинизма и войны. Перед минутой молчания 9 мая в последние годы даже произносится видеотекст про солдата-победителя, освободившего Европу, чьи родственники гибли в сталинских лагерях. От этой темы в честной памяти ведь тоже не уйти. Пытались ли вы специально понять логику тех, кто ждал от немцев освобождения? Например, логику тех же украинских националистов, которые считали, что боролись с большевизмом.

Это же тоже вопрос твоей позиции и точки зрения. Как правило, борьба с советской властью было лишь оправданием злодейств, трусости и предательства. Для моего самоопределения в этом вопросе всегда были важны истории двух царских генералов – Деникина и Краснова. Оба потратили свою жизнь на борьбу с большевиками, оба были видными полководцами, не запятнавшими честь мундира даже в гражданскую войну. И когда немцы напали на СССР (или историческую Россию, как смотреть), то они поступили по-разному. Деникин послал на три буквы немцев, которые ему предложили служить. А Краснов пошел служить. И это вопрос самоопределения. Мне ближе Деникин.

Жизнь не устроена линейно, зло не равновелико. В этой картине нацизм, расистская идеология и практика – предельное зло. К тому же очевидно, что «новый порядок» никакой свободы никому не нес. Сейчас уже не редкость, когда подростки рассуждают, мол, захватили бы нас немцы, хоть бы пиво хорошее пили. Некоторые считают такие выверты сознания случайными, я-то думаю, что это продолжение еще той войны, результат пропаганды, попытка реванша.

Великий русский философ Александр Зиновьев предсказывал, что мы столкнемся с попыткой полной дискредитации подвига нашего народа в войне. С точки зрения логики западного мира, для окончательной победы над «империей зла», СССР, не хватает только этого. Но это же будет и разрушением России, память о Великой Отечественной – чуть ли не единственное, что нас скрепляет, главная общая ценность, основа морального чувства.

Весь наш фильм, собственно, направлен против этого. У фильма есть цель. И это правда, мы не скрываем. Когда украинские националисты обвиняют нас в пропаганде, то можно отчасти согласиться – любое событие культуры это идеологическое, ценностное высказывание. Наш великий логик, специалист по рефлексии Лефевр говорил: «Пирожное хочет, чтобы его съели». В этом смысле любой фильм, книга, песня «хотят» быть услышанными, понятыми, повлиять на людей как можно глубже, что-то сообщить.

В этом пункте один из постоянных наших споров с коллегами по культурному пространству. Я считаю, что если ты не хочешь ничего сообщить, то и не надо делать фильм. Холодные игры с чистой формой не стоят труда. Русский народ тебя с удовольствием выслушает. Но только если ты что-то ему говоришь. А если нечего сказать, то уже не культура и не искусство. Мы старались сделать фильм, который говорит.

Ироничная фраза «что хотел сказать автор своим гениальным произведением» происходит же из того времени, из лицемерия и дидактики поздней советской идеологии. Постсоветская нелюбовь к прямому высказыванию ведь происходит оттуда. Это же произошло в СССР.

Да, конечно. Но я ведь на съемках на стадионе ходил в майке с надписью «СССР» не для того, чтобы провоцировать украинских коллег и не из ностальгии. А потому, что вокруг весели декорации – нацистская символика. И всем, кто спрашивал, я объяснял: «Запомните, вот этот фашизм смогла победить только вот эта страна, постарайтесь этого не забывать».

Я вслед за российской, советской философской традицией считаю, что СССР был гигантским забросом вперед, в будущее. Пусть и в превращенной форме, мы совершили глобальную культурно-историческую инновацию. Современный европейский социализм, общество социального благополучия многим обязан советскому эксперименту. Это была сумасшедшая новация. А отвращение населения в позднем СССР к любым содержательным, идейным высказываниям не отдаляет, а скорее роднит этот наш опыт с общеевропейской культурной ситуацией последних десятилетий. Не только у нас, но и везде в Европе прямое ценностное высказывание чрезвычайно затруднено, нас приучили не верить в такие вещи.

Как фильм приняли современные футболисты? 

Когда ветераны футбола посмотрели картину, мне было важно, что сказал, едва сдерживая слезы Владимир Мунтян: «Вы для развития украинского футбола сделали очень много этим фильмом». Здесь в России, когда посмотрели Билялетдинов и Нигматулин, они сказали, что футбол снят очень правдоподобно. Им было интересно смотреть и на то, как Безруков играет в воротах и как двигаются футболисты – это не похоже на балет. Проблема заключалась в том, как не совпасть с привычным образом телевизионной трансляции, как сделать драматичные эпизоды фильма, а не просто кальку с телевизора. Мы пошли по более сложному пути, пытаясь показать «футбол изнутри», как если бы зритель смотрел глазами футболиста, а не зрителя. Ветераны донецкого «Шахтера» смотрели фильм, и все отзывались очень хорошо.

Кроме того, фильм вызвал большой интерес за рубежом. В конце мая наш фильм  в качестве фильма-открытия  принял участие в бразильском кинофестивале  фильмов о футболе. Интерес был очень большой. Бразильские зрители в Рио-де-Жанейро в зале так же плакали, как и  русские на просмотре в Москве.  В рамках кинорынка в Каннах был серьезный интерес к фильму от различных иностранных дистрибьюторов.  На крупнейшем российском фестивале «Кинотавр» мы с «Матчем» будем закрывать  конкурс зрительских симпатий «Фильм на площади», также картина будет показана в рамках недели российского кино на ММКФ.

Вообще, футбольная тема была невероятно важна. Для меня всегда было вопросом, как эти ребята в 1942 году могли играть в таких условиях, как у них ноги не становились ватными. Вот поле, а вокруг стоят автоматчики, именно так и было в истории. А они выиграли 12 матчей с общим счетом 52:13, в том числе и этот последний матч-реванш. Когда немцы вывешивают объявление «матч-реванш», то это указывают на цель – они и правду хотели отыграться. Когда какие-то люди пытаются доказать, что футболистов не за матч убили, что не было никакого подвига, то это глупо. И даже, я думаю, это все тот же целевой процесс – кампания по «дегероизации». И мы вот этому и  своим фильмом и противопоставляемся.  Мы не можем допустить никакой «дегероизации». Как только мы отказываемся от своих героев, как только мы их предадим – на следующем шаге не будет и нас.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Моразмов Даунила 12 июня 2012
"Потому что для украинских крайних националистов политической энергией в борьбе за власть и историю является энергия ненависти. «Свободовцы» ею питаются" А русскими нацистами движет энергия всеобщей любви и они в отличии от украинских националистов мочат на улицах россии всех кто нерусский не разбираясь,и делают это с любовью и уважением.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение