--

Люди, звери

Один день в приюте для собак. Часть первая

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

16 января 2013
размер текста: aaa

7 января

Девять утра. Стою у еще закрытого зоомагазина «Бетховен» на Пресненском Валу. Горит фонарь. Идет мелкий снег. Рядом – ни человека. Снег на обочине, объеденный грязью со стороны проезжей части, преломляет свет фонаря. Жду волонтера Ирину, которая должна отвезти меня в Кожуховский собачий приют. Она опаздывает на двадцать минут. В руках у меня – объемный рождественский подарок для Оксан Петровны.
 

Вчера мы с друзьями отметили рождество в японском ресторане. Ближе к полуночи в заведение вошла бабка-бомжиха в облезлой шубе, с кучей старых, забитых тряпьем пакетов. Заняла столик рядом с нами, начала озираться по сторонам.

– Принесите ей тарелку тайского супа и чизкейк, – попросила я шепотом официанта, – только не говорите от кого. Я не хочу, чтобы она ездила по моим ушам.

Минут через пятнадцать официант подал на соседний столик большую миску супа и плоскую тарелку с напудренным чизкейком.

– Это что?! – заверещала бабка. – Я не хочу суп! Я хочу жареное мясо!

Я подманила официанта пальцем и прошептала ему в ухо:

– Принесите ей мясо.

Появилась администратор. Попыталась убедить бабку уйти.

– Я хочу мясо! – закричала бабка. – Принесите мне мясо! А это унесите.

– Мы ничего ей больше не принесем, – предупредила администратор, подходя к нашему столику. – Это капризы.

– Ну, мне кажется, она имеет право на капризы. А мы имеем право выбирать – расплачиваться за ее капризы или нет. Принесите ей, пожалуйста, мясо.

– Действительно, бабка с капризами, – сказала моя подруга Лена, когда администратор отошла.

– А представь, что наши бабушки и дедушки…

– Марин! – прервала меня Лена. – Ты прекрасно знаешь, что наши бабушки и дедушки умерли б с голода, но в этот ресторан войти постеснялись бы.

– Согласна. Но это все равно что давать бездомной собаке булку и говорить: «Вот зажралась, уже хлеб простой не ест». Я не понимаю, почему эта бабка должна есть суп или чизкейк, если она его не хочет? Я согласна, она – противная. Но это же наш выбор – покупать ей мясо или нет. И вообще, почему мы помогаем только людям, которые вписываются в стереотип «нуждающихся в помощи»?

– Ну, ладно, – сказала Лена, – все равно Рождество, надо быть добрее.

Бабке принесли жареное мясо. Мне позвонила волонтер и попросила завтра поехать в приют. Лене позвонил муж и попросил разрешения подобрать брошенного щенка. Переглянувшись, мы поняли, что нам, не сходя с места, придется расплачиваться за слова о том, что надо быть добрее.
 

8 января

– Вы опоздали на двадцать минут, – говорю я, садясь на заднее сиденье машины рядом с Оксан Петровной. – Я стояла и мерзла…

– Извини… – говорит волонтер, а Оксан Петровна делает грустное лицо.

Молча мы обмениваемся с ней подарками.

– Когда ты перестанешь сердиться, – поворачивается ко мне волонтер, – я тебе расскажу, как твоя статья спасла мою собаку.

– Я перестала сердиться, – ледяным голосом говорю я.

– У одной бабушки было во дворе семь собак, она их кормила, – рассказывает волонтер. – Пять из них отравили. Осталась одна собака. Ее забрала я и искала, куда отвезти. Нашла в интернете твою статью о Дарье Тараскиной (Основательница благотворительного фонда защиты животных «Бим» – «РР-Онлайн»). Она приняла собаку. А последняя – щенок – упала в трехметровую яму. Бабка пыталась его достать, он ее укусил. Она отнесла его в клинику «Лебеди» на Лобачевского. «Лебеди» вызвали карантин по бешенству с Юннатов, потому что бабка была покусана. Врач «Лебедей» – сука и предатель. Когда я приехала на Юннаты за щенком, меня сначала игнорировали, потом затащили в операционную, вызвали полицию. А полиция отказалась меня задерживать и, напротив, опросила клинику на предмет щенка…

– И щенка в результате спасли?

– Щенка вернули, но полуживым. Только не смейся, я тогда собачьему богу обещала, что если он мне щенка с Юннатов поможет вытащить, я ему помогу спасать собак.

Оксан Петровна делает умильное лицо.

– И ты стала волонтером? – спрашиваю я.

– Я – не волонтер. Я – гражданский активист. Я поняла, что не могу это бросить, а без организации процесса тут ничего сделать не получится. Для меня было важно пригласить сегодня тебя, потому что это ты ту статью написала.

– Если это в какой-то степени мое порождение, – говорю я на ухо Оксан Петровне, – то даже не знаю, радоваться ли мне…

Оксан Петровна возмущенно толкает меня в бок локтем.
 

Приют Дарьи Тараскиной я вспоминать не люблю, считая его единственным местом, где вела себя не по-журналистски. До визита туда я, готовя репортаж «Собаки, улетающие в рай», выезжала на ловлю животных, потом в клинику, где им проводили стерилизацию. Ассистировала ветеринару, сильно похожему на звезду порнофильма. У него были большие голубые глаза, нос с горбинкой. Темные волосы, собранные в хвост почти на макушке. Рубаха открывала накачанные руки. Я держала собачьи матку и яичники, пока он их отсекал.

– С окровавленными руками вы прекрасны, – сказал мне ветврач, поднимая голову от разрезанного собачьего живота. – Я мог бы пригласить вас на ужин?

– Конечно, – согласилась я.

Он зашил собаку крупными стежками, взвалил ее на мускулистое плечо и унес. Через несколько дней он позвонил мне и пригласил в ресторан. Я позвонила Оксан Петровне и попросила ее пойти со мной.

– Зачем это? – насторожилась Оксан Петровна.

– Я уверена, в их клинике что-то нечисто. Я хочу, чтобы он мне об этом рассказал в непринужденной обстановке. И если там будешь присутствовать ты, он не сразу начнет ко мне приставать… Так мы выиграем время, все узнаем и уйдем, оставив его ни с чем.

– Мне это не нравится, – сказала Оксан Петровна.

– А ты знаешь, что они там делают с собаками?!

Вечером мы с Оксан Петровной сидели в ресторане. Пришел ветеринар. На этот раз он распустил волосы и прибрал их вверх ободком. Он снял куртку и остался в футболке.

– Это чтоб свои бицепсы показать… – шепнула я Оксан Петровне, и она закатила на меня глаза.

После того, как он съел тыквенный суп, я плавно и, как мне казалось, незаметно вывела разговор на ветклинику.

– Хорошо, я вам кое-что расскажу, – заговорил ветврач. – Но не для печати. Я это вам доверяю как девушке, а не как журналисту. Вы же не будете об этом писать? А то у меня будут большие проблемы.

– Ну, конечно, нет, – улыбнулась я и включила в кармане диктофон, – не буду.

– Нет! – вскочила Оксан Петровна. – Я вас прошу, не говорите ей ничего! Молчите!

Оксан Петровна схватила сумку и убежала, я осталась с ветврачом за столиком одна и за последующие полтора часа узнала практически все о болезнях живых существ, населяющих земной шар. О клинике он говорить отказался. За десертом он подсел ко мне, сообщил о том, что его самого давно мучит межреберная невралгия, и положил мне руку на колено.

– А что ваша рука делает у меня на колене? – спросила я.

– Лежит… – сказал он.

– А зачем? – ответила я.

Ветеринар убрал руку, вернулся на свой стул. После кофе я с ним попрощалась и больше никогда его не встречала. Но Оксан Петровне я припоминала эту историю тысячу раз.

– Ну, мне его жалко стало… – оправдывалась она.
 

Приют Тараскиной стал последним пунктом этого репортажа. Там в лазарете мне показали собак, которым человек отрубил лапу, выколол глаза, отрезал язык. Рыжей собаке Линде человек сломал позвоночник. Когда я приблизилась к ней, она попыталась уползти от меня на передних лапах. Когда я протянула руку, чтобы ее погладить, она заскулила и спрятала голову. Я не стала ее гладить.

– Она боится людей, – сказал работник приюта, кинолог-сиделка – полный узбек с детским лицом, по имени Азим.

Я приехала в приют снова и просто сидела рядом с Линдой, разговаривала, не трогая ее. Она пыталась посмотреть мне в глаза и долго дергала головой. Но в тот раз у нее так и не получилась. Как будто она боялась, что от одного взгляда в человеческие глаза ее позвоночник снова переломится. Я приехала и в другой раз. На мне в тот день была длинная широкая юбка. Увидев меня, Линда подползла ко мне на передних лапах и спряталась под юбкой. Гладить себя она по-прежнему не разрешала, и я долго стояла на одном месте, а она тихо лежала у моих ног. В свой четвертый приезд я сразу направилась в лазарет. Азим кормил обезьяну Лаврентия.

– Где Линда? – спросила я, оглядевшись.

– Она умерла, – сказал сиделка.

– Что значит – умерла? – грубо спросила я и сразу заплакала. Азим, как будто только это и ждал, сразу затряс плечами и зарыдал, закрывая лицо пухлыми пальцами. На пару мы плакали минут пять. Я сразу уехала и с тех пор в приюте Тараскиной была только раз, когда мы с Оксан Петровной приезжали туда с детдомовцами.

– Это непрофессионально – плакать на работе. Либо ты работаешь, либо размазываешь по лицу сопли, – сказала я Оксан Петровне. Она со мной не согласилась. Мы поспорили. Но ее саму я никогда не видела во время работы плачущей.
 

– Ты морально готова? – спросила я Оксан Петровну, когда мы подъехали к высоким глухим воротам Кожуховского приюта. Она сделала несчастное лицо.

– Я тоже боюсь, – сказала я.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение