Меняла

Рассказ Михаила Елизарова

поделиться:
1 августа 2012, №30-31 (259-260)
размер текста: aaa

Михаил Елизаров

Факты Родился в Ивано-Франковске в 1973 году, окончил филфак Харьковского университета, несколько лет учился в Германии. Первый сборник рассказов — «Ногти» — вышел в 2001 году. В 2007-м был издан самый известный роман Елизарова — «Библиотекарь», за который он спустя год получил премию «Русский Букер».

Творчество В своей прозе Елизаров часто работает с различными социокультурными мифами. Например, «Библиотекарь» — многоплановая история о разветвленной секте, которая воюет за книги малоизвестного советского фантаста.

Кроме литературы Елизаров также известен как музыкант, он исполняет песни собственного сочинения.
 

Литературное кредо

Литературные ориентиры: Хемингуэй, Мисима, Ежи Косинский, Быков, Акунин.

Чего не хватает современной русской литературе? Самоубийств еще здравствующих литературных ориентиров.

Литература обязательно должна приносить писателю прибыль, иначе она превращается из утомительной работы в утомительный досуг.

Я терпим к пиратам, поскольку сам пользуюсь награбленным.

Мои правила ремесла: люби Родину и пиши в Times New Roman, кегль 12.
 

***

Мне было двенадцать лет, и меня именно что отпиздили.

Не поколотили — это безобидное слово из лексикона гайдаровских дачных потасовок: яблочные хулиганы колотят пионеров, а пионеры дают хулиганам по шеям.

Жадин и ябед лупят. Поймали Федьку и отлупили. Что еще происходило в книжках издательства «Детская литература»? Задавали трепку, отвешивали тумаков. Не вспомню, в какой повести отважный мальчик выговаривал уличной шпане: «Вы можете меня избить, но!..»

Избить… Меня — отпиздили. И прежний мир лопнул, как хрупкий елочный пузырь — телевизионный ирий Петровых и Васечкиных, эдем кудрявых Электроников и глазастых Алис, все вымышленное советское детство разлетелось на брызги и осколки. До шестого класса я сберегал весь этот художественный пшик, словно праздничный шар в коробке с ватой. И вдруг — хруст стеклянной скорлупы… Отпиздили.

Я не был трусом, не боялся драки как таковой, меня не пугала перспектива подбитого глаза, опухшей кровоточащей губы. Обо всем этом я читал или видел на экране — легитимный бойцовский грим из мальчишечьих историй. Я бы вытерпел боль лицевого ушиба. Были же в моем опыте разбитые колени, сломанное предплечье. Произошло другое — отпиздили…

Точнее, отпиздил. Он. По имени Витя — так мне представился. Позже сообщил, что ему пятнадцать лет, хотя Витя не походил на подростка — скорее на крепенького юного мужичка: плечи, грудная клетка, на губе шерстились редкие усики. Туловище у него было приземистое, татарское, голова круглая, как у якута, с темными гладкими волосами. А лицо привычное, украинское, таких много.

В тот год я поменял школу, мы переехали с городской окраины в центр.

На новом месте все пошло наперекосяк. В этой школе будто собрали ребят иной человеческой породы. Они совсем не походили на моих прежних товарищей. Ни обликом, ни повадками. Одноклассники выглядели взрослее меня, долговязые, пошлые и плотские. Давно уже не дети, точно я на два года ошибся классом. Они прекрасно знали, что такое выгода и благо, — будущие солдатики капитализма. Я был для них пионерским рудиментом из архаичного советского балаганчика.

На уроке мира классная руководительница поинтересовалась национальностью моих родителей — формальная отчетность для журнала.

Я беспечно ответил:

— Папа — русский, мама — чувашка…

Какой-то весельчак переспросил:

— Чебурашка? Чушка?

Захохотали. Один начал, и остальные подхватили смех, как заразу. Учительница улыбалась.

Я получил записку: «Чушка».

Помню урок пения. Я поднял руку, вызвался. У меня был хороший голос. Может, и не такой звонкий, как у всесоюзного Сережи Парамонова, но чистый.

Я стоял перед хихикающим коллективом и верил, что после песни они меня полюбят. Мне виделась знаменитая сцена из «Электроника» — исполнение «Крылатых качелей». Я запою, и все сбегутся, заслушаются.

Спел. И не мог поверить: они смеялись так, будто с меня упали штаны. Обескураженный, я сел и получил записку с мерзким словом.

Подумать только, я был таким любимым в прежней школе. Заводила, запевала. А тут на тебе — «чушка-задрот».

Сосед по парте, с которым я пытался подружиться — поразительно, я интуитивно выбрал для общения неуважаемую особь, — отодвинулся от меня! Бедняга испугался, что травля коснется и его. В тот день я принес домой в портфеле дохлую синичку: подсунули, а я и не заметил.

Пятый класс я закончил крепким хорошистом, а в этой школе сразу нахватал троек. Не потому, что не тянул программу: я был контужен враждебным приемом. Не понимал, чем провинился, как мне себя вести? Я не понравился ни учителям, ни школьникам…

Тяжелый, одинокий был сентябрь. В новой квартире не было телефона, я выбегал звонить прежним друзьям из автомата, пару раз съездил в покинутую школу. Но детская память коротка, меня позабыли за лето, за сентябрь. Я был для них эмигрантом, призраком на спиритическом сеансе.

Витю я повстречал в зоопарке, возле клетки с тянь-шаньским медвежонком. В теплое воскресенье бабьего лета. Таким я был: выписывал «Юного натуралиста» и по какому-то редакторскому велению отправился наблюдать звериные повадки. Я мог еще при этом напевать: «Может, у оранжевой речки все еще грустят человечки, потому что слишком долго нету нас…» — с меня бы сталось, с комнатного…

И вдруг услышал за спиной:

— А ведь жаль его, лохматого… Нехорошо животных за решеткой держать. Им бы на природе жить.

Я оглянулся:

— Да, жалко…

Я был в школьной форме. Пиджак с алюминиевыми пуговицами, темно-синий, как обложка ленинского сочинения. На рукаве шеврон с солнцем и книжкой. Рубашка, красный галстук.

Витя в обычной одежде. Штаны, футболка, кроссовки.

Он вытащил пачку сигарет:

— Курить будешь?

— Нет. — Я смутился. Вопрос был не пионерским. Дворовым.

— И не надо. — Он улыбнулся. — Вредно. Я вот тоже скоро брошу. Надо только волю в кулак собрать… Ничего, соберу! — Он закурил. — Как тебя зовут? А меня Витя! Ну что, по мороженому за знакомство?..

Таких, как я, в СССР водилось много. Кто мы были? Обычные пионеры-элои. Беспечные существа. Моя катастрофа заключалась лишь в том, что я до последнего свято верил, что из советского детства навсегда изгнана угроза и опасность…

На беду хищный Витя укладывался в кинотипаж хулиганистого, но славного парня. Того самого, который «дает по шеям», неважно учится. Его отчитывают на комсомольском собрании, и он стыдится. А потом совершает бытовой подвиг. Или поступает в летное училище…

Мы болтались с Витей по городу несколько часов. Я доверился и выложил все мои школьные горести — про «чушку» и «задрота», поведал про домашние сокровища. Что у меня лежит прадедовский Георгиевский крест, немецкая фляга и обломок шашки, переделанный в нож. Я звал Витю в гости — посмотреть на все это добро, он клал мне руку на плечо. Рассказал, что год проучился в одесской мореходке, но пришлось уйти.

Я огорчился за него:

— А почему?

Он погрустнел:

— Мать заболела… Но я обязательно вернусь на море!.. Мне без него никак!

Потом вздохнул:

— Я со своим лучшим другом в ссоре. Подрались из-за девчонки. Выручи! Он со мной даже говорить не желает. Пойдем, ты передашь ему, что я хочу с ним встретиться. Я подожду внизу…

Для меня было счастьем услужить новому товарищу. Витя провел меня через проходной подъезд дореволюционного дома. Мы оказались во внутреннем дворике со слепыми узкими окнами. Две высокие стены и кирпичная перепонка между ними. В ней проломленная дыра. Куда — неизвестно.

Огороженный мусорный пустырек порос городской бледной травой.

Среди полной тишины я спросил:

— В какой квартире живет твой друг? — двинулся к подъезду.

Витя развернул меня и сказал:

— Деньги сюда давай… — протянул коричневую ладонь.

— Что за деньги? — Я не понял.

— Твои. Которые в карманах лежат. Ну?! — Жадная ладонь превратилась в шлепок по щеке — злой, обидный.

Не передать словами! Ведь не бывает же такого, чтобы бродить в обнимку, кормить мороженым, рассказывать про мореходку, а потом:

— Ты, блядь, не понял, Чушка?

В советских повестях водились такие хулиганы, которые на улицах отбирали мелочь. Они выходили из темноты. Говорили шипящими змеиными голосами и отличались трусливым нравом. Им стоило сказать: «Вы можете меня избить, но!..» — и они уползали в свой асоциальный ад…

— Ты можешь меня избить, но!..

В глаза плеснуло горячим свинцовым обмороком. И еще одно ощущение: в замочной скважине сломался ключ.

Я упал. От боли затошнило. Превозмогая дурноту, я смог приподняться, подставил сложенные ковшиком ладони — из ноздрей толчками прыскала кровь.

Второй ослепительный удар — уже кроссовком. Мне показалось, что лицо разлетелось брызгами, искрами, будто топнули по огненной нефтяной луже.

Я опрокинулся на спину.

— За что, за что? — пробулькал.

Третий хрусткий удар в грудь. Захлебнулся, потерял дыхание.

Витя наклонился, пошарил по моим карманам. Отыскал полтинник. У меня и не было больше. Опрокинутый, вытаращенный, я смотрел на него.

Он произнес, словно распростер надо мной перепончатые демонические крыла:

— Я тебе соврал! Я действительно пробыл год, но не в мореходке, а в колонии!

Литературщина, перепев Гайдара: «Собака, нашел себе товарища! Я бегу на Дон, только не к твоему собачьему Сиверсу, а к генералу Краснову…»

У меня не было маленького маузера, как у героя повести «Школа». Я лишь шептал, как заклинание:

— Ты можешь меня избить, но… — и расквашенный нос ронял на землю, на пиджак красные многоточия.

Витя рассмеялся — татарское туловище, якутская голова, украинский губастый рот. И так двинул куда-то под ребра, что я вовсе перестал чувствовать боль. Точно у меня имелся специальный выключатель, обесточивший все рецепторы.

Я не плакал, потому что слезы для людей. А тут всем заправляла городская чертовщина. Огромный червь, проникший в нежное яблоко книжно-телевизионного вымысла. Не я истекал кровью на том пустыре, а советская художественность — ее опустошенная утроба, из которой я вывалился на свет.

Демон реальности устал глумиться надо мной и вышел через кирпичную дыру в стене. А я поднялся и побежал домой. Откуда силы взялись? Мальчик с клокочущим, будто вспоротым горлом.

Отец был дома. Он повел меня в ванную, остановил холодными примочками кровь из носу, умыл и успокоил. Сказал:

— Пошли, найдем его!

Я жалобно вскричал:

— Папа, не надо! Он очень страшный!

Я правда думал, что этот Витя расправится и с отцом: просто никто еще не причинял мне столько боли, и я принял ее за эквивалент физической силы.

— Пойдем, — сказал отец. — Не бойся!

Мы побывали в том жутком дворе, мы лазали в дыру, но Витю не нашли. Он сгинул, как и положено нечисти.

В больнице мне вправили нос, зашили рассеченные губы. Рентген показал трещину в ребре. Две недели я провел дома, потом заявил, что больше не пойду в ту неприветливую школу.

Родители забрали мои документы и перевели меня в соседнюю школу на вторую четверть.

Весь учебный год прошел в ожидании Вити. Я до смерти боялся его повстречать. Однажды мне показалось, что бесовское Витино лицо мелькнуло в трамвае.

Я бежал без продыху прочь, влетел в какой-то подъезд на последний этаж, сидел до темноты — вдруг неподалеку бродит Витя.

Я приготовил для защиты молоток: отпилил ручку, оставив длины только под кулак. Так и ходил с молотком в кармане. Позже заменил молоток складным ножом. И навсегда простился с призрачным миром элоев и пионеров…

Прошло семнадцать лет. Три года как я был женат, в Москве вышла моя первая книга, была дописана вторая — про демонов.

Я приехал в Харьков навестить родителей.

Я не держал запаса гривен: инфляция съедала их, точно ржавчина. Я сунул в карман пятидесятиевровую купюру и пошел в обменку.

Был какой-то праздник, все пункты оказались закрыты. Раньше возле таких местечек ошивались менялы — суетливые частники, за которыми держалась дурная слава обманщиков. В девяностые частенько приходилось иметь с ними дело, но к началу двухтысячных менялы почти вымерли.

Вдруг я увидел его. Мне даже мига не понадобилось, чтобы узнать его. Витя! Мой детский кошмар. Он не изменился — все те же голова котлом, приземистость, загустевшие усики. Но теперь я был выше его и вдвое шире.

Витя бродил эллипсами, перечислял шепотом валюты:

— Доллары, евро…

Сердце мое колотилось, первый ужас волновал посильнее первой влюбленности.

Панический, с ума сводящий Витя. И вот он рядом. Только руку протяни…

Я остановился. Он бормотнул:

— Доллары, евро… Мужик, поменять нужно?

Он не узнал меня. Я понял это по ленивым зрачкам — как у животного в зоопарке, мимо которого за день проходят глазеющие толпы.

Я назвал сумму, он деловито кивнул.

— Давай отойдем, — заговорщицки подмигнул Витя, — тут мусора пасут…

Я не боялся его, уверенный в своем физическом превосходстве: я мог завязать узлом строительный гвоздь-десятку. На крайний случай у меня был нож, крепкий американский складень.

Мы прошли через сквозной подъезд и оказались в кирпичном тупичке со слепыми окнами. Стояли лишь несколько мусорных баков.

Я протянул ему купюру, он изучил ее на свет, сунул под рубашку, принялся отсчитывать гривны.

И тогда я произнес:

— Ты узнал меня, Витя?

Сколько раз я представлял эту сцену… Хотел сказать иронично, зло, но голос почему-то задребезжал.

Витя отвлекся от счета. Лицо из деловитого сделалось хитрым и настороженным. Он не понимал, чего ждать от меня.

— Семнадцать лет назад. В сентябре… Помнишь?

— Ты обознался, мужик, — наконец он сказал. — Я не Витя.

Я взял протянутые гривны, пересчитал… По мусорному баку пробежала пепельная крыса.

Он двинулся к подъезду. Я рывком развернул Витю, так что от его рубашки отлетели пуговицы.

— Куда пошел?! Тут не хватает!

— Забирай на хуй свой полтинник! — Витина рубашка распахнулась.

И вот что я увидел.

Со стороны сердца под ребрами находилась дыра, обросшая изнутри бледно-розовой, как после ожога, кожей, будто Витя был вылепленным и кто-то совочком зачерпнул вещества из его тела. В этом отвратительного вида углублении, словно на полочке, лежали мои евро.

«Болезнь? Последствия какой-то операции?» Левой рукой я совал ему гривны, правой тянулся за купюрой.

Как ни старался я уберечься, пальцы все же коснулись его внутренней кожи — теплой, живой. Я содрогнулся от омерзения.

Во время прилива, когда море возвращается в свои берега, вода не только прибывает из глубин, но и поднимается со дна, из песка…

Нечто похожее произошло со мной, но в области памяти.

Я взял мои деньги и — это было точно озарение! — одновременно понял, что до настоящего момента я ровным счетом ничего не помнил о страшном Вите и дворике, где много лет назад был растоптан, отпизжен…

Но, прикоснувшись к розовокожей дыре, я будто заново прожил минувшие семнадцать лет, и мне сразу же стало ясно, почему я оказался в этом тупичке возле мусорных баков. Один на один с менялой.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Шубус Игорь 25 августа 2012
Рассказ Баттерса...
С одной стороны, не самый худшее произведение предложенной подборки. С другой стороны, и здесь ощущение недоумения: это и есть современные российские писатели???
Окажись эти "произведения" анонимно перед глазами редактора или преподавателя литвуза, издевательств и критики избежать было бы невозможно: уж больно всё очевидно. Но тут почему то выбраны, мало того, видимо сами были согласны с отбором себя и именно этих произведений.
Есть вопросы вообще за пределом понимания. Так например "Формула круга"Кузнецова является нелепой копией рассказа Борхеса "Мужчина из розового кафе". Что это- плагиат, или некий трудно понимаемый смысл? Буду рад, если кто сможет объяснить этот ребус. С трудом можно представить, что редактор не знакома с оригиналом. Или это подвиг по примеру Пьера Менара, автора "Дон Кихота"?
Или таинственный "писатель" Шаргунов, не вылезающий из ТВ. Повествование идёт от лица человека вроде давно знакомого с неким персонажем, они долго беседуют, потом у того падает капюшон и идут слова: "У него было курносое свежее лицо..." и т.д. Это что- безграмотность? Пейсатель, мда...
Или тот же неугомонный Быков. Человек поднимает трубку, слышит одно слово "Сергей", после чего идёт фраза про южнорусский акцент... Объясните мне идиоту как имя можно произнести с южнорусским акцентом? Но не это главное. Быковский отрывок есть пример т.н. акынства, когда человек что видит, то и пишет, да пишет много, но не фильтруя, явно спеша первым отметиться про Болотную, храм и т.д.
Или Архангельский с выражениями вроде "православные обмылки", а так же с представлениями о юге, где поют в платках невыносимых расцветок, опрокинув самогону... Это из какой жизни??? При этом автор призывает к "детальному знанию современной жизни" за стенами редакций...
Садулаев, в принципе интересное произведение, но орден индуистских философов и братья-боевики- это как у Никифора Ляписа про домкрат...
Ярким пятном на сером фоне выглядят Евдокимов и Носов, но в целом картина удручающая.
Ах, да, ещё бедный "Баттерс" Елизаров. Раньше такое печатали в журнале "Пионер", с единственной разницей- без мата. Впрочем, и там автору обратили бы внимание, что для начала надо определиться от лица кого он пишет: маленького мальчика или взрослого мужчины, а то ощущение от мужика узнавшего, что Дед Мороз не настоящий...
Печальное зрелище.
Башмаков Юрий 8 августа 2012
Сорри - Рубанов : ) Ну вот, не зря читал :))
Башмаков Юрий 8 августа 2012
Благодарю за литературный номер! Читаю. Елизаров и Рубин мощно пишут.
anisimov andrey 6 августа 2012
Прочитал на одном дыхании...Вещь! Отличная проза, что сейчас редкость, и тема очень смелая. Автору большой респект!!!
А lukyanova_nata-привет из мира присмыкающих.Такие видят чужую боль и с удовольствием добавляют еще, а когда чувствуют для себя опасность, извиваются и предают все, что было рядом, лишь бы шкурку спасти. Таких "не лохов" вокруг пруд пруди...потому и нормальное общество так тяжело рождается.
Google lukyanova_nata@inbox.ru 7 августа 2012
anisimov andrey: привет, Андрей)
Кукуруза Надя 6 августа 2012
одно из лучших произведений номера
Google akulamed@gmail.com 6 августа 2012
lukyanova, молчали бы. Что вы знаете о страхе и боли?

Хорошо написано.
Google lukyanova_nata@inbox.ru 3 августа 2012
вот мальчик лохом был
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение