--

Елка

Рассказ Сергея Шаргунова

поделиться:
30 июля 2012, №30-31 (259-260)
размер текста: aaa

Сергей Шаргунов

Факты Родился в Москве в 1980 году в семье священника. Окончил журфак МГУ. Стал известен в 2001-м, после того как получил премию «Дебют» за повесть «Малыш наказан». ­Денежное вознаграждение Шаргунов перечислил сидевшему тогда в тюрьме Эдуарду Лимонову. В середине 2000-х пробовал себя в молодежной политике, подробно описал свой опыт в романе «Птичий грипп» (2008), а затем в «Книге без фотографий» (2011).

Творчество Конек Шаргунова — автобиографическая или полуавтобиографическая проза, стилистически восходящая к «новому реализму». Сейчас он, однако, работает над большим романом «не о себе».

Кроме литературы Журналист, публицист. Возглавляет интернет-издание «Свободная пресса».


Литературное кредо

Антон Чехов в воспоминаниях Ивана Бунина говорил: «Писатель должен быть нищим. Ах, как я благодарен судьбе, что был в молодости так беден!» И он же, Чехов: «Писатель должен быть баснословно богат, так богат, чтобы он мог купить себе весь Кавказ или Гималаи…» Культура всегда убыточна и дотационна. Но государство (и бизнес) могли бы сделать так, чтобы в тех же дотируемых «толстых журналах» (я к ним отношусь со старомодной нежностью) вместо смешных копеек платили что-то приличное. Близкая тема — разумное регулирование книжного рынка: многие книги просто неподъемны из-за неадекватной цены. Не всем устройство личности ­позволяет писать кроме книг, например статьи в газеты и на сайты.

У писателя любая статья и всякое высказывание должны быть все равно литературой.

Сетевое пиратство — по кошельку бьет, сердце греет. На самом-то деле я буду только рад, если составленные мною слова прочтет больше глаз, а вот моих издателей ­кража текстов, ясное дело, злит.

Литературные ориентиры: из заграничных — Флобер, Фолк­нер, Сартр, Камю, Кнут Гамсун. Из наших: Лимонов, Терехов, Гиголашвили, Прилепин, поэт Емелин.

Современной русской литературе не хватает настоящих романов, увлекательных и многослойных, чтобы краски заиграли и ангел пролетел. А литераторам многим недостает чувства правды и чувства вкуса (как сказал о том, что нужно для писательства, Хемингуэй).


***

Моя соседка Маргарита со скелетом елки…

Я не узнал ее сразу, мне показалось, это порхает в танце девушка.

Услышал гудки машины, высунулся. Она шла легко и бодро, сзади ей сигналила машина, пытавшаяся выехать из нашего узкого двора, но Маргарита не обернулась и не посторонилась, а лишь балетным движением лягнула ногой по воздуху в сантиметре от бампера. ­Вокруг стоял солнечный, но холодный день первого мая. Маргарита дошла до свалки и далеко зашвырнула елку.

…Я дружил с Егором. Ну как дружил — вместе выгуливали собак за домом в парке.

Был снежный декабрь, близкий к завершению, наши псы бегали, взрывая сугробы, мы топали по тропинке между деревьев. Егор привычно горбился, плотный, коренастый, в черной куртке с капюшоном, крепких ботинках, пацан пацаном. Ему было двадцать, как мне. Он работал в автомастерской и жил с матерью по имени Маргарита, красивой, сорокапятилетней, она работала медсестрой, от частого алкоголя ее лицо пребывало под нежным слоем розового воска.

— Где Новый год встречаешь? — он закурил очередную цигарку. — С родаками? Или с девчонкой? С Наташкой, да?

— Еще не знаю, — сказал я. — Родаки на дачу уедут, с Наташкой поругался.

— Я со своими хотел, с братвой. А может, с мамкой встречу. Я уже елку надыбал.

— Круто, чо.

— Знаешь как? Короче, рейд провели. Елками гады всякие торгуют. Ночью, короче, сторож стоит, а елок, блин, туча. Он пикнуть не успел. Мы налетели, часового этого в снег рылом, елки пожгли и свалили. Красиво они горели. С треском, блин. А я себе одну взял. А чо нет, если рядом живу…

Камер наблюдения тогда еще не боялись.

— И чо ты мне это рассказываешь? — Я сердито свистнул собаке, ­надолго окунувшей морду в сугроб с какой-то нехорошей начинкой.

— А чо? Не прикольно, нет? — Он тряхнул капюшоном, на волю выскользнула голая голова.

У него было курносое свежее лицо с ледышками глаз под белыми бровями.

На Новый год во втором часу он длинно позвонил в дверь, и я с ним спустился в их квартиру. Егора шатало от перил к стене, пока мы спускались. Маргарита сидела в гостиной за столом в кремовой блузке и кожаной юбке, она все время клала ногу на ногу, то левую на правую, то правую на левую, отчего ее черная юбка скрипела.

Работал телевизор, правее в железном ведре с песком торчала елка, небольшая, но пушистая, густо обвешанная игрушками.

— С новым счастьем! — Маргарита улыбнулась мне выпуклыми губами из красного воска и отпила вина. — Желаю тебе девочку верную… Вам девочек верных, ребят. Я старая, свое уже… а вам… вам жить-поживать… вам…

Егор вырубил телевизор, завозился на полу возле музыкального центра. Он заводил песни, бросал одну кассету, вставлял другую и чертыхался. Наконец нашел какую-то нужную.

«Бритоголовые идут…

А много ли их?

Много, очень много…

Бритоголовые идут…»

Хриплый, нахрапистый и одновременно тусклый, ­затертый от прослушиваний голос певца.

Егор скакал совсем не в такт песне, точно бы услышал кислотный танцевальный хит, и, вскидывая руку, каждый раз пытался осалить потолок. Певец хрипел о чем-то дальше, я выпил, стал отвечать Маргарите, похоже, привыкшей к таким песням, про свою учебу, кассета щелкнула, Егор сел за стол, загнанно дыша, на кончиках пальцев его правой руки белела известка.

— Ой, а я водочки еще, — сказала Маргарита.

— Мать, не играй с градусом, — прохрипел Егор заботливо, и мне показалось, что хрип с кассеты вселился в него, а может, это он и пел, — не хотелось выяснять.

— Елка нормалек, а? — он подмигнул.

— Ребят, помните стихи? — протянула Маргарита трудным, замутненным голосом. — У нас в саду… В детстве… Их в детстве мы читали… — И, вздрогнув, она вдруг ­отчетливо произнесла:

Первое мая,

Елка больная,

Потому что у елки

Выпали иголки…

Первого мая я понял, что она пророчица. Солнце плескалось в синеве и птицы щебетали, но ветер дул с севера резко, я открывал окно в инстинктивном порыве к весне и закрывал, быстро замерзая. Соседка в странном танце шла от подъезда к помойке, унося худую ржавую елку, про которую я и забыл думать. Значит, елка была с Нового года в квартире — у нее, у них…

В конце января Егор пропал. Убили? Или сбежал? Я ведь его толком и не знал, в этот район переехав за несколько лет до того. Маргарита подала в розыск, раз встретил ее пьяной, помог дойти до квартиры, она сказала, что собаку отдала своему брату: «Он-то собачник», — и, чуть прижавшись грудью, рассмеялась трагично. А елка, получается, оставалась. Сил не было вынести? Или елка памятью была? Она пила, смотрела, как осыпается зелень елки и пропадает надежда.

Ночью на первое мая я проснулся от голосов в квартире этажом ниже.

— О чем мне думать? — кричала Маргарита.

— А ты не думай! — кричал Егор. — Ты не думай! Ты радуйся, мать твою!

Моя собака проснулась тоже и залаяла вопросительно.

Утром мы с ним покурили на лестнице. Он был осунувшийся, дружелюбный, но более замкнутый.

— Попал, — сказал сухо. — Поймали одни… Отбатрачил на них — и… И вырвался… — он хотел что-то добавить, но махнул рукой.

Я вернулся к себе и увидел в окно, как Маргарита ­уносит елку.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение