--

Лианы, ягуары, женщина

Рассказ Марии Галиной

поделиться:
1 августа 2012, №30-31 (259-260)
размер текста: aaa

Мария Галина

Факты Родилась в 1958 году в Калинине (ныне Тверь). Окончила биологический факультет Одесского университета, кандидат биологических наук, занималась изучением лососевых рыб. С 1995-го ушла в литературу. В 2002 году ее фантастическая повесть «Покрывало для Аваддона» вошла в шорт-лист премии имени Аполлона Григорьева. Лауреат множества премий и наград в области фантастики. Новый роман Галиной «Медведки» в этом году претендует на премию «Большая книга».

Творчество Пишет интеллектуальную фантастику. Помимо упомянутого «Покрывала для Аваддона» известность получили ее книги «Рыбы» и «Малая Глуша».

Кроме литературы Пишет литературоведческие статьи. Переводит с английского.
 

Литературное кредо

Литература должна писателя подкармливать, скажем так, — обеспечивать социальный престиж и мелкие удовольствия. Слишком зависеть от литературного заработка писатель не должен. Иначе он становится зависимым писателем.

Пиратство в Сети мне не мешает. Наоборот. Я пишу для читателей, и чем больше меня читают, тем мне приятней. Распространение через Сеть приносит по крайней мере популярность, а она вполне способна трансформироваться в деньги или другие бонусы. Люди, к тому же, охотней покупают бумажные книги, если знают, что не берут кота в мешке.

Литературные ориентиры: в смысле жизненной стратегии и отношения к литературе и писательству — Михаил Бутов и Дмитрий Быков. Причем это две противоположные стратегии. В смысле способности к письму, одержимости писательским демоном — Александр Иличевский. В смысле способности гнуть свою линию, несмотря ни на что, — Сергей Жарковский, автор фантастического романа «Я, хобо».

Современной русской литературе не хватает драйва. И ощущения, что все только начинается. Над русской литературой тяготеет груз былой славы и усталость — постоянно производятся какие-то ремейки, в текст вставляются какие-то литературные аллюзии. А «высоколобая» литература невыносимо скучна, хотя нужна для расширения экспериментального поля. Украинская литература, которой я интересуюсь, в этом смысле гораздо свежее и живее. Там все только начинается. А у нас, судя по старческой одышке и склонности к реминисценциям и конфабуляциям, «все уже было»… Сейчас задача писателя, как мне кажется, писать как бы с чистого листа, с нуля. А не подмигивать культурному читателю, вводя в текст скрытые аллюзии.

Русская литература будущего должна быть читабельной. В ней должен быть мейнстрим — тексты, которые интересно читать и не стыдно ставить на полку, умные и увлекательные одновременно. И крепко написанные. Сейчас таких почти нет.

Мои правила ремесла: не соглашаться на «денежную халтуру». Не писать две вещи одновременно. Делать передышку после крупного текста. Не участвовать в обсуждении своих текстов в Сети, не пытаться что-то объяснить читателю после того, как книга вышла. Делать только то, что считаешь нужным. Не слишком серьезно к себе относиться. И если не прет, поискать какой-то посторонний предмет, что-то вроде камня или на барахолке что-то, и положить на стол перед компом. Это такой талисман.

Если спустя сто лет обо мне напишут в учебнике, это будет фраза: «Она поставила себе задачу поднять планку массовых жанров. Или, напротив, доказать, что серьезная книга может быть захватывающей».
 

***

Эдуарду Беленькому не повезло с именем и фамилией.

Когда какой-нибудь новый знакомый в ответ протягивал ладонь и называл себя, Эдику казалось, что собеседник едва сдерживает улыбку. На всякий случай Эдик припас несколько ответных шуток, но так и не воспользовался ими. Никогда. Никому до его имени и фамилии не было дела, как и до самого Эдика, и это было особенно обидно.

Мама, давшая ему звучное имя в честь романтического Эдуарда Фейрфакса Рочестера, прятавшего взаперти на чердаке родового гнезда свою безумную супругу, придумала не блиставшему особыми талантами робкому рыхловатому сыну загадочную неизлечимую болезнь — какие-то тоны в сердце, шумы, полупостельный режим, — вследствие чего Эдик много читал и много мечтал. Он воображал себя путешественником, натуралистом или археологом и в своих воображаемых приключениях всегда был удачлив и надежен. Не раз он спасал от опасностей своих ученых друзей, в том числе невысокую бледно-смуглую девушку, дочку профессора, которая сначала презирала его, а потом прозревала, какое доброе и отзывчивое сердце кроется за этой молчаливой загорелой оболочкой.

Мир снаружи, куда Эдик время от времени выныривал из своих странствий, делался все более невыносимым. Эдик мешком висел на брусьях, одноклассники при нем обсуждали поездки на родительские дачи, и Эдику, которого туда не приглашали, воображение рисовало развязные картины чужого веселья. Бледно-смуглая невысокая Ритка Полякова, которая, как считал Эдик, обязательно должна его полюбить, хихикала на переменках с прыщавым Жоркой Лепскером. Она как-то вдруг вытянулась и повзрослела, и Эдик в своих мечтах увидел дочь профессора долгорукой и долгоногой, с маленькой, почти мальчишеской грудью. Но дочь профессора никогда бы не стала так вульгарно и резко хохотать.

Из-за того что Эдик много времени провел под теплым одеялом, прислушиваясь к собственному телу, он довольно рано созрел, но эротические мечты его были довольно робкими, словно в голову был встроен некий цензурный ограничитель. Спасенная от кровожадных туземцев (туземцы на деле оказывались хорошими, добрыми, просто их натравил на экспедицию коварный проводник, тайный торговец археологическими редкостями) дочь профессора бросалась ему на шею, прижимаясь своим горячим телом к его горячему телу, но не более того. Иногда он испытывал во сне приятные содрогания, но, просыпаясь, маялся от тоскливого стыда, хотя сверстники уже хвастались друг другу своими успехами, а Ритка Полякова, не скрываясь, ходила с Лепскером, и Эдик отворачивал лицо, чтобы не видеть их вдвоем. Зато, забравшись в теплую постель, он видел то, что хотел. В резком, чужом, прямом солнечном свете видел он смуглое лицо профессорской дочери (ее звали Майя, потому что профессор занимался этим вымершим народом), очень светлые глаза на загорелом лице, высокие скулы, чуть заметные тени под ними и одну белую тонкую морщинку, как лучик уходившую вверх от самой середины пушистых строгих бровей.

Подобравшись в воображении к особенно острому приключению, он медлил, смакуя подробности (пахнут лианы после тропического ливня, кружатся над цветами крохотные яркие колибри с размытыми ореолами крыльев, девушка идет впереди, полукруглый вырез майки открывает смуглый ряд позвонков, покрытых золотистым пушком, и он смотрит на нее, на эту беззащитную спину, и сердце сжимается от любви и нежности, и тут с ветки…). Тут он засыпал, словно захлопывал книгу на самом интересном месте, чтобы растянуть удовольствие, а следующей ночью начинал с того же эпизода, проживая по капельке отпущенное ему в воображении время. Так, в череде коротких ярких вспышек ночной жизни, он незаметно окончил школу, незаметно поступил в университет (со второго захода, но это не имело особого значения, поскольку у него определили в конце концов дефект митрального клапана), незаметно его окончил. Он выбрал минералогию, потому что полагал, что она станет воротами в прекрасный и яркий мир с колибри, чудаковатыми профессорами и коварными проводниками-убийцами, но минералогия оказалась скучной, размеренной наукой, в экспедицию он съездил один раз — в Хибины, где было сыро, мошкара залетала в рот и ему стало плохо с сердцем. Кончилось все тем, что в экспедиции ездили какие-то другие люди из других отделов, а он сидел, разбирая образцы, в каком-то подвале, оказавшемся торжеством обыденности, прошитой, чуть только он закрывал глаза, бьющими наотмашь сквозь листву стрелами тропического солнца.

Что-то, разумеется, происходило: умерла тетка, оставив комнату в коммуналке, коммуналку расселили, и у него сама собой образовалась однокомнатная квартира. Квартира ему не нравилась, и район не нравился, но это было неважно, потому что ночами он карабкался по крутой горной тропе, и Майя шла за ним, а он выбирал дорогу, ощупывая каждый камень осторожной, но уверенной ногой. Однажды он ненароком женился и так же ненароком расстался. Мужчина, к которому ушла его молодая жена, был похож на повзрослевшего, заматеревшего Жорку Лепскера, и злодей-проводник, передавший их экспедицию в руки наркомафии, окончательно оформился, получив крючковатый семитский нос, залысины и сросшиеся мефистофельские брови. Уйдя от него, бывшая жена сильно раздалась, спина у нее стала широкой и плотной, а под подбородком появилась складка. Когда они случайно сталкивались в коридорах института, он смотрел на нее и вспоминал Майю, ее чуть хмурую настороженную улыбку — один зуб чуть повернут, стоял чуть боком, но это ее не портило, а, напротив, придавало особый шарм. Она-то не менялась. Время там, внутри, текло иначе, и пока он женился, жил с женой, расходился, он еле-еле успел окинуть с вершины холодного горного плато руины затерянного города, который скрывал в своих поросших лианами лабиринтах нечто тайное, пугающее и прекрасное.

Распада огромного государства он почти не заметил, но мельком подумал, что выезжать за границу теперь будет легче. Один раз он и правда слетал на какую-то конференцию в какую-то страну к каким-то чужим, вежливо улыбающимся людям, и все здесь было совсем не так, как надо. Наверное, это была неправильная страна. Вдобавок от острой непривычной пищи разболелся желудок, а жара чуть не довела до обморока. Вернувшись в родной город, где словно бы круглый год стояла глухая осень, он вздохнул с облегчением, потому что под чужим южным солнцем Майя побледнела и отодвинулась, а тут вновь налилась своим собственным светом и стала осязаемой как никогда.

В институте, вдруг ставшем каким-то невнятным предприятием с ограниченной ответственностью, платили сначала непомерно много, потом все меньше и меньше. Пришли новые люди и вынесли ящики с образцами на близлежащий пустырь, где они мокли под дождем, и Эдик Беленький однажды увидел, как дети катают по грязному асфальту гладенькие керны с подмокшими аккуратными наклейками. Один керн, самый красивый, розово-серый, полосатый, он все-таки поднял, аккуратно отер от грязи, принес домой, положил на подоконник и больше об этом не думал. К тому времени он уже стал подрабатывать переводами технической и популярной литературы. Языки он тоже выучил как-то незаметно: у Майи были русские корни (благодаря ей он кое-что знал о парагвайской русской эмиграции и вообще о Парагвае — удивительной стране с несостоявшимся будущим), и она говорила по-русски с трогательным чужеродным акцентом, но ведь надо было как-то общаться еще и со злодеем-проводником, и с испаноязычными туземцами…

Мир делался все более тусклым, около киосков с пластиковыми зажигалками и батареями пивных бутылок копошились бомжи, асфальт покрывался трещинами, хотя его то и дело с грохотом и лязгом вспарывали отбойными молотками, с сырых домов осыпалась лепнина. Эдик торопился домой, включал свет, включал компьютер, открывал файл с переводом, ставил у локтя тарелку с бутербродами и чашку кофе и работал, пока не начинали слезиться глаза. Тогда он сохранял файл, проверял напоследок почту, убивал спам, съедал еще один бутерброд с луком и колбасой (жене не нравилось, что от него воняет луком, и когда она ушла, он с облегчением вернулся к любимой еде), забирался в постель, немножко читал и возвращался к руинам заброшенного города. Он уже добрался до пирамиды, где на стенах сохранились странные, ни на что не похожие иероглифы, но тут профессор, потомок парагвайских белоэмигрантов, пропал при загадочных обстоятельствах. Его, скорее всего, похитили черные археологи, и они с Майей пробирались по темным коридорам, грозящим того и гляди обрушиться, чтобы разведать, где, в каких заброшенных руинах злодеи свили свое тайное гнездо. Что он будет делать, разведав местоположение гнезда, он еще не знал, и каждый раз, прежде чем заснуть, ему удавалось еще немного продвинуться к решению…

Один раз он попробовал поиграть в «Лару Крофт, расхитительницу гробниц», но ничего хорошего из этого не вышло, потому что Лара Крофт с ее упругими выпуклостями оказалась совершенно не похожа на Майю, а лабиринты, тайные ловушки и артефакты изображены совершенно смехотворно.

Свои сорок он мимоходом отметил на работе, наскоро выпив с чужими, равнодушными людьми, потом долго ехал к маме в сыром, битком набитом троллейбусе, потом обратно в пустом. Размытые огни за стеклом на миг стали солнечными вспышками, пробивающимися сквозь листву лиан, оплетших развалины; Майя стояла у него за спиной, и он ощущал затылком ее неровное частое дыхание. Вот-вот должно было что-то случиться, что-то страшное и прекрасное, и он чуть не проехал остановку. По пути он задел какого-то типа, вытянувшего ноги в проход, и тип обложил его матом, а он не нашел ничего лучше, чем сказать «сам дурак». Плохо, ведь буквально минуту назад он был большим и сильным, мужественным и умелым, и все, что он говорил и делал, было правильно и хорошо. Наверное, подумал Эдик, он протупил просто потому, что выпил больше, чем обычно себе позволял.

Свет фонарей сделался острым и резким, пошел дождь, и Эдик Беленький с необычайной отчетливостью увидел лужи, сразу и темные, и блестящие, истыканные крохотными рытвинами, увидел черные деревья, черные высокие дома и черное, тускло светящееся небо над ними. Уйма домов, уйма людей, укрывшихся под крышами, и никому никакого дела до Эдика Беленького. Он никак не мог понять, хорошо это или плохо.

В подъезде, как всегда, стоял унылый дух овощехранилища, у мусоропровода кисла банка с окурками, грязно-зеленые стены были исписаны всякой пакостью. Эдик подростком никогда не испытывал потребности малевать на стенах, и его всегда удивляло, почему это кому-то может доставлять удовольствие.

В темной прихожей он торопливо нашарил выключатель и облегченно перевел дух. Квартира была защитной оболочкой, неказистой, но надежной, — подходящее обиталище для рака-отшельника с мягким беззащитным брюшком и ярким хрупким миром, упрятанным в круглой голове.

Он переоделся, мельком взглянул на себя в зеркало, не понравился себе и пошел в кухню сооружать бутерброд с колбасой и луком, чтобы успеть до свистка чайника, сообщающего, что пора заваривать зеленый чай с жасмином, коробочку с которым он заранее достал из кухонного шкафа.

Именно из-за свистка он не сразу понял, что звонят в дверь.

А когда понял, почувствовал неприятную тяжесть под ложечкой. Без предупреждения приходят только люди из ЖЭКа и милиция. И еще всякие типы, предлагающие купить задешево всякие подозрительные штуковины.

Торопливо нащупав босыми ногами тапочки, он поспешил к двери, без всякого удовольствия заглатывая кусок бутерброда. Лампочка на лестничной площадке еле светила, и в глазок удалось разглядеть лишь темную колеблющуюся фигуру, судя по силуэту — женскую.

— Кто там? — спросил Эдик встревоженным и оттого тонким голосом.

— Это я, — женщина чуть задыхалась, словно от быстрого бега. Может, какие-то мерзавцы гонятся за ней, и она позвонила в первую попавшуюся квартиру?

Он торопливо повернул ключ и отступил на шаг. Ему еще никогда не доводилось спасать женщину. То есть в воображении сколько угодно, а на самом деле — нет.

Но, разглядев ее в освещенной прихожей, он понял, что она вовсе не выглядит испуганной. Мало того, в ней было что-то смутно знакомое, словно он знал ее, да забыл. Длинные руки, длинные ноги, тонкая талия, перетянутая черным блестящим поясом черного блестящего плаща, доходящего до щиколоток.

Ритка Полякова, он знал, вышла за какого-то бизнесмена, к которому прилагался обязательный в таких случаях набор: загородный дом, «лексус» и беспокойная деловая жизнь. Быть может, беспокойная деловая жизнь оказалась слишком беспокойной и бизнесмена грохнули? Ходили слухи, что он ходит буквально по лезвию.

И Рита пришла к нему? К Эдику? Вот так, прямо к нему, за помощью и поддержкой? Перешептывалась с подругами, хихикала над ним в школьных коридорах, а сейчас пришла к нему. Потому что он, Эдик, надежный и верный. Он не предаст, не бросит.

Женщина поставила на пол дорожную сумку, развязала пояс черного плаща, бросила плащ на галошницу. В джинсах и белой блузке она казалась совсем юной: не располнела, не обабилась, не то что его бывшая — то ли тренажеры и косметические салоны, то ли счастливая наследственность. И еще она была загорелой, словно только что из Гоа или куда там сейчас модно ездить.

— Ритка, — сказал он осторожно.

— Ну и ну! — она всплеснула худыми руками. Говорила она с чуть заметным акцентом, мягким и пленительным, — в женщинах, говорящих по-русски с акцентом, вообще есть что-то неотразимое. Интересно, а если англичанка говорит с акцентом или, скажем, испанка, носителям языка это тоже нравится?

Меж бровями вверх у нее тянулась тонкая белая морщинка.

— Майя? — спросил он неуверенно.

Она улыбнулась, чуть повернутый боком косой зуб придавал улыбке что-то мальчишеское.

— Наконец-то, — сказала она и охватила его шею тонкими загорелыми руками.

— Майя, но…

Он чуть попытался двинуть шеей, но Майя держала крепко. Мысли прыгали, словно капли в дождевой луже, и самая отчетливая была: «Так не бывает».

Авантюристка, какая-то афера, что-то с жилплощадью… Кто-то прознал о его мечтах, нашел похожую женщину и сделал ей пластическую операцию? Нет, это невозможно. Значит, он сошел с ума? Стоит в пустом коридоре и разговаривает с призраком? Или, что еще хуже, с реальным человеком, принимая его за другого, выдуманного — ну, скажем, соседка пришла за солью? Никогда не приходила никакая соседка, а тут взяла и пришла.

— Какой мерзкий климат! — Майя встряхнулась, брызги с гладких темных волос попали ему на щеки, и он дернулся, точно от удара током.

— Майя, — повторил он неуверенно.

Она отстранилась и прошла в комнату.

— Мне пришлось сойти у торгового центра, — говорила она на ходу, — за мной, кажется, следили. А там через запасной выход. Рамирес — он готов на все, ты же знаешь.

Ну да, он читал фантастику, это происки инопланетного разума, и она никакая не Майя, а подделка: кто-то прочел у него в голове и воссоздал как она есть — белый луч морщинки, косой зуб, запах раскаленного песка, чужих цветов. Если ее ударить, потечет кровь, но это будет ненастоящая кровь.

Или, скажем, мощный гипноз. Кто-то стоит у нее за спиной, кто-то, кто скрывается за наведенным образом, темный, страшный.

— Постой-ка, — она скользнула к окну. Длинные узкие пальцы ухватили шторы за края и сдвинули их, потом она осторожно выглянула на улицу сквозь оставшуюся узкую щель и вновь обернулась к нему.

— Слава богу! Кажется, оторвалась.

— Майя, — повторил он как заведенный.

— Проголодалась ужасно, — она бегло улыбнулась и кивнула ему, словно подтверждая, — я умыться, а ты свари кофе, ага? И бутербродик.

— Ага, — шепотом сказал он.

Как только за ней захлопнулась дверь в ванную, он торопливо натянул еще сырые ботинки, мокрую куртку и побежал к двери.

Обычно он запирался изнутри на ключ, так ему казалось надежней и спокойней, но сейчас дверь оказалась заперта, а ключа в замке не было, хотя он точно помнил, что, когда раздался звонок и он открыл, ключ оставался в замке. Или не оставался? Может, он так растерялся, что сунул его в карман?

Он пошарил по карманам, осмотрел прихожую, приподнял лежащий на галошнице черный блестящий плащ. Но ключа не было, зато из кармана плаща выпал посадочный талон «Люфтганзы».

Если они подделали человека, что им стоит подделать посадочный талон?

На ручке стоящей в углу дорожной сумки белела наклейка ручного багажа. Дно сумки было забрызгано грязью — наверное, запачкалось, когда Майя убегала от агентов Рамиреса. Но ведь это чушь. Нет никакого Рамиреса. Нет никакой наркомафии. То есть есть, но наркомафия сама по себе, а он, Эдик Беленький, сам по себе.

Он заперт в квартире с чудовищем, принявшим облик человека.

Вызвать милицию? Позвонить, пока она плещется там, в ванной, и вызвать милицию?

Ну и что он им скажет? Что придуманная им женщина приперлась на ночь глядя и утверждает, что еле отвязалась в торговом центре от преследований агентов наркомафии?

Где он после этого окажется?

Позвонить маме? Сказать, чтобы приехала?

Во-первых, она разволнуется, и у нее будет сердечный приступ.

Во-вторых, почему он полагает, что, если он сам не сумеет справиться с чудовищем, с ним справится мама? Ну да, на какой-то миг он именно так и подумал. Справится — ведь гоняла же она во дворе обижавших его больших мальчишек.

Хлопнула дверь ванной — Майя вышла в его махровом купальном халате, длинные босые загорелые ноги, длинные руки, торчащие из закатанных рукавов. Он вспомнил, как она хладнокровно, прищурив один глаз, целилась в припавшего к ветке ягуара. Проклятье, этого же не было! Ни Майи, ни ягуара, ни папы профессора.

Сказать ей: «Пошла вон! Я тебя выдумал»?

— А где кофе? — спросила дружелюбно.

— Сейчас, Маечка, — заторопился он и бросился отмывать турку с застывшей гущей. Она тем временем деловито обследовала внутренности холодильника, достала докторскую колбасу и соорудила себе бутерброд с колбасой и луком.

Ну да, подумал он: она любит то, что люблю я.

— Не называй меня Маечкой, — она вонзила белые зубы в ломоть, — ты же знаешь, терпеть не могу. Осторожней, у тебя сейчас кофе убежит.

Он ухватил турку, пена все-таки пролилась, и если бы Майя была галлюцинацией, она бы испарилась в кофейных парах, но она только дружелюбно кивнула ему и продолжала уминать колбасу.

Как у себя дома, подумал он.

— Меня, конечно, тревожит, что нет вестей от папы, — говорила она, прихлебывая кофе, — но ты знаешь, он и не из таких передряг выкарабкивался. Он с виду ну совершенно не от мира сего, но таким всегда везет.

— Я тоже надеюсь, что все будет хорошо, Маечка, — робко сказал Эдуард, — и, встретив ее яростный взгляд, поправился: — Майя.

— Но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки. Ты скачал те последние материалы по письменности инков? Молодец.

Она отставила чашку и быстро поцеловала его в щеку пахнущими луком губами. Отстраниться он не успел.

— Пойдем! — она схватила его за руку и потянула из кухни, — нужно торопиться. Если мы сумеем расшифровать пиктограмму…

— Но я не специалист, Майя, — жалобно сказал Эдуард, — это же…

— Зато я специалист, — она бегло улыбнулась, — шесть лет в Сорбонне. Ну-ка… Какой же ты молодец! Это то, что нужно.

Она сосредоточенно уставилась в монитор, губы ее чуть шевелились, как у ребенка, недавно научившегося читать.

— Теперь можно хотя бы приблизительно установить, куда он направился, — она обернулась к нему, блестя глазами, — и если мы успеем раньше этих мерзавцев, мы… Ты представляешь, что это значит для всего сообщества мезоамериканистов? Это же… ну, не Нобелевка, но уж медаль королевского общества наверняка.

И конечно, все лавры достанутся папе, подумал он кисло, но тут же одернул себя — какому такому папе?

— Майя, — он облизал пересохшие губы, — послушай…

Она резко откатилась вместе с компьютерным креслом, вскочила, подбежала к дорожной сумке и стала рыться в ней, напоминая деловитого терьера.

— Ага, — она резко выпрямилась, — вот!

— Что это?

— Билеты, конечно, — она сунула ему в руку распечатку, — авиабилеты. Восемь тридцать пять по местному, регистрация за полтора часа до вылета, пересадка во Франкфурте, двадцать три часа — и на месте. У тебя же паспорт не просрочен? Вот и отлично.

— Но виза…

— На месте проштампуют. В аэропорту будет ждать машина. Педро еще верен нам, ну помнишь — тот туземец, которого ты спас от каймана? Они не забывают добра, ты же знаешь.

Телефон на столике в углу зазвонил так внезапно, что он вздрогнул.

— Не отвечай, — быстро сказала Майя.

— Но…

— Это может быть Рамирес!

— Откуда Рамирес знает мой телефон?

— У него везде информаторы. — Она насторожилась. — Я боюсь, что…

Он тем не менее, поколебавшись миг, протянул руку к трубке. Рамирес, информаторы… Господи, какой бред!

— Да, — выдавил он, — слушаю.

— Эдик? Почему у тебя такой голос? Ты что, еще выпил? Тебе нельзя много пить, ты же знаешь. У тебя клапан.

— Я не пил, мама, — сказал он терпеливо.

— Надеюсь, — сказала мама, — послушай, сыночка… я забыла тебе сказать, ты купи завтра венорутон. И еще корвалол закончился.

— Да, — сказал он, — корвалол. Хорошо.

— Скажи ей, что ты не сможешь, — прошипела Майя ему в ухо, — ты же улетаешь! Она же будет волноваться… Или нет, просто позвони ей из аэропорта. Да, наверное, так лучше.

— С кем ты разговариваешь, Эдик? — подозрительно спросила мама.

— Это компьютер, мама… кино такое.

— А мне показалось, у тебя там женщина.

— Нет… никакой женщины. Это… на работе подарили. Лара Крофт, расхитительница гробниц.

Он торопливо положил трубку на рычаг.

Билеты? Зачем билеты? Куда? Куда эта авантюристка его тащит? На другой конец земли… Какая-то тайная организация, похищающая людей на органы? Чушь, кому он нужен со своим митральным клапаном!

— Майя, — пробормотал он растерянно, — я не могу вот так, сразу… Это… послушай, ты ключей не видала? А то я что-то никак…

— Где-то видела, — сказала она рассеянно, — погоди…

Почему я не сказал маме, что у меня неприятности? Чего побоялся? Что она решит, что я безумен? Лучше пускай она решит, что я безумен, чем вот это.

Сейчас я позвоню ей и скажу. Только не поворачиваться спиной.

Он осторожно потянулся к телефону, и телефон, словно отвечая на прикосновение, тут же зазвонил.

— Мама? — крикнул он, косясь на Майю, которая вновь уткнулась в экран, — мама…

— Дон Эдуардо, — сказал зловещий голос с заметным акцентом, — вы, кажется, собрались в путешествие? Это не есть безопасно для вас и вашей женщины.

— Что? — Эдик Беленький чуть не выпустил трубку из взмокшей разом ладони. — Вы кто такой? Как вы смеете мне угрожать!

Майя подвинулась к нему длинным телом и тоже прижалась ухом к трубке. Темные глаза ее расширились.

— Рамирес! — сказала она шепотом.

— Какой еще Рамирес? Послушайте, вы там… хватит хулиганить.

Это заговор, подумал он в отчаянии, какие-то авантюристы, актеры… Но что им от него нужно?

— Ты, каброн, — сказал очень мужской, очень агрессивный голос где-то далеко, — не лезь не в свое дело … Профессор скоро есть в наших руках, а если твоя мучача поднимет шум, мы вырвем ей сердце. Ясно тебе, ихо де пута? Так и передай ей, буэно?

— Откуда вы…

Но страшный голос в трубке уже сменился короткими гудками.

Майя кусала тонкие пальцы.

— Это Рамирес, — сказала она безнадежно, — сам Рамирес. Ох, что же делать? От него не уйти. Он способен на все.

— Откуда он знает мой телефон?

— Знает, — она покачала головой, белая морщинка между бровями стала глубже, — у него везде информаторы. Он знал, куда я пойду… куда же мне было еще идти, как не к тебе.

Она заметалась по комнате, собирая вещи и заталкивая их в сумку.

— Нам надо уходить. Немедленно. Хотя нет, он бы не позвонил, если бы… Мы уже у него в руках.

— Майя, что я хотел… ах, да. Где ключи?

— Черт, я же держала их в руках. Сейчас!

— Майя, — он заставил себя вдохнуть-выдохнуть, — если бы мы были у него в руках, он бы не звонил и не угрожал. Угрожают, когда ничего не могут сделать. Откуда, кстати, он знает русский?

— Но у него же отец… ты же знаешь, цыганский барон. Он откуда-то отсюда, то ли из Молдавии, то ли… в общем, отсюда. Рамирес — человек темной биографии.

— Это я уже понял, — сказал он устало.

— Может, он… Ты знаешь, я не подумала. Он просто старается нас запугать. Или выманить на улицу. Заставить бежать. Чтобы схватить без помех. Здесь мы в безопасности, ты прав.

Она вновь заметалась по комнате, тень прыгала по стенам, по мебели, он смотрел и думал: она точь-в-точь как настоящая, как это у них получилось? Почти настоящая, но не совсем. Подделку всегда видно. Разыграно как по нотам: этот Рамирес мне угрожает, она уводит меня из дома, и что? Неужели все из-за жилплощади? Из-за квартиры? Какая-то чудовищная афера. Но тогда им придется устранить маму. Бедная мама! Надо предупредить ее. Пускай она думает, что я ненормальный, все что угодно. Пускай срочно звонит тете Кате. У тети Кати сын адвокат. Или нотариус. В общем, что-то в этом роде.

Зазвонил телефон.

Разыграно как по нотам, подумал он. Звонки, звонки… Это чтобы окончательно выбить меня из колеи.

Он не знал, что лучше: брать трубку или нет. Потом решил все-таки взять.

— Эдуард Борисович? — спросил другой, деловитый мужской голос.

— Да, — нервно сказал он.

— Майор Сергеев, ФСБ. Вам только что угрожали по телефону.

— Да. То есть…

— Этот человек сейчас у нас. Мы его давно ведем. По документам Рамирес Козо, знаете такого?

— Первый раз слышу, — сказал он с отвращением.

— Все же мы хотели бы выяснить, почему он звонил именно вам. Завтра утром, к десяти ноль-ноль, будьте готовы, за вами заедут.

— В десять ноль-ноль, — повторил Эдик механически, — хорошо.

— Что? — Майя опять стояла рядом, придерживая его за плечо смуглой ладонью с тонкими крепкими пальцами. — Что он сказал?

— Рамирес арестован, — сказал Эдик без выражения, — сидит в КГБ. Тьфу, в ФСБ. В общем, сидит.

Она всплеснула руками, обернув к нему нежное узкое лицо.

— Папа всегда говорил! У тебя счастливая звезда! Когда ты с нами, все получается, все удается! Какое облегчение, господи, какое облегчение!

— Да, — сказал он вяло, — да. Майя, послушай, где ключи?

— И нам не надо выбираться сейчас под этот ужасный дождь. Я так устала, Эдуардо, так устала. Я стараюсь быть сильной — ради папы, ради тебя, но…

— Но…

— Хоть какая-то передышка. Конечно, ни на какую очную ставку ты не идешь. В пять утра вызываем такси, едем в аэропорт. Пока они не спохватились. Но время еще есть. Слава богу, время еще есть.

Она обняла его и спрятала голову у него на груди. Чем она душится таким сладким?

— Куда ты дела ключи? — спросил он сквозь зубы.

— Ах да! — она слегка оттолкнула его ладонью и бросилась в коридор, — куда же я их… Я была не в себе, совершенно не в себе.

Он видел, как она, склонившись, роется в карманах плаща. Не отрывая глаз от ее спины, затянутой в пушистый халат, он на цыпочках прошел в кухню и взял с подоконника тяжелый кругляшок керна. Каменный столбик уютно лег в руку, он почему-то был теплый. Странно.

Один удар, подумал он, всего один удар. Тело завернуть в палас и вытащить на пустырь. Сумку с вещами туда же. Черт, где ключи? А то он окажется запертым в одной квартире с трупом.

— Вот! — она обернулась, блестя улыбкой. Ключи она держала на ладони, как драгоценный трофей. — Я их в карман сунула, представляешь? Вот растяпа! Ты не сердишься?

Он завел за спину руку, сжимающую розово-серый камень.

— Нет, — сказал он устало, — не сержусь.

Свободной рукой он взял ключи и затолкал их в карман тренировочных.

Или лучше самому выскочить и запереть ее снаружи. Побежать к этому майору Сергееву, он сейчас на дежурстве, рассказать все. Пускай выясняет, кто они такие на самом деле. Если только этот Сергеев тоже с ними не в сговоре.

От страха и тоски он почти потерял способность соображать.

— Завтра, — сказала Майя и мечтательно прикрыла глаза, — завтра мы сядем в «боинг». Полетим над океаном. Я так люблю летать над океаном. Он кажется неподвижным. Застывшим. И только пятна света. И крохотные суда. Как игрушечные. Рядом с тобой. Какое счастье! С утра до вечера вместе, и никто нас не потревожит.

— Да, но…

Он переложил поудобней тяжелый керн. Если размахнуться… Ну, может, не убивать? Просто вырубить? А вдруг она оживет? Или под кожей блеснет металл? Или там зеленая слизь?

— Папа — ты же знаешь, он немножко аутист, — но тебя любит как родного. Когда мы последний раз с ним виделись… Он сказал, он согласен.

— Согласен? На что?

— Глупый, — она дернула пояс халата, и он упал к ее загорелым длинным ногам.

Она, оказывается, все это время расхаживала совершенно нагишом, ну, в смысле, под халатом.

Она была в точности, как он воображал: длинноногая, с выступающими острыми тазовыми косточками, со смуглым впалым животом и нежной полоской золотистой шерстки, сходящей на нет у пупка.

— Я так ждала, — она подошла к нему совсем близко, дыхание ее отдавало бутербродом с луком и кофе, — так ждала. Всю эту долгую дорогу в этом ужасном кресле, где и ноги как следует не вытянешь. Я смотрела в иллюминатор и думала о тебе.

Она держала его за плечи, прижималась темными острыми сосками к его груди, и он никак не мог размахнуться.

— Нет, — сказал он хрипло, — нет!

Он осторожно отодвинул ее от себя. Ему пришлось уронить базальтовый кругляшок, и тот со стуком упал и покатился по ламинату, но она не заметила, она смотрела на него расширившимися темными глазами.

— Не сейчас, — он подумал немного и осторожно поцеловал ее в лоб,— когда твой отец в такой опасности… Я… мы не должны!

— С папой ничего не случится, — сказала она, часто дыша, — то есть… ты прав, конечно. Я эгоистка. Ты такой хороший, Эдуардо!

Она нагнулась, чтобы подобрать сброшенный халат. Аккуратный темноволосый затылок казался хрупким и беззащитным. Сейчас!

Он огляделся — чертова чушка откатилась к самой стенке и теперь лежала рядом с плинтусом.

— Ничего, — она уже выпрямилась и теперь завязывала пояс, — скоро у нас будет много времени! Если папа и впрямь нашел тот заброшенный город… У нас есть фора: Рамирес арестован, его люди без него ни на что не способны. Папа, конечно, захочет передать сокровища властям, но с условием, чтобы его сделали куратором национального музея. Тур по всему миру. Слава. И все благодаря тебе, Эдуардо, все благодаря тебе!

Она зевнула, точно кошка, он на миг увидел изогнутый свод неба.

— Ты прав, любимый. Нет, не прав, но все равно. Надо отдохнуть. Завтра тяжелый день.

Она в свою очередь поцеловала его в лоб и села на тахту, подобрав под себя ноги. Миг спустя она уже дремала, откинувшись на подушки, — густые ресницы отбрасывали тень на чуть впалые щеки, белая морщинка на круглом лбу разгладилась, и лицо стало совсем детским.

Она не боится его? Вот так просто заснула и все? Или притворяется? Притворяется спящей, чтобы заставить его действовать?

Он подобрал керн и взвесил его в ладони. Осторожно, чтобы не потревожить ее, положил его на компьютерный стол. Засунул руку в карман тренировочных и сжал в ладони ключи. На цыпочках прошел в ванную, прихватив с собой все еще мокрые брюки и свитер. Переоделся, зашнуровал кроссовки и все так же на цыпочках прошел в коридор.

Сгустился туман, вокруг фонарей расплывались тусклые световые пятна, черные ветки отбрасывали размытые тени, повисшие прямо в воздухе. Эдик Беленький шел, внимательно глядя под ноги, на трещины в асфальте, к которым кое-где были приляпаны мокрые листья. Шел и видел вспышки света в зеленой мутной воде, ярких крохотных птиц, повисших над цветами, себя, загорелого, в рубашке с распахнутым воротом, с легкой ношей за плечами; Майя шла впереди, и он видел ее затылок, тонкую шею, белый лепесток воротника, путь был нелегок, но прекрасен и обещал чудесные приключения, и любовь, и дружбу, и славу, и миг ожидания был так же прекрасен, как и миг свершения. Эдик Беленький все шел и шел куда-то к окраине и дальше, далеко-далеко, туда, где город перестает быть, переходя в заросшую колючей проволокой по хребту промзону, и еще дальше, туда, где мокрые рельсы принимают в себя печальные синие огни.

За его спиной — там, где висела в черном воздухе его квартира, громоздясь на другие такие же квартиры сонных и несчастливых людей, — светилось окно. Потом погасло.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение