--

Люди, звери

Один день в приюте для собак. Часть третья, заключительная

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

29 января 2013
размер текста: aaa

Три года назад в приют Дарьи Тараскиной «БИМ» привезли детдомовцев. Это были особые дети, и некоторых из них я знала. Особенно девочку с горбом, которая часто мне звонила и просила ее навестить. Я как-то съездила к ней в интернат. Меня встретила заведующая – крупная женщина в больших золотых серьгах, завела к себе в кабинет и минут двадцать отчитывала за безответственность.

– Нельзя их приручать, – говорила она. – Вы будете сюда приезжать, они к вам привыкнут. А они вам не нужны.

– Вы правы, они мне не нужны, – сказала я, когда она, наконец, замолчала и, переведя дыхание, сложила передо мной руки с длинными искусственными ногтями.

– И я больше сюда не приеду. Но сегодня у меня торт и конфеты. И девочка эта звонит мне каждый день.
 

В группе я сидела на диване в окружении особых детей. Они приближали ко мне лица с глазами, прыгающими к вискам, открывали рты с зубами, растущими неровно и не там, тянули меня за волосы, совали пальцы в рот, в уши, в нос. Говорили что-то на непонятном мне языке. Девочка в нарядном платье сидела рядом и переводила. Ее руки, сложенные на коленках, тряслись.

– Ты из-за чего так волнуешься? – спросила я, наклоняясь к ней.

– Ко мне никто никогда не приезжал, – сказала девочка.

Уже было известно, что по совершеннолетию она отправится в ПНИ или дом престарелых. Девочка этого боялась и не хотела.

Детей из этого интерната привезли в «БИМ». Почему-то никто не думал, что Тараскина станет кормить их обедом. По дороге организаторы говорили, что Тараскина любит только собак. Но когда мы вошли на территорию приюта, то увидели там на площадке длинные столы, накрытые цветными скатертями. Тарелки, места для которых на столах уже не оставалось, заполняли груды черешни, персиков, нарезанных ломтиками арбузов, пирожков со вкусной начинкой. И это были не просто фрукты и пирожки. Это были самые дорогие фрукты и пирожки.

Позже в небольшой заметке я написала примерно такую фразу: «Столы были накрыты скатертями с нарисованными на них сказочными героями, а сверху стояли тарелки с персиками и пирожками». На каком-то этапе прохождения через редакционные отделы предложение потеряло несколько слов. Из опубликованной версии выходило, что дети сидели за столами, на скатертях которых были всего лишь нарисованы пирожки и персики. На следующий день после публикации мне позвонила одна из зоозащитниц.

– Мариночка… – ласково сказала она, и у меня упало сердце. – Скажите, а те персики, которые вы ели, они были нарисованы?

Весть о «нарисованных персиках» быстро распространилась в среде зоозащитников, которая, несмотря на все написанные мной статьи о животных, знает меня теперь только как журналиста, написавшего про персики.
 

За забором я встречаюсь с таджиком, который хотел поговорить.

– Честно говоря, один человек есть, которого я очень боюсь, – говорит он, озираясь.

– Но сейчас его ведь здесь нет?

– Но он может в любой момент появиться!

Рабочий рассказывает мне о том, как «старая фирма», уходя, вывезла из приюта корм и рабочих. Он говорит о куче собачьих трупов, обнаруженных здесь «новой фирмой». И о том, что те рабочие, которых вывезли, пропали.

– Их взяли в рабство, – говорит он.

– А где они? – спрашиваю его.

– Не знаю, – отвечает он и на плохом русском объясняет, что они хотели бы продолжать здесь работать, но «новая фирма» их не возьмет, потому что боится – «старая фирма» подошлет их специально, чтобы причинить приюту вред и таким образом создать ему плохую репутацию.

– Если вам нужна будет помощь, позвоните, – я даю ему бумажку со своим номером телефона. Он прячет бумажку в карман и уходит.
 

– Мы будем делать фигуру из ветеринара.

Я нахожу Оксан Петровну на втором этаже администрации, где она в чистой просторной кухне пьет чай с булкой.

– Сейчас пойду, сниму ее портрет, – говорит Оксан Петровна.

Самый примитивный сценарий, который я могла бы развить из всего виденного и слышанного за сегодня: плохая, злая старая управляющая компания зарабатывала на животных деньги, вживляла в одну собаку несколько чипов, чтобы получать за нее денег – как за двоих или троих. Потом проиграла тендер хорошей и доброй управляющей компании и от нехорошести своей, от обиды ушла, забрав все, чтобы количеством собачьих трупов и отсутствием рабочих наказать новых хозяев. Но «мое порождение» говорила, что представители новой компании заходили сюда вместе с представителями старой и видели, в каком состоянии находятся собаки. Почему они – эти добрые женщины – ждали еще два дня, прежде чем оказать животным помощь? Ели и спали в своих домах, пока куча собачьих трупов в этом приюте множилась? А вдруг это не так? И «мое порождение» неправильно оценила обстановку? Распутывая интригу Кожуховского приюта, легко можно запутаться, назвав «хорошим» или «плохим» не того участника драмы. Пока можно только сказать – в приютах для безнадзорных животных что-то происходит с самими людьми. Как и всегда это происходит там, где кто-то отдан в полное и безраздельное распоряжение кого-то. И для того, чтобы с тобой, человеком, здесь никаких трансформаций личности не произошло, нужно иметь чуть ли не врожденное призвание к занятию милосердием. Для меня же в таких приютах самое противное – это иерархия, выстроившаяся очень жестко с тех пор, как в страну начали приезжать мигранты. Ступени всего три: на первой – белые люди, администрация приютов, на третьей – собаки, а между ними – рабочие мигранты. Да, тут можно возразить – в приюте у Тараскиной рабочие-мигранты любят животных. Но мне кажется, они их любят только потому, что Тараскина сама подает им пример любовью.

– Я вообще против того, чтобы в приютах и в домах престарелых работали мигранты, – говорю я, и Оксан Петровна делает круглые глаза, что значит: «Заткнись немедленно!» Но я все равно продолжаю. – Для них это просто работа, а на такой работе надо любить. Ну, хоть за малые деньги, все равно любить. Я – не националистка! Не надо на меня так смотреть!

– Я пойду портреты поснимаю! – Оксан Петровна встает из-за стола.
 

Мы снова в процедурной. Наблюдаем за ветеринаром, из которой хотим сделать главную героиню репортажа. Ей приводят еще одну собаку, и у нее тоже надо взять кровь. В процедурной появляется женщина в возрасте, которую я уже видела в лазарете, на ней черные вельветовые брюки и фиолетовый свитер, у нее хорошо уложенные светлые волосы до плеч. Женщина опускается на колени, держит трясущуюся собаку, пока ветеринар готовит иглу и пробирки.

– А это вот совсем, – говорит она на ухо собаке. – А вот этого совершенно не надо… Боятся этого не надо. Никто тебя… Никто… Нам чуть-чуть только…
 

Я присаживаюсь рядом – в основном чтобы разглядеть выражение лица этой женщины. Я видела такие лица – у матерей, говорящих с больными детьми.

– Собаки, по данным Евросоюза, призваны чувствующими существами, – говорит она мне. – Они способны к сопереживанию и в этом обогнали обезьян. По интеллекту и состоянию психики они приравнены к пятилетним детям. Поэтому когда их убивают, то убивают пятилетних детей. Я вам правду говорю, – дополняет она.
 

Мы в лазарете – рядом со Степой. Я глажу его.

– Неделю назад, когда мы сюда зашли, он пытался убежать от нас на одних передних лапах и забиться в угол, – говорит ветеринар.

– Вы думаете, кто для него человек?

– Бог. Хозяин.

– Жестокий, наверное?

– Бывают разные проявления человека.

– А что вы чувствуете, когда он трясет хвостом и вас боится?

– Я-а-а… Мне… как бы… я знаю, что я могу ему помочь.

– А чувствуете что?

– А вам сейчас больно?

– Мне – нет.

Ветеринар встает и смотрит на меня сверху. Ее нос краснеет.

– У меня – двадцать пять лет стажа, – говорит она. – Я могу усыпить. Я использую препараты – мягкие, дающие вперед состояние сна, и уже во сне идет отключение э-э-э… а-а-а… дыхательной деятельности… Но для меня это морально тяж-жело, – по щекам ее снова бегут слезы. – И я помню всех животных, которых усыпила.

Ветеринар всхлипывает. Очень быстро комната заполняется представительницами приюта и волонтерами. Нет только «моего порождения».

– Вы что наделали? – шипит на меня седая женщина. – Вы нашего врача от Бога снова довели! Вы сами чувствуете хоть что-то?

– Да, вы чувствуете что-то? – переспрашивает женщина помоложе, с волосами, гладко зачесанными в хвостик.

– Знаете, – ветеринар отстраняет женщин рукой, – я приглашаю вас к себе в клинику. Я дам вам шприц в руки, я покажу вам вену… И вы сделаете эту манипуляцию сами… И потом по своим ощущениям все это сможете описать. А я… я буду делать все, чтобы они жили, – у нее трясется подбородок.

– Но вы хоть что-нибудь чувствуете? – спрашивает меня волонтер.

– Нет, – говорю я.

– Чи-и-и… – приближается ко мне женщина с хвостиком. – Чи-чи-чи… Тихо-тихо…

– Вы меня успокаиваете? – шепотом спрашиваю я.

– Да, – говорит она.

– Спасибо.
 

Оксан Петровна ждет меня у окна. Глаза у нее – круглые и несчастные.

– Почему ты им не сказала, что все чувствуешь?! – спрашивает она. – Почему ты не сказала, что любишь животных и мясо не ешь? С детства! – добавляет она последний и, судя по ее голосу, самый весомый аргумент.

– Оксан Петровна, мы же здесь на работе. Скажи я им, что все чувствую, они примут меня за свою и словами уже не выразят того, что мне нужно. Они будут думать, что я все чувствую и понимаю без слов. А я журналист. Мне нужны слова, как тебе картинки.
 

– Вы снова плачете… – говорю я.

– Да… – ветеринар не поворачивается от раковины. Она включила воду, чтобы было не слышно ее слез.

– У таких, как вы, очень трудно брать интервью, – говорю я.

Такие, как она, не выстраивают вокруг заборов из оправдания самих себя, а мне, журналисту, интересно пробиваться через заборы, и я часто знаю, как это сделать. Но такие, как она, встречают тебя безоружными. К таким, как она, достаточно нескольких прикосновений. Потому что такие, как она, чувствуют себя за все и за всех виноватыми.

– А вы знаете, почему так больно усыплять? – поворачивается она. – Потому что здесь выключается врачебная логика, а включается очень простое и очень человеческое… Вера в чудо. А вдруг чудо? Ну вдруг? – она улыбается.

– А бывают чудеса?

– Нет.
 

11 января

Я открываю дверь. На пороге стоит Оксан Петровна. Она сует мне пакет с семечками.

– О, нет… – говорю я.

– О, да, – говорит Оксан Петровна. – Я долго этого ждала.

Мы сидим на диване и грызем семечки.

– Ты видела этот репортаж из приюта, по ТВ? – спрашивает Оксан Петровна. – Там в конце показали тетеньку, которая встала на колени. Где они ее нашли?

– Я видела, и это – п…ц.

Какое-то время мы молча сопим, расковыривая кожуру семечек.

– Жалко, что она сказала – чудес не бывает, – говорит Оксан Петровна.

– Да бывают чудеса, – отзываюсь я. – Знаешь почему? Она сама – чудо.  


См. также:

Люди, звери. Один день в приюте для собак. Часть вторая

Люди, звери. Один день в приюте для собак. Часть первая

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Google reqonex@gmail.com 31 января 2013
Для arzhil@gmail.com А на сайте не судьба поискать? Сначала почитай журнал пару лет, а потом морализаторствуй с барской усмешкой. И да, поучи профессионалов профессии.
Google arzhil@gmail.com 31 января 2013
reqonex@gmail.com: Всегда приятно когда тебе отвечают, особенно воспитанные люди. Я как бэ что хотел сказать. Легко писать о тех вещах, когда за них никто по шапке не настучит, там про собачек, про пастухов с кавказа, про "крокодил" и бедных наркоманов и прочую умилительно-жалостливую ерунду, так сказать плавать на поверхности, не ныряя, вдруг укусят. Но не дай бог написать, что продажа кодеиносодержащих была кому то выгодна, что поехать в севкав и жить там не безопасно именно одной, четко определенной национальсти, что в приютах курят синтетику и запугивают преподователей, что каждый месяц парни умирают в армии якобы от несчастной любви и т.д. Перед вами Россия, тут клондайк для журналистов. По поводу професии, Ройзмана интереснее читать, с его сухим языком изложения фактов, а не лирическими отступлениями "сварила борща и написала ему смс" и кто же оценивает работу профессионалов, как ни потребитель его работы, читатель?
Google reqonex@gmail.com 31 января 2013
arzhil@gmail.com: Это интернет, форма обращения и цели пребывания в нем не кодифицированы. Насчет выгодно, армии и пр.: в США в прошлом году в БД погибло 210 человек, а самоубились за то же время 300 — ну не Клондайк ли? Русреп, наколько я знаю, придерживается западной парадигмы журналистики, вкратце характеризуемой "читатель умный, надо представить ему максимально полные факты, а интерпретацию он выполнит сам". А если позарез нужна оценка — есть ЖЖ и зомбоящик, там всегда описан образ врага, с интерпретацией не ошибешься. Беспросветной чернухи, если так надо, вам везде отвалят полной мерой.
Google arzhil@gmail.com 31 января 2013
reqonex@gmail.com: Либо тогда уж не касаться вообще проблемных, болезненных тем, умный читатель и так все это знает и видит, даже догадывается кто виноват, и как раз ищет чтобы хоть кто-то указал на первопричину.
Google arzhil@gmail.com 31 января 2013
reqonex@gmail.com: Чем же отличается интернет-журнал от зомбоящика, если в одном пишут что люди гибнут от наркоты, а в другом показывают как бабульку убило сосулькой и не доводя кто в этом виноват и что делать, а оставляя читателя и зрителя наедине с самим собой и ощущением безысходности? Всего то надо написать правду, свести воедино причину и следствие.
Google reqonex@gmail.com 31 января 2013
arzhil@gmail.com: " не доводя кто в этом виноват и что делать, а оставляя читателя и зрителя наедине с самим собой и ощущением безысходности". Эээ... кажется, я каментом выше написал, что задача журналиста понимается им как всестороннее освещение явления. Он задает вопросы, записывает ответы и пишет итоговый текст. И всё. А кто виноватее — решит читатель. Ответ же на вопрос "что делать" вообще вне компетенции журналиста.
Google arzhil@gmail.com 30 января 2013
ребята сделайте репортажи из детского приюта, особенно из депрессивных регионов, или из воинских частей на отдаленных территориях. подсказываю главные темы: детская проституция и дедовщина. У нас детей то с мальчишками пожалеть некому, а вы о собачках сопли размазываете.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение