Мой брат промоутер

Рассказ Германа Садулаева

поделиться:
31 июля 2012, №30-31 (259-260)
размер текста: aaa

Герман Садулаев

Факты Родился в 1973 году в Шали, Чечено-Ингушская АССР. Учился на юрфаке Санкт-Петер­бургского государственного университета. Хороший пиар сделал ему пару лет назад Рамзан Кадыров своим заявлением на канале НТВ: «Такого писателя у нас нет, во-первых. А во-вто­рых, он если вот такие вещи пишет, он не чеченец и даже не мусульманин, даже не человек».

Творчество Садулаев пишет два вида прозы: с одной стороны, это ­романы в духе Пелевина об офисном мире мегаполисов с вкраплениями мистики и криптоистории («Таблетка», «AD»). С другой стороны, это как фикшн, так и нон-фикшн на тему Чечни и русско-чеченс­ких взаимоотношений («Я – чеченец», «Шалинский рейд», «Прыжок волка»).

Кроме литературы Работает юристом, мир романа «Таблетка» во многом связан с этим жизненным опытом.


Литературное кредо

Мои правила ремесла — когда моему герою по сюжету надо подойти к барной стойке и заказать себе бокал пива, об этом будет написано так: «Он подошел к барной стойке и заказал себе бокал пива». Мне не нравится, когда у автора описание простого действия занимает восемь страниц, наполненных сомнениями и воспоминаниями, лишними деталями и прочим плетением словес. Вместе с тем я готов уделять место и время идеям. Идеи мне интересны. А люди скучны. Про людей все равно ничего интересного не напишешь.

Русская литература всегда была переносчиком русской духовности как инфекции для унылой кальвинистской ментальности мира. Такой ей и быть, только стать более открытой миру и потому более опасной для его рациональной диетической скуки.

Должна ли литература приносить писателю прибыль? Она должна приносить писателю счастье.

Пиратство в Сети помогает. Спасибо пиратам! Вот мне, к примеру, захотелось прочитать рассказ Джона Чивера «Ангел на мосту». Где бы я его искал, если бы не бесплатные электронные библиотеки? А так один клик — и текст у меня.

Литературные ориентиры: Кришна-Двайпаяна Вьяса (составитель Вед и автор Веданта-сутры), Чак Паланик, Андрей Платонов, Венедикт Ерофеев, Дональд Бартельми.

Если спустя сто лет про меня напишут в учебнике, звучать это будет так: «В числе любопытных авторов второго эшелона российской литературы начала XXI века можно назвать ныне полностью забытого Германа Садулаева, автора пары книг на чеченскую тематику, написанных в характерном орнаментальном стиле, и нескольких экспериментальных романов, эклектичных по стилю и содержанию».


***

Если вы проживаете в Веселом Поселке, то есть в микрорайоне на правом берегу Невы, и вечером возвращаетесь домой из центра города через мост Александра Невского, по Заневскому ­проспекту, потом направо на Новочеркасский проспект, дальше прямо, под виадук и на Дальневосточный проспект (утром пробка стоит к виа­дуку, вечером, естественно, от виадука до улицы Коллонтай), то вы, конечно, знаете, что недавно на улице Зольной, той, которая сразу после виадука (или до виадука — если утром) пересекает Дальневосточный проспект и уводит один из притоков полноводной машинной реки к Октябрьской набережной, — на улице Зольной, в месте ее слияния с Дальневосточным проспектом, месяц или полтора тому назад открылась новая автоматическая мойка. Вы наверняка знаете об этом, потому что каждый вечер вы можете видеть справа от себя большую мочалку, которая стоит на тротуаре у перекрестка, иногда качается, иногда крутится, иногда машет руками. Стало быть, мы знакомы. Потому что эта мочалка — я.

Вернее, я работаю мочалкой. Или в костюме мочалки. И я, конечно, не мочалка. Но это сложный философский вопрос. Собственно, потому я и здесь.

Особенности капитализма в городе Петербурге таковы, что хозяину автомойки дешевле и проще нанять живого человека, который будет стоять у дороги в виде огромной губки и своим идиотским видом привлекать внимание водителей к новому заведению, чем получить все необходимые разрешения и согласования для размещения рекламы на любом неживом носителе. В моем случае экономичная рекламная стратегия успешна, так как вам все равно нечего делать, ­пока вы стоите в пробке, и вы с удовольствием меня рассматриваете, потому что после того, как тупой начальник весь день сношал вас в вашем зачуханном офисе, после того как клиенты раз сто послали вас в жопу по телефону, а один приехал, чтобы засвидетельствовать свое разочарование вашей долбанной фирмой лично и непосредственно, после того как потенциальные покупатели весь день отвечали вам с разной степенью вежливости, что ваш товар им в этом квартале точно не потребуется, а потребуется только в пятом квартале следующего года, поэтому обязательно перезвоните, нет, не завтра — никогда, после того как финансовый директор объявил об изменении задним числом системы мотивации, сиречь формулы начисления сдельной оплаты за прошлый месяц, и вы, произведя нехитрый подсчет на казенном калькуляторе, поняли, что ваши бонусы сокращены в четыре с половиной раза и теперь из восьми висящих на вас кредитов вы сможете вовремя уплатить только три, после того как вы плакали об этом в кухоньке вашего проклятого офиса, роняя мутные слезы в пластиковый стаканчик с отвратительным растворимым кофе, вам, конечно, приятно видеть, что хоть кто-то в этом городе еще больший неудачник, чем вы.

А мне нравится моя работа. У меня модный костюм. Дизайнер явно слизал его с мультика Sponge Bob Square Pants. Спанч Боб — так меня и зовут коллеги и братья. И это гораздо лучше, чем быть сосиской.

К тому же мне не приходится ничего раздавать — никаких буклетов, визиток, флаерсов. А значит, не приходится вступать в контакт с людьми. И это прекрасно. Потому что я не очень люблю людей. Признаться, я их совсем не люблю. Люди — они такие… странные. То есть я не то чтобы хотел бы их всех уничтожить, я не какой-нибудь там фашист, хотя мне и кажется иногда, что людей стало слишком много и пора бы выполоть лишний народец как сорную траву, но я никогда бы не стал делать так, как сделал Брейвик, этот Брейвик — он сам странный, и я не стал бы строить концлагеря и ­газовые печи, я же нормальный, я не чокнутый, просто мне иногда приходит в голову мысль, что было бы неплохо, если бы по городу прошла какая-нибудь чума или цунами, чтобы население сократилось раз в десять, и если я буду выжившим, то мне будет легче дышать, а если нет, то мне будет уже все равно, но это просто фантазии, а так я не против людей, даже если их много, пусть живут, главное — чтобы мне не приходилось вступать с ними в контакт. Моим коллегам и братьям приходится обращаться к прохожим и совать им в руки рекламный мусор. Люди шарахаются от них, как от прокаженных, как от чумных, опасных и грязных, а это очень неприятно и несправедливо, ведь мои братья чисты и здоровы. А некоторым из наших братьев нужно таскать на себе динамик, из которого час за часом звучит одна и та же рекламная фраза: «Не хватает до зарплаты? Мы поможем! Займы без залога и поручителей! Только паспорт и ваша вечная душа!» Я не говорю, что ролик зомбирует, но от него элементарно болит голова.

Так что, я считаю, мне повезло. От меня ничего не требуется: ни говорить, ни слушать, ни запихивать в чужие руки. Я должен просто стоять на обочине и рекламировать собой автомойку, просто стоять, иногда качаться, крутиться или махать руками, чтобы привлекать больше внимания. Я так и делаю. Пять часов с трех пополудни до восьми вечера каждый день кроме субботы и воскресенья. Оплата почасовая, ставка стандартная для такой ­работы: сто рублей в час. Каждый вечер, сдав после смены рабочий костюм, я получаю на руки свои пятьсот рублей — чистыми, без налогов и вычетов.

Правда, мне не нравится то, что я рекламирую. Не именно эта, а вообще все автоматические мойки мне не по нутру. Я только один раз воспользовался услугой ­автоматической мойки, сам не знаю зачем — может, было любопытно. Помню ощущение ужаса, когда закрылись ворота, завыли механизмы, и со всех сторон ко мне потянулись жесткие щетки и механические валики, и все начало крутиться, тереть, визжать, смаковать, и торжествующе выплескивалась похабная белая пена, и все повторялось, а у меня было такое чувство, что происходит нечто непоправимое, что я попал в преисподнюю и что нас прямо здесь и сейчас насилует гигантский автоматический инкуб и глумится над нами, причащая нас к воинству мерзкому, к полчищу сатаны, а когда все наконец закончилось и я смог покинуть зловещий моечный отсек, то обошел со страхом и горечью автомобиль, в душе стеная и выпрашивая у него прощения за поругание, и обнаружил — да, так и есть: телескопическая радиоантенна, которую я запамятовал убрать в корпус, была сломана.

Но, с другой стороны, автомойка все же лучше, чем ­мясокомбинат или кинотеатр, где кромсают тела, умы и души живых существ.

Я стою в виде губки и тихо напеваю песенку про Губку Боба Квадратные Штаны. В положенное время я втягиваю правую руку из рукава костюма внутрь, нащупываю под майкой священный брахманский шнур, наматываю шнур на большой палец и, прикрыв глаза, повторяю в уме мантру гаятри. После гаятри мое сознание просветляется, и шум машин отступает на второй план, а на первом звучит вечная музыка духа, музыка света и тишины. Так я медитирую еще полчаса. Потом, чтобы не отрываться от реальности, чтобы не стать слишком легким и не улететь в небо, как шарик, наполненный гелием — пока я к этому еще не готов, — я начинаю рассматривать едущие мимо автомобили и махать мочальными лапками симпатичным одиноким водительницам.

Мне не посмотреть на часы, но в кармане моих обыкновенных, неквадратных штанов лежит мобильный телефон, и будильник с виброзвонком поставлен на восемь, так что об окончании работы меня извещает дрожь у бедра. Я разворачиваюсь и иду к автомойке. Там в подсобке я стягиваю с себя костюм и устраиваю его на разлапистую вешалку. Пока, Спанч Боб! — говорю я костюму. До завтра! Или: до понедельника! Если дело в пятницу вечером.

После разоблачения и превращения из волшебной губки в обыкновенного гуманоида я направляюсь к стойке администратора за расчетом. Менеджер мойки обязательно выдерживает паузу, заставляет меня подождать минут пять или десять, делая вид, что занят какими-то операциями с кассовым аппаратом или с бортовым журналом заведения, потом бурчит: ты сегодня был как неживой. Стоял и не шевелился. Тебе стоит больше двигаться, по­ворачиваться, крутиться. И обязательно махать руками. Чтобы люди тебя замечали. Иначе зачем мы тебе платим? С таким же успехом мы могли бы надеть костюм ­мочалки на столб!

 Я отвечаю: да, босс. Я учту. Конечно, босс, я буду больше двигаться.

Хотя я точно знаю, что ни на какой столб Спанч Боба они не наденут, потому что для этого нужна хренова туча разрешений и согласований, потому что это будет уже считаться размещением рекламы, а на живого человека можно надеть все что угодно и без всякого разрешения, потому что он живой, и рекламные площади его тела — это единственное, что пока еще принадлежит только ему самому, и человеку пока еще не нужно получать специальное разрешение или согласование, чтобы наколоть себе на левом плече ­татуировку Volkswagen. Das Auto. Или надеть на себя юбку фирменного зеленого цвета с логотипом Сбербанка. Или костюм губки, похожей на Спанч Боба Квадратные Штаны, но имея в виду новую автомойку на улице Зольной, недалеко от пересечения с Дальневосточным проспектом.

 Завершив начальственный ритуал, менеджер, прыщавый недоносок, выкидыш системы высшего образования, который наверняка учился на факультете управления, готовился руководить не меньше чем филиалом «Газпрома», а получил свою первую должность на мойке у дяди Рудика — и то повезло, потому что из двадцати его одногруппников только он и еще пятеро смогли найти работу «по специальности», а остальные — «свободная касса!» или пекут блины в «Теремке», — менеджер выдает мне деньги одной банкнотой, и я принимаю их правой рукой, подношу почтительно ко лбу, потом кладу во внутренний карман, ближе к сердцу, слегка кланяюсь, благодарю и прощаюсь: до завтра! Или: до понедельника! Если дело в пятницу вечером.

Я покидаю автомойку и иду пешком километр или чуть меньше по обочине Дальневосточного проспекта, который и не проспект вовсе, а просто пыльное шоссе со складами, гаражами и пустырями по обе стороны, иду до следующего автомобильного заведения, ремонтной мастерской, на площадке у которой припаркован мой новенький кроссовер бордового цвета. Понятно, почему я паркуюсь подальше от места работы. Недоношенный менеджер и так косится на меня, словно бы чует подвох.

Выехав с площадки на шоссе, я еду до второго перекрестка, где разрешен разворот, и возвращаюсь, проезжаю мимо автомойки, под виадуком, а дальше к Заневскому и направо в сторону Ладожского вокзала. Трафик легок в эти часы, и скоро я подкатываю к универсаму новой ретейлерской группы, оставляю машину на парковке и направляюсь к тротуару, где работают мои коллеги-зазывалы: ­салат лолло-россо и стручок зеленой фасоли. Я издалека машу рукой салату, и салат, увидев меня, радостно трясет красноватыми лепестками. Но я подхожу сначала к Стручку, складываю ладони у груди и говорю почтительно:

— Здравствуйте, учитель!

— Мангалам бхавату! — благословляет меня Стручок, подняв зеленую веточку.

— У Лолло-Россо по графику окончание смены, — говорю я. — Можно я провожу ее домой?

Стручок неодобрительно качает своим высоким загнутым колпаком и говорит:

— Не попади в сети, Спанч Боб!

Я киваю головой, и Лолло-Россо, увидев мой знак, бежит в универсам снять костюм и получить расчет. Я кланяюсь Стручку и ухожу ждать Лолло-Россо на парковку — она знает, где я ставлю автомобиль. Всего через четверть часа девушка в розовых кроссовках и голубом спортивном костюме, как бабочка, влетает в салон кроссовера. По ­дороге мы болтаем о всякой всячине. Лолло-Россо рассказывает про Стручка, ухитряясь быть одновременно почтительной и насмешливой. Стручок не одобряет нашей с Лолло-Россо дружбы, но мы по умолчанию считаем, что он немножко, самую малость, ревнует. Конечно, не в том смысле, в каком ревнует обычный человек, ведь Стручок продвинутый, может быть, даже просветленный, но кажется, что он и сам был бы не прочь дружить с Лолло-Россо, и ведь недаром он ставит ее на работу всегда рядом с собой и старается лично давать ей наставления и направлять ее медитацию. Я выгружаю Лолло-Россо у ее дома и прощаюсь: до завтра! Или: до понедельника! Потом я еду к себе домой.

 Мне нет еще тридцати, но я успел конвертировать образование, профессиональную компетенцию, а также опыт и связи, полученные на последнем месте работы, в стартовый капитал для своего бизнеса. Я мог бы делать карьеру в большой и шумной компании, плетя интриги и подсиживая конкурентов, как это принято, но я предпочел соскочить; и мне кажется, я сделал это чертовски красиво и вовремя. Теперь у меня своя контора, куда я перетащил пару девушек из оставленной мной фирмы, а главное — маленький, но верный пул клиентов, тоже наследство бывшего работодателя. Дела идут. Я работаю два часа утром, этого достаточно, остальное выполняют мои сотрудницы. Мы могли бы озаботиться расширением бизнеса, но я не хочу. Я понимаю, что за некоторым пределом масштаба ты теряешь реальный контроль над происходящим, перестаешь быть хозяином своего дела, становишься деталью какого-то безличного и дьявольского процесса, похожего на автоматическую мойку, и твое дело насилует и пожирает тебя самого, вместо того чтобы скромно прислуживать тебе, как мелкий бес прислуживает великому магу.

 У меня нет больших амбиций, я живу так, как я живу, и мне это нравится.

Я довольствуюсь малым в материальном, но в духовном мне нужно все.

В братство живых рекламоносителей я попал по рекомендации одного уважаемого мистика — кого попало, с улицы, туда не берут. Фирма работает под вывеской «О.Б.П.», что на самом деле означает «орден братьев промоутеров». Стручок — старший в районной команде, играющий тренер, коучер, наставник.

Корень всех бед живого существа в невежестве относительно собственной духовной природы. А главная иллюзия — это отождествление своего «я» с телом, состоящим из материальных элементов. Ахам брахмасми — на самом деле я — Брахман, абсолют, дух. Стручок на тренингах говорит: вы считаете себя мужчиной или женщиной, белым или афроамериканцем, считаете себя страховым агентом или юрисконсультом, вы полагаете, что у вас две руки, две ноги, два глаза и одна голова, вы думаете о себе как об этом теле и полагаете, что вы начинаетесь и заканчиваетесь вместе с этим телом во времени и пространстве. На самом деле у «я», личности, пуруши — тысячи ­голов и тысячи глаз, тысячи рук и ног, Он везде и нигде, Он существует вечно. Сахасра ширша пурушаха… Стручок цитирует гимн Пуруша-сукта. Стручок говорит: мы надеваем на себя уродские костюмы фасоли, капусты, сосиски или мочалки, но мы отличны от этих душных и неудобных футляров. Точно так же мы надеваем на себя ­обличия банковских служащих или сейлз-менеджеров, чтобы получить пропитание в этом мире, мы примеряем на себя тела мужчин и женщин, чтобы получить наслаждения в этом мире, мы называем себя мужьями, женами, родителями или начальниками отделов, чтобы властвовать над другими живыми существами и управлять ­материей. Вы используете душу, сияние которой ярче сияния тысячи солнц, как дешевый рекламоноситель! Стручок говорит: я хочу, чтобы вы поняли, что вы отличны от своих социальных ролей и от своих физических тел, так же, как вы понимаете, что вы отличны от своих рекламных костюмов. Поэтому мы занимаемся медитацией, медитацией в действии. Для этого создан орден братьев промоутеров.

Орден не так прост, как может показаться. Это богатая и влиятельная организация. Орден получает свою комиссию за каждого промоутера. В ордене есть братья-боевики. Если рекламодатели нанимают промоутеров через другие агентства, братья-боевики устраивают ­акции устрашения, избивая конкурентов и приводя в негодность их костюмы. В моем микрорайоне все рекламодатели уже поняли, что лучше не злить агентство О.Б.П. Работать промоутерами могут только члены нашего профсоюза.

У меня много вопросов. Прежде всего, если я так крут, если я действительно пуруша, высшая личность, и солнце — это мой правый глаз, а луна — это мой левый глаз, и так далее, то как случилось, что я попал в нынешнее жалкое состояние? Как может великий дух попадать в сети? Почему я ничего не помню о своем величии, почему с таким трудом приходится отвоевывать истину о своей вездесущей и могущественной природе? Нет ли иного способа, чем потеть в костюме мочалки? Мы принадлежим к школе веданта, и порой я думаю, что, может, правы мистики из другой школы, бхагавата: они говорят, что пуруша — это вовсе не мы, а Нараяна, а мы только слабые искры божественного огня, и, отдалившись от Бога, мы обречены потерять жар и сияние, и нам никогда не забраться на небо собственными усилиями, а только если оттуда спустят веревочную лестницу.

Но в ордене я встретил Лолло-Россо.

Мне кажется, Лолло-Россо относится к учению не очень серьезно. Она даже не изучает санскрит. Мне кажется, Лолло-Россо все равно работала бы промоутером: она студентка, и ей нужны карманные деньги. Просто Лолло-Россо очень мила. Она мне нравится. И, похоже, это взаимно.

Но мы не можем ослушаться братьев.

Я звоню Стручку и говорю честно: мы, я и Лолло-Россо, испытываем друг к другу. Хотим быть вместе. Прямо сейчас. Я чувствую, как на том конце радиоволны Стручок кривит рот в злой усмешке. Стручок говорит: делайте что хотите. Только делайте это в костюмах.

И вот в жаркий июльский вечер, в месяц Вамана, при убывающей луне, мы не сдаем свои рекламные оболочки, мы забираем их с собой, можно будет что-нибудь придумать, как-нибудь объяснить хозяевам, потом; я привожу Спанч Боба в багажнике, а Лолло-Россо снимает салат на парковке и проталкивает на заднее сиденье. Мы едем ко мне, лифт не работает, мы тащим свои мешки на девятый этаж, пыхтя и потея. Мы заваливаемся в мою маленькую квартирку и поспешно влезаем в костюмы, я помогаю Лолло-Россо, замыкая застежки на ее спине, — интересно, а раньше она как одевалась? С помощью Стручка, наверное.

Мы готовы, мы стоим друг напротив друга посреди комнаты, и меня от волнения бросает в жар. Я протягиваю к Лолло-Россо свои мочальные лапки, она касается их своими плюшевыми лепестками, и, словно два элемента включаются в электрическую сеть, в моем сознании вспыхивают искры, и мы падаем друг на друга, и вместе, вдвоем, мы падаем в океан бурлящего света; о, где волокна моей губки, где листья ее салата? — мы становимся одним целым, кажется, я проникаю в нее до самой ее сердцевины, до пылающей страстью и мокнущей от любви кочерыжки. Ток выбивает счетчики, позорно взрываются все вольтметры и амперметры, и в последней, яркой, как гибель солнца, ослепительной, как рождение сверхновой звезды, вспышке мы ощущаем себя на мгновение тем, кто мы есть, — и у нас миллионы рук, глаз, имен. Мы все и ничто, возникшие никогда и кончившие нигде.

Потом мы курим у открытого окна и смотрим в окно на новый сверкающий мир внизу, мир юный, только что созданный. Я иду в душ. Пытаюсь стянуть с себя костюм квадратного Боба, костюм Губки Боба в квадратных штанах — и не могу. Кажется, это от пота: синтетическая основа футляра намертво прилипла к моей коже. Или она приросла. Я оставляю попытки снять внешнюю оболочку и весь, целиком, всем своим мочальным квадратом, втискиваюсь в душевую кабинку, поворачиваю краны и чувствую, как прохладная влага стекает по моим квадратным бокам.

И тогда я понимаю, как попадают в сети.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение