--

Мама папа мароккан

Как работает национальная и этническая самоидентификация сегодня

Как и почему современный человек решает, что он саам, финн, бурят или русский, притом что в нем может быть намешано много разных кровей? И что значит этническая или национальная самоидентификация в нашем глобализированном мире?

Наталья Зайцева поделиться:
29 августа 2012, №34 (263)
размер текста: aaa

Летом в коммуне Кофьорд, недалеко от Тромсе — норвежского города, расположенного за Северным полярным кругом, — прошел фестиваль коренных народов «Ридду Ридду». Пять дней здесь не прекращались концерты, семинары, кинопоказы и мастер-классы с участием представителей малых народов из разных стран — от Гватемалы до Соломоновых островов.

 

***

На маленькой сцене прыгают дети и чуть не виснут от восторга на чернокожих музыкантах, которые играют на флейтах и поют. Под сценой расстелены оленьи шкуры. В роли аниматоров на детской площадке «Ридду Ридду» группа Narasirato с Соломоновых островов — сенсация европейских музыкальных фестивалей этого года.

— У нас тысяча маленьких островов и девять больших, наши предки — папуасы, — рассказывает спикер группы Данейша Ману, стоя на фоне норвежских гор. — Мы живем в лагуне. У нас нет каменных домов, грузовиков, электричества. У нас дома из дерева и листьев, никакого цемента. Рыбачим на каное.

Narasirato играют традиционную музыку Соломоновых островов на бамбуковых панфлейтах. В 1994 году они впервые поехали в Лондон, где убедились в существовании многоэтажных домов. Я спрашиваю Данейшу, кто он по национальности. Он показывает ожерелье у себя на груди:

— На Соломоновых островах, когда ты видишь такое, это значит аре-аре. Аре-аре, — повторяет по буквам Данейша. — Это наш родной язык. Мы говорим на трех языках. Второй наш язык называется пиджин-инглиш. Например, good morning на пиджин-инглиш будет good fala-morning. Третий язык — английский. Мы учимся в школах на английском. Если ты видишь человека с таким ожерельем — значит, он с острова Малаита и он ареган. Это то, что ты имеешь в виду?

— Думаю, да. А есть разница между вами и жителями других островов?

— У нас один цвет, одна кровь. Две вещи разные. Первая — язык. Вторая — вот этот знак, — он снова показывает ожерелье. — У некоторых эта вещь не красная, а белая.
 

***

Фестиваль коренных народов «Ридду Ридду» появился в Кофьорде 22 года назад как шаг к возрождению саамской культуры. «Ридду Ридду» переводится с саамского как «маленький ветер с моря, который дует на берег и становится все сильнее». Каждый год на фестиваль приезжают представители коренных народов из России, Гренландии, Канады, Швеции, Финляндии и других стран Европы, Америки и Африки. Но среди посетителей фестиваля большинство все-таки из Кофьорда и других саамских поселений.

Саамов долгое время притесняли. В краеведческом музее Тромсе есть дорожный указатель с названием «Кофьорд» на двух языках — норвежском и саамском. Саамское название испещрено следами от пуль: в 1991 году по нему стреляли. Еще совсем недавно саамская культура ассоциировалась в Норвегии только с бедностью, неграмотностью и колдовством, как цыганская в России. Саамские песни, йойки, были практически под запретом, потому что норвежцы думали, что, исполняя йойки, саамы наводят порчу на людей.

В Кофьорде мы, три журналиста из России, приходим в гости к Асбьорну и Кари. Их дочь Анья считает себя саамкой, сейчас она живет в Осло, работает журналисткой, но сегодня приедет домой — специально на фестиваль.

— Когда я был маленький, дома говорили по-фински, на улице по-саамски, а в школе по-норвежски, — рассказывает Асбьорн. — У Аньи самоопределение через место: она стала считать себя саамкой, когда начался «Ридду Ридду».

Асбьорн наполовину квен — так называют переселившихся в XVIII веке в Норвегию финнов, на четверть саам, а на другую четверть норвежец. Кари — норвежка с Лофотенских островов. Раньше оба работали учителями в местной школе, сейчас пенсионеры. Каждую зиму Асбьорн и Кари уезжают на шесть месяцев в Гоа, а в Норвегию возвращаются, когда здесь снова появляется солнце.

На десерт Кари подает миску морошки и взбитые сливки. Журналист Рубен спрашивает:

— А морошка — это ягода?

Я удивляюсь: для меня морошка — вкус детства. Асбьорн расспрашивает меня о моей карельской бабушке. Выясняется, что у нас общие корни: карелы и квены по сути финны. Мы оба жалеем, что не знаем языка, а ведь могли бы сейчас легко понять друг друга. И в Норвегии, и в России примерно в одно время шли онорвеживание и русификация: обучения на родном языке в школах не было. Мой прадед специально переехал в более «русский» район Карелии, чтобы дети лучше усвоили русский и у них было более успешное будущее.

Для саамов знание норвежского, особенно после войны, означало еще и выживание. Фашисты сожгли Финнмарк — северную часть Норвегии — дотла. После войны надо было писать в инстанции, чтобы вернуть свои участки. Саамы не знали норвежского и не могли заполнить нужные бумаги. Архивная фотография 1950-х годов: школа в Корошоке, десяток детей в саамских шапках сидят на лавках и тянут руки к «норвежскому завтраку» — это кусок хлеба, яблоко и морковка.
 

***

— Бабушка по папе была наполовину саамка, наполовину норвежка, — рассказывает свою историю Анья, дочка Асбьорна и Кари. — Бабушка очень гордилась своим прекрасным норвежским, ведь все остальные в этой деревне по-норвежски говорили очень плохо. Она даже сказала мне: «Если ты купишь этот костюм (кофте — национальный саамский костюм. — «РР»), я перестану с тобой разговаривать».

— И что ты сделала — купила костюм? — спрашиваю я.

— Нет, я купила саамский шарф, комагеры (саамская кожаная обувь. — «РР»), лукку (саамское пончо из плотной шерсти), и в этом ходила на «Ридду Ридду». Все в этой деревне с детства ходили в комагерах, и бабушка тоже. Она, конечно, говорила: «Это старомодно, это некрасиво, но на тебе хорошо смотрится, носи». Только когда бабушка умерла, я купила себе кофте, — Анья показывает на свое синее платье с вышивкой у ворота. — Это было буквально три года назад.

Это типичная ситуация для здешних мест. Говорят, что самые большие противники возрождения саамской культуры — это саамы. Как евреи-антисемиты, шутит Анья.

— Я говорила: «Бабушка, ну если ты говоришь по-саамски и твоя мама тоже говорила по-саамски, я тоже чувствую себя саамкой!» А она отвечала: «Все равно мы норвежцы, и мы этим гордимся».

Стремительное онорвеживание после войны имело экономические причины: надо было восстановить разрушенное хозяйство, сплотить народ. Подъем саамского национального самосознания в 70-е тоже объясняется экономическими причинами. Норвежцы задумали построить гидроэлектростанцию на севере страны, на реке Альта. Строительство угрожало разрушить природный ландшафт и погубить оленьи пастбища. Экологи и саамские активисты развернули целую кампанию против этого строительства, они приковывали себя к ледовой стене возле реки Альта, перекрывали дороги, проводили голодовки и разбивали лагеря вокруг здания парламента в Осло. Гидроэлектростанцию все равно построили, но саамы добились того, что в Конституцию Норвегии была внесена особая глава о  правах саамов, был создан Саамский парламент, появились саамские школы и детские сады. Быть саамом стало почетно.

— Анья, у тебя папа наполовину квен. Почему же ты не считаешь себя квеном, например? — спрашиваю я.

— Это мне не так близко. И это не коренной народ. Квены — это финны, которые приехали из Финляндии, чтобы работать в Норвегии. Это просто приезжие, как пакистанцы. Да, по крови я даже не наполовину саамка. И когда люди здесь, на фестивале, видя, что я ношу кофте, подходят и говорят мне что-то по-саамски, я не понимаю. Но я здесь выросла, это моя родина, все мои друзья — саамы. И я не совсем норвежка тоже... Не знаю. Это так сложно и странно. В этой деревне вообще столько странных вещей! Например, здесь люди верят в бога и в то же время верят в хюльдр (хюльдра — женщина с хвостом в норвежском фольклоре. — «РР»). Очень многие здесь в них верят.

Дальше Анья рассказывает, как ее родители позвонили знахарю-сааму, когда у нее был сильный приступ мигрени. Знахарь что-то сделал — мигрень прошла.

— А что он сделал? — спрашиваю.

— Ничего! Это странно, да? Никто не знает, что он делает. Ему просто звонят и сообщают, что у кого болит.
 

***

В этом году инуиты выбраны «коренным народом года», поэтому они — главные на фестивале. Голый по пояс парень бьет в бубен какой-то костью, что-то поет и выкрикивает. Затем на сцене появляются раскрашенные полуголые люди. Лица у них вымазаны черным и изуродованы: во рту каждый держит косточку, которая распирает щеки. Это традиционный инуитский танец масок. Танцующие спускаются со сцены и врываются в зрительскую толпу, издавая устрашающие звуки. Дети визжат.

Я нахожу инуитский чум возле ручья. Там по расписанию storytelling — пожилой инуит рассказывает истории из своей жизни. Инуита зовут Ившу, на вид ему лет пятьдесят, у него длинные черные волосы, на нем штаны из меха белого медведя, эскимосские сапоги и больше ничего. Все рассаживаются на оленьих шкурах вокруг очага. Молодой инуит в  очках разливает чай — отвар из какой-то гренландской травки.

Ившу берет кость и начинает стучать в бубен.

— Это стук сердца, — объясняет он по-английски. — Это не ритм песни. Песня — это вселенная, она продолжается как есть, как облака летят. А сердце, когда вы чувствуете опасность, любовь, возбуждение или грусть, бьет быстрее, сильнее.

Ившу поет: «Хай-ай-ей-я-ааа-хай-ааа». Песни у инуитов — это не импровизации, а послания, передающиеся из поколения в поколение.

— Расскажу вам о своем предке, — говорит Ившу. — Его имя Хоккак. Он был шаман. Когда к нам пришли христиане, миссионер очень хотел научить его своей религии. Он рассказал ему об Иисусе. День за днем миссионер ходил и разговаривал. Хоккак не торопился, слушал. И когда миссионер наконец исчез, Хоккак сам пришел к нему и сказал: «О’кей, Иисус. Он пришел с любовью. С заботой о людях. Неважно, кто он был. Иисус пришел с любовью и миром, так что он мне нравится. Но ты говоришь о смерти. И здесь я не понимаю. Ведь твой Иисус говорил о жизни? Если я буду готовиться к смерти и стыдиться жизни, я разочарую своих предков. Потому что они боролись за меня. И за тебя. Чтобы мы могли слышать ручей, — Ившу кивает в сторону: в двух метрах от нашего чума действительно слышен ручей. — Смерть может прийти в любой момент. Так зачем думать о ней? Я хочу жить жизнь.

На визитке Ившу кроме всего прочего написано: spiritual guide («духовный пастырь»). Он знает четыре языка: шведский, датский, инуитский и английский.

— То, что я пью здесь, — это мои предки, — Ившу отхлебывает гренландский чай. — Когда вы едите курицу или… как вы называете… животное, которое вы едите… ладно, пусть будет курица. Для вас это так обычно, вы всегда можете ее достать. Вы не думаете о том, чтобы поблагодарить курицу. Но это ваш предок. Она дает жизнь целому народу, всей Европе, Азии, США, всему миру. Вы даже не говорите спасибо. Жалуетесь, когда мясо не очень хорошее. Оно не очень хорошее, потому что вы только едите, только берете. Когда вы недовольны своей пищей, скажите всем сердцем спасибо и попробуйте снова. И вы увидите, какое чудо произойдет с вами и вашей пищей.

— Там, где я живу, мы до сих пор охотимся традиционным способом, — продолжает Ившу. — Когда дети слышат нарвала, старшие выходят в море. Мы ждем на каяках. Мы не двигаемся. Мы ждем, когда они подойдут. Потому что они наши предки. Если мы пойдем за ними, то отгоним их. Нарвалы, как мы, у них разные звуки, разные размеры. У разных групп нарвалов разные звуки. Мы слушаем эту музыку. Много групп проходит, мы их слушаем. Мы их не видим. Они идут. Одна группа за другой...

Вообще-то нарвал занесен в Красную книгу, читаю я в Википедии. Самка рожает не больше одного детеныша не чаще, чем раз в три года. Всего нарвалов осталось 40 тысяч — примерно столько же, сколько инуитов в Гренландии. Сохранение инуитов как этноса зависит от лова ими нарвалов. Не будет нарвалов — не будет инуитов.

— Как только нарвал начинает не так двигаться, я останавливаюсь мгновенно. Ведь это мой предок…

Другой предок Ившу — американский исследователь Арктики Роберт Пири, покоритель Северного полюса.

— У него с моей прабабкой было два сына, — рассказывает мне Ившу после лекции. — Хотя у нее был муж-инуит. Мы всегда так поступали: мы приветствуем вливание новой крови. Потому что новая кровь дает тебе возможность выжить в Арктике. Мы и сейчас заключаем браки с датчанами, шведами, американцами…

— Но ведь это позволяет инуитам считать себя датчанами, шведами, американцами!

— Правильно, — спокойно отвечает инуит.

— Так ведь тогда инуиты исчезнут?

— Моя дочь вышла замуж за американца и живет в США. Мой сын остался дома и живет с инуитами. Они делают свой выбор. Выбирают как жить. Когда вы даете людям свободу выбирать, тогда они понимают свое наследие.

— И ваш сын живет как инуит?

— Да. Он охотится.

— Но ведь невозможно жить сегодня как двести лет назад! Есть интернет, электричество…

— Это можно сочетать. Мы едим тюленей, мы рыбачим. Наш образ жизни — это дань уважения нашим предкам. То, что делает нас уникальным народом. Сейчас мы можем выбирать: пойти и купить еду в магазине или добыть ее на охоте. Охота — это то, как мы учимся уважать нашу пищу. Если мы будем только покупать еду в магазине, мы потеряем это уважение. Уважение к жизни. Это самое важное для нас.
 

***

На сцене молодежная группа SlinCraze: трое ребят читают рэп на саамском. К ним снизу тянут руки пацаны лет десяти — мол, «дай пять». Среди них выделяется большеглазый смуглый мальчишка в футболке «Барселона». Это Мухаммед, его тут все знают. Он марокканец, живет в Кофьорде уже год. Когда во время «показа мод от коренных дизайнеров» на сцене танцевали брейк-данс, он выскочил на сцену и прошелся на руках.

У Мухаммеда мы общими силами на английском, французском и норвежском пытаемся взять интервью.

— На каком языке ты говоришь?

— Франс, эспаньол, литтл бит инглиш, классик мароккан, дариджа, — перечисляет он, загибая пальцы.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я -поанглийски.

— Одиннадцать лет, шестой класс.

— Какой язык ты изучаешь в школе? — спрашивает моя коллега по-французски.

— Ке? А! Футбол.

— Папа и мама мароккан?

— Мароккан.

Когда я пытаюсь взять интервью у норвежских мальчиков Исака и Улле, Мухаммед подбегает и знаками показывает: они глупые, языков не знают.
 

***

За обедом мы знакомимся с местной учительницей русского языка Мариной Ольсен. Марина — бурятка. В Норвегию она переехала из Москвы к мужу-сааму, здесь родила от него трех дочерей.

— Вот я тоже об этом думаю: кто они? — рассуждает она. — Вот одна из моих девочек идет, видно ее, азиатка, да? С розовой сумочкой.

— Я так думаю, что они норвежцы, саамы, — продолжает Марина. — Буряты? Ну, тоже в какой-то степени, но они об этом не думают сейчас. Мне очень больно, что я не передала им ни культуры, ни русского языка даже. Они у меня понимают чуть-чуть по-русски, но не говорят. Сын от первого брака — с ним я говорю по-русски, ему 21 год — ходит в норвежский университет. А девочки родились здесь. Я так думаю, наверное, они будут норвежцами, саамами — у них больше этого, чем российского или бурятского.

— А вы себя считаете буряткой?

— Бурятский — первый мой родной язык. Но я считаю, что русский — мой основной родной язык. В семье говорили на бурятском. Но в школу я пошла уже русскую, на русском языке. И мой бурятский остался на уровне кухонного, бытового: пойди-принеси. Блюда готовлю бурятские иногда — делаю манты. Муж мне подсовывает оленину в них, но я не беру.
 

***

София Янок, хедлайнер фестиваля, — самая известная саамская поп-певица в Швеции. Она одета по-европейски, похожа на Бьорк, только с белыми волосами и светло-голубыми глазами.

— В моей семье всегда говорили по-саамски, — рассказывает она. — В три года я стала ходить в шведский садик, и языки у меня перемешались. То есть мои родители и брат обращались ко мне по-саамски, а я им отвечала по-шведски. Но скоро саамы в моей деревне добились того, чтобы в ней был саамский садик. И когда мне исполнилось четыре, я уже пошла в саамский детский сад. Сообщество очень важно, чтобы сохранять идентичность, язык. Чтобы дети, как я, не были вынуждены защищать свою культуру все время.

София проучилась в саамской школе до 12 лет, потом перешла в шведскую, потому что саамских старших классов в Швеции нет. Мама Софии работала в Саамском парламенте, а папа — оленевод, математик и технолог.

— И мамины, и папины родители были оленеводами, — рассказывает София. — И каждый из нас — мама, папа, брат и я — владеет собственным оленем. Летом олени в горах, потому что там меньше комаров. И сейчас я должна быть там, но не могу, потому что я здесь. Дело в том, что мы только что приобрели стадо оленей. И нужно их помечать, чтобы потом мы могли опознать, где чей. Каждому оленю ухо помечается специальной меткой, персональной. У меня есть своя. И у моей мамы примерно такая же, но не совсем.

— Зачем тебе олени?

— Это собственность. То есть я в любой момент могу выручить деньги за своего оленя. Это мой личный капитал, как счет в банке. У меня есть счет, у моего брата счет. Кроме того, что мы любим наших животных, это еще и наше пропитание. То, на что мы живем.

— Ты вышла бы замуж за несаама?

— Меня воспитали в том духе, что все люди одинаково ценны. Но у меня есть друзья, которые думают иначе.

— Они, наверное, рассуждают так: «Мои предки на протяжении тысяч лет сохраняли этот этнос, как же это на мне все прервется…» — говорю я.

— Да, я понимаю. Но я уверена, что смогу сохранить его и одна. Я буду матерью — как я смогу воспитать своих детей несаамами? И я уверена, что человек, за которого я выйду замуж, тоже будет уважать саамскую культуру, даже если он не будет саамом. Это ведь дух. Не кровь, не язык, не одежда, а дух.
 

***

— Ты — тот, кто ты есть, — говорит инуит Ившу и обводит нас взглядом. — Ты не можешь сидеть там, где сижу я, — говорит он сидящему напротив лысому американцу. — Потому что ты не можешь быть мной.

Инуитская мудрость при всей своей древности очень по-европейски современна. В ней есть и индивидуализм («Ты — тот, кто ты есть»), и ответственное отношение к потреблению (нужно быть благодарным природе за ее дары), и либерализм (ты свободен выбирать, с кем, где и как тебе жить). Может, история ходит по кругу и люди просто возвращаются к мировоззрению, в котором неважны языки, религии и чистота крови, а важно что-то другое, например тот самый «дух» народности, к которой ты решил себя причислить?

И дух этот выражается во множестве вещей, которые мы любим. У Мухаммеда это футбольная команда «Барселона» и пять языков, на которых он говорит. У Данейши — лагуна острова Малаита, ожерелье из ракушек и бамбуковые флейты. У бабушки Аньи — ее прекрасный норвежский, благодаря которому ее саамские дети добились процветания. В конечном итоге ты — то, что ты любишь. И иногда ты можешь выбрать, что любить.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Михайлова Ольга 3 сентября 2012
Насчёт саамов - у нас в Мурманской области тоже живут саамы. У них даже свой парламент есть. И вообще они всячески себя выделяют...
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение