Форма круга

Рассказ Сергея Кузнецова

поделиться:
1 августа 2012, №30-31 (259-260)
размер текста: aaa
Сергей Кузнецов

Сергей Кузнецов

Факты Родился в Москве в 1966 году, окончил химфак МГУ. В 90-х увлекся филологией и переводами, в частности, переводил Ирвина Уэлша. Был «сетевым активистом»: совместно с Антоном Носиком составил справочник «Интернет для журналиста», в 2004-м выпустил книгу эссеистики «Ощупывая слона. Заметки по истории русского Интернета». Финалист премии «Большая книга» с романом «Хоровод воды» в 2011 году.

Творчество В прозе Кузнецова перемешаны триллер и бытописание. Самые известные его книги — фантастический роман «Нет», написанный в 2004 году в соавторстве с Линор Горалик, «Хоровод воды» и «Живые и взрослые».

Кроме литературы Успешный пиарщик. С 2006 года возглавляет интернет-издание «Букник», посвященное еврейской культуре.
 

Литературное кредо

Есть известная фраза, что писатель никому ничего не должен. Писатели ее очень любят, но иногда забывают, что оборотной стороной является то, что и писателю никто ничего не должен — в том числе литература не должна приносить прибыль. Литература вообще никому ничего не должна. Это и называется свобода — когда ни ты никому ничего не должен, ни тебе никто не должен. За это я и люблю литературу.

В самые благополучные годы на Западе писатели бесконечно подрабатывали сценариями для кино и рассказами для журналов. Настоящую прибыль получали авторы бестселлеров — ну, и отдельные писатели в Советском Союзе. Основной способ заработать на литературе — это стать знаменитым, а потом уже монетизировать славу. Можно писать эссе в журналы, можно читать дорогие лекции, можно, в конце концов, найти себе мецената. Все это довольно хлопотно, поэтому я предпочитаю зарабатывать не в качестве писателя — пока мне так удобней.

Пока у меня была возможность, я всегда давал право на свободное распространение своих книг в интернете. Сейчас издательства забирают себе электронные права, и я не могу ими распоряжаться, но по-прежнему не возражаю. Не люблю я только, если пиратски продают мои книги.

Литературные ориентиры: в последнее время меня привлекают авторы, умеющие работать с большой сложной формой, такие как Дэвид Фостер Уоллес, Томас Пинчон или Жорж Перек. Как ни странно, в этот же ряд попадают последний роман Мишеля Уэльбека и некоторые вещи Каннингема. Из русских писателей — Леонид Юзефович.

Хотелось бы, чтобы появлялись тексты, расположенные между хорошей жанровой литературой и литературой, скажем так, высокой. Грубо говоря, между Борисом Акуниным и Михаилом Шишкиным. Книги, в которых не столько происходит чудо русского языка, сколько возникают живые люди и истории про них, но при этом книги, не скатывающиеся на уровень чисто развлекательного чтения и дарующие читателю сильное эмоциональное переживание, в том числе лингвистического свойства (то есть «черт, как написано!»).
 

***

Наше представление о городе всегда несколько анахронично. Буэнос-Айрес представлялся мне загадочным городом трущоб и библиотек — возможно, он и был таким когда-то, но сегодня мало что напоминает город, любимый по книгам, прочитанным мной в те годы, когда трудно было помыслить о столь дальнем путешествии.

Надо сказать, что моя поездка была далеко не туристической. История, предшествовавшая ей, обычна для тех бурных лет: на исходе московской перестройки несколько друзей затевают совместный бизнес, для того чтобы через несколько лет выяснить, что один из них слишком вольно отнесся к общим финансам, потратив все деньги на девушек и другие развлечения. Кредиторы и бандиты начинают преследовать партнеров незадачливого предпринимателя, и все, что им остается, — это бежать.

Я был одним из таких беглецов. Латинская Америка всегда представлялась мне идеальным местом для бегства — чувствуешь себя если не бывшим нацистом, то каким-нибудь Артюром Рембо: все позади, и все позволено.

В первый вечер, бросив вещи в гостинце, я углубился в лабиринт улиц, слишком непохожих на те, которые рисовало когда-то мое воображение. Впрочем, болезненное возбуждение, вызванное многочасовым перелетом, не оставляло мне другого выхода: я не мог заснуть и решил побороть джетлаг алкоголем, совершив ночную прогулку по барам. Вопреки подспудному ожиданию, танго вовсе не доносилось из любой двери: музыкальный ассортимент был вполне интернационален. Я налегал на текилу — из напитков, знакомых мне по Москве, это был географически самый близкий к Буэнос-Айресу.

По мере того как я напивался, город нравился мне все больше. Девушки хорошели, в мужчинах проступали черты легендарных гаучо, которыми в лучшем случае были их прадеды. Я переходил из бара в бар, пока усталость не сбила меня с ног в небольшом полуночном розовом кафе. Я опустился за столик в форме круга и понял, что на сегодня мое ночное путешествие окончено. Я заказал текилу и только после второй рюмки вдруг заметил, что в колонках играет танго «Эль Чокло» — мотив, известный каждому советскому школьнику, — знаменитая одесская песня про пивную, открывшуюся на Дерибасовской. Много лет назад подруга, понимавшая по-испански, сказала, что сюжеты у песен тоже сходны. Какая, в самом деле, разница, пьяно думал я: Одесса или Буэнос-Айрес? Море, порт, кабаки, матросы, девицы. Да еще евреи. И, кажется, диктатура — но тут я был не слишком уверен. Одну и ту же историю можно рассказать на разных языках, поместив героев в разные времена и страны, и это, конечно, неслучайно, потому что… потому что…

Я, видимо, задремал, хотя мне казалось, что всего лишь на секунду положил голову на скрещенные руки. Очнувшись, я заметил, что мелодия поменялась, а напротив меня сидит старик в мятой шляпе и старой куртке. Он был словно отполирован временем и сразу понравился мне. Почему-то я подумал, что он символ моего, давно исчезнувшего Буэнос-Айреса.

Я поздоровался, исчерпав половину своего словарного запаса на испанском. Старик улыбнулся и ответил по-английски. Я предложил текилы, он согласился. Мало-помалу мы разговорились.

Я, как мог кратко, рассказал свою историю: друг-предатель, исчезнувшие деньги, бандиты-кредиторы… Рассказывая о своих злоключениях на чужом языке и в чужом городе, я подумал, что в реальности герои столь любимых мной аргентинских рассказов были, скорее всего, похожи на московских братков.

— А когда ты вернешься? — спросил старик.

— Не знаю, — ответил я с пьяной беспечностью, — может, никогда. Если вернусь, меня запросто убьют. Останусь здесь.

— Трудно жить вдали от родины, — сказал старик, — а еще труднее — умирать.

Мы помолчали, официант принес еще текилы, мы выпили, и старик рассказал историю, которую я попытаюсь передать, сохранив по возможности безыскусное очарование его повествования.
 

Много лет назад мой отец тоже бежал в Буэнос-Айрес. Когда он появился в городе, он был уже в летах, но внутренняя сила привлекала к нему людей и вселяла уважение. Вы, наверное, знаете, каким был Буэнос-Айрес в те времена? Киломбос и карты, полынная настойка и калья, аламсены и поножовщина… особенно если речь идет о Палермо, Коралесе и Бахо. И вот мой отец приехал сюда и здесь остался. Он всегда говорил, что он с севера, возможно, это означало — из Штатов. Луфардо он совсем не знал, да и вообще говорил по-нашему с акцентом. Имя, которым он назвался, было настолько ненастоящим, что сейчас я даже не могу его вспомнить. Тем более что все у нас в квартале называли его Механиком, потому что он мог разобраться с любым механизмом.

Он снял комнату на втором этаже у вдовы, сеньоры Клементины, достойной женщины.

Я уже говорил, он был в годах, но заставил уважать себя. Говорили, что он никогда не спит: он всегда слышал, если кто-то приближался к его двери, и успевал открыть ее раньше, чем гость брался за ручку. Скоро как-то само собой получилось, что рядом с ним почти всегда находилось несколько верных парней — из тех, что хорошо умеют обращаться с ножом. Вместе они проворачивали разные дела, рассказы о которых затмили даже славу дона Элисио из шайки квартала Ориенталь. Впрочем, там не было ничего такого, что стоило бы вспоминать спустя столько лет. Вскоре Механик завел себе женщину, Луханеру, и черный, с отливом, мотоцикл.

Дружба не менее таинственна, чем любовь или какое-нибудь другое обличье путаницы, именуемой жизнью. Среди парней, окружавших Механика, был некто Сантьяго Фишбейн, бедный рыжий паренек с окраины, застенчивый и трусоватый. Я никогда не мог понять, чем он так понравился Механику, что тот приблизил его.

По вечерам Сантьяго сидел в аламсене с Механиком и Луханьерой, пил калью и слушал хабанеру. Механик называл Сантьяго «сынок» и, может, действительно видел в нем сына, которого у него никогда не было.

Никто не знал, отчего Механик бежал. Говорили, что он знаменитый бандит, который взрывал сейфы в Сан-Франциско, и за его голову назначена большая награда. Другие говорили, что он революционер, скрывающийся от полиции. Как-то вечером, когда лампы в аламсене светили особенно тускло, а скрипачи играли хабанеру, заставляя грустить и вспоминать прошлое, Механик обмолвился Сантьяго, что его предал человек, которому он доверял.

— Мы вместе провернули одно дельце, — сказал Механик. — Вдвоем, против целого города. Там было много крутых парней, а в конце не осталось ни одного. И тогда-то я понял, что мой товарищ просто выполняет заказ хозяина этого городка, старика Абрахама Джея.

— Он сдал вас в полицию? — спросил Сантьяго.

— Нет, я убежал раньше, — ответил Механик, — сразу после того, как в город вошли федеральные войска.

Тогда Сантьяго подумал, что речь идет о каком-то эпизоде гражданской войны — возможно, в Мексике. Он все равно не понял деталей, но через несколько дней знакомый полицейский сказал, что за голову Механика давно уже назначена награда.

Однажды ночью на танцах у Парды Механик услышал Фриду. Я говорю «услышал», потому что смотреть там было не на что: смуглая, полуеврейка-полуиндианка, со сросшимися бровями, да еще и хромая. Говорили, девчонкой она попала в аварию и осталась калекой на всю жизнь. Тогда были совсем иные времена, чем нынче. Женщине, чтобы выжить, нужен был мужчина. А на что могла рассчитывать Фрида, которая не могла даже танцевать?

Но у нее был голос. Столько лет прошло, а когда вспоминаю, как она пела — мурашки по коже. Однажды кто-то из парней сказал Фриде, что ей бы со сцены выступать, но она только рассмеялась. По вечерам она пела в аламсенах, бывало, сама играла на гитаре, а иногда ей аккомпанировал кто-то из музыкантов.

Так вот, когда Механик услышал ее голос, он забыл обо всем. Он встал и пошел к Фриде, оставив вдвоем Луханьеру и Сантьяго.

Сейчас Луханьера давно умерла, но надо было видеть ее в свое время. Сколько лет прошло, а я и сейчас помню цветастое платье, которое было на ней в ту ночь. Одни глаза чего стоили: увидишь — не уснешь.

Одним словом, это была не такая женщина, которую можно было вот так бросить. Она посмотрела на Сантьяго. Глаза у нее были черные и бездонные.

На следующий вечер Сантьяго зашел за Механиком. Как всегда, Механик открыл дверь, едва только гость поднялся на площадку, и там, на площадке, Сантьяго несколько раз ударил его ножом в грудь. Прибежавшая на шум сеньора Клементина рассказывала, что Механик посмотрел на убийцу с мягким укором и сказал с медлительным удивлением: «Ну и ну, парень!», а потом добавил несколько слов на неизвестном языке. Так или иначе, через минуту Механик уже напоминал ненужный хлам, как все мертвецы. Сеньора Клементина так и сказала, когда пришла полиция:

— Был настоящий мужчина, а теперь нужен одним только мухам.

Ни полиция, ни дружки Механика так и не поймали Сантьяго. Говорили, парень бежал в Восточную Республику и устроился рабочим. Однажды вечером он выходил с фабрики, кирпичный цвет ее стен сливался с закатным небом. Сантьяго вспомнил, как расплывалось пятно крови на груди Механика, когда тот, умирая, сказал на идише:

— Противно сдохнуть вдали от родины.

Это и были последние слова Механика, а вовсе не «ну и ну, парень», которые еще много лет передавали из уст в уста в аламсенах и барах. Но об этом никто так и не узнал: сеньора Клементина не понимала на идише, а Сантьяго никому не рассказывал об этом.

Спустя много лет, когда эта история забылась, он вернулся в Буэнос-Айрес и поселился в Сан-Тельмо, который всегда был тихим кварталом.

Почему Сантьяго убил Механика? Одни говорили, что из-за Луханьеры, другие — что ему заплатил дон Элисио или он соблазнился обещанной наградой. Так ли это важно? Просто встретились два человека, старый и молодой. Старый называл молодого своим сыном, а тот убил его. Вот и все.
 

Боюсь, что в моем пересказе эта история звучит слишком высокопарно — возможно, виной тому текила, подменившая подлинные слова прочитанными в книгах. Да к тому же история человека, который делал революцию, а получил полицейский режим, хорошо знакома любому русскому; то, что изгнанник встретил свою смерть в Латинской Америке, только прибавляло местного колориту.

Чтобы отплатить старику за историю, я рассказал о молодой американке, нашедшей на Кубе свою любовь и счастье, или какую-то другую байку из числа тех, что я всегда любил рассказывать.

В такси по дороге в отель я вырубился, и эти пятнадцать минут протрезвили меня. Ворочаясь без сна в гостиничной кровати, я никак не мог отделаться от ощущения, что рассказанная мне история прервалась на полуслове, будто у меня были какие-то вопросы, на которые я все еще ожидал услышать ответ.

Только утром, когда темные портьеры уже не могли сдержать натиск яркого солнца, я понял: рассказчик начал с того, что назвал Механика своим отцом, и все время я пытался угадать, кто же из героинь истории окажется его матерью. Я думал о Луханьере и о Фриде, возможно даже, о сеньоре Клементине, но мой собеседник ничего не сказал об этом. Возможно, он придумывал свою историю на ходу и к концу рассказа уже забыл, с чего начал.

Впрочем, одна деталь навела меня на догадку, которая теперь кажется мне единственно правильной. Только Сантьяго знал последние слова Механика и никогда никому не передавал их. Откуда же эти слова узнал рассказчик? Возможен только один ответ: он и был Сантьяго, предателем, который убил своего названого отца — и спустя много лет даже не помнит из-за чего.

Разговаривая с пьяным иностранцем в полночном баре, Сантьяго хотел исповедаться. Он проговаривался и оставлял в своем рассказе зацепки, словно надеясь, что собеседник сам задаст роковой вопрос. Возможно, он собирался раскрыться в самом конце, но ему опять, уже не в первый раз, не хватило мужества. Легко презирать его за это, возможно, даже легче, чем за убийство, совершенное в далекой молодости.

Но кто я такой, чтобы презирать Сантьяго? Если бы я рассказывал историю своего бегства из Москвы, вряд ли бы я нашел силы признаться, что именно я обманул своих друзей, потратив деньги на кокаин и проценты по глупым бандитским кредитам. Возможно, только в самом конце я смог бы намекнуть на это.

Теперь я обречен убегать всю жизнь. Два дня назад я занял деньги у Дениса — последнего, кто верил мне. Я сказал, что отдам долг через месяц, и, возможно, он до сих пор надеется через месяц увидеть меня.

Никто не ждет меня в Москве, кроме кредиторов и убийц. Возможно, это не так уж важно, и я все-таки вернусь. Возможно, смерть лучше, чем изгнание, лучше, чем вечное бегство.

В непрочном утреннем сне я увидел Механика. На его свитере расплывалось кровавое пятно, глаза в круглых очках глядели растерянно и удивленно. Он протянул мне руку и несколько раз сказал что-то на языке, которого я не знал. Но там, во сне, я был уверен, что Механик говорит то же, что и много лет назад: «Противно сдохнуть вдали от Родины» — раз за разом повторяет, словно дожидаясь, пока я пойму.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Шубус Игорь 25 августа 2012
Хорхе Луис Борхес
"Мужчина из Розового кафе"
Шубус Игорь 25 августа 2012
плагиат.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение