--

Ставший собою

Ушел из жизни Григорий Померанц

Для многих Григорий Померанц был не только незаурядным гуманитарием и одним из важных свидетелей 20 века, но и эталоном человечности, и учителем жизни. В первую очередь у него следует поучиться дару созерцания, столь редкому и столь необходимому сейчас 

Дмитрий Ермольцев
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

18 февраля 2013
размер текста: aaa

Когда говорят о Григории Померанце, часто возникают сложности с профессиональными дефинициями. Каков был основной род его деятельности? Философ, культуролог, писатель, публицист? Да, но все же и нет. Не точно, мимо. Ученый? Не подходит. Писал эссе, книги. Все же писатель, эссеист? Нет, мы привыкли так называть людей несколько иного плана. Богослов? Не годится. Духовный учитель? Пожалуй. Но на сегодняшний слух звучит почти фальшиво, почти насмешливо. Не слишком далеко от иронического «гуру». Не хватало еще «властитель дум».

Познакомившись с Померанцем в 1970 на неформальных диссидентских семинарах, Сахаров, как писал много позже, был «глубоко потрясен его эрудицией, широтой взглядов и “академичностью” в лучшем смысле этого слова». Тем не менее именно со строго академической точки зрения Григория Померанца нетрудно обвинить в дилетантизме: он не был настоящим специалистом во многих вопросах, к которым увлеченно и талантливо прикасался. Это и не было возможно – он интересовался особенно крупными вещами – целыми религиями, цивилизациями, эпохами. В определенном смысле сферой его изысканий была вся история и теория культуры от Атлантики до Тихого океана и от пирамид до современности. Человек такого подхода – либо болтун и графоман, либо серьезный мыслитель. Померанц был мыслителем. Вот, собственно, наиболее простая и верная дефиниция для этого человека. Он, кстати, и сам ее предпочитал.

А еще был мудрецом, это признавали и те люди, которым был не очень близок его стиль мышления и взгляды. Мудрецами не рождаются – мы не встречаем мудрых детей. И редко человек сознательно стремится стать мудрецом. В детстве Померанц хотел стать извозчиком, потом солдатом, к семнадцати годам понял: «Хочу быть самим собой». Так он ответил в школьном сочинении на вопрос, кем хочет стать. На дворе стоял 1935 год, и юноше с неизбежностью влетело от педагогики. Этот конфликт был сущим пустяком по сравнению с последующими – эпоха не потворствовала проявлениям личного. И в более свободные времена (да хоть и в наши) быть собой получается у немногих. Самим собой тоже, как правило, не рождаются. Себя в себе надо разглядеть, выстроить, защитить от посягательств. Другого дела у Померанца за всю жизнь и не было, об этом говорят его книги, выступления, интервью.

Война, тюрьма и гонения не помешали, пожалуй, что и помогли. И отъезды друзей, и тяготы брежневского безвременья, когда служил библиографом за копейки: «Я внештатный профессор, эссеист, писатель – в социальной структуре никто». И даже гибель горячо любимой жены Ирины Муравьевой, поставив на грай безумия, способствовала, как ни кощунственно это звучит, его возрастанию в свободе. Хрупкое тело было дано этому человеку словно нарочно для того, чтобы подчеркнуть самовластье духа. «Храбрый, как самурай, Померанц», – написал о нем один из друзей. Он был и храбрым, и выносливым, и терпеливым, а многочисленные испытания приближали его к юношеской цели.

Собой – ни с кем не схожим мыслителем и мудрецом, а быть может и праведником, Григорий Померанц стал, когда ему было за сорок. Он встретил Зинаиду Миркину, ставшую его «вторым я», открыл для себя дзен-буддизм, начал писать набиравшие известность тексты о религии, литературе, сталинизме, интеллигенции, окончательно обрел уникальный авторский голос. До конца 80-х этот голос был слышен немногим – Померанц печатался лишь в «Самиздате» и «Тамиздате». Широкая известность в узких кругах читателей запрещенного и выступления в защиту преследуемых не прошли даром. В 1968 не позволили защитить уже готовую диссертацию о дзене – первая, о Достоевском, была изъята при аресте в 1949, с 1976 прекратили печатать даже нейтрально-научные статьи, в 1984 грозили арестом, в 1985 пришли с обыском, забрали литературный архив.

Но Померанц неизменно делал, что считал нужным. От страха за себя он раз и навсегда избавился еще на фронте, среди розовых – цвет перемолотой с землей человеческой плоти – воронок. Помогло заклинание: «Я не испугался бездны пространства и времени, неужели испугаюсь нескольких “хенкелей”?» От мирской суеты, состязательности и амбиций отрешился в лагерном сортире после спора с учеными друзьями, глядя на копошащихся в жиже червей и вспоминая державинское: «Я царь – я раб – я червь – я Бог!» Отказался от мысли бороться за царское место среди умников. А способность оставаться счастливым при любых обстоятельствах была этому человеку присуща всегда: «Я был счастлив по дороге на фронт, с плечами и боками, отбитыми снаряжением, и с одним сухарем в желудке, потому что светило февральское солнце, и сосны пахли смолой. Счастлив шагать поверх страха в бою. Счастлив в лагере, когда раскрывались белые ночи. И сейчас, в старости, я счастливее, чем в юности».

В «Самиздате» Григорий Померанц был во многом белой вороной. В первую очередь благодаря необычному религиозному выбору. Интеллигенты оставались атеистами или уж примыкали к какой-либо конфессии, приобщались к определенной традиции. Померанц выбрал путь чрезвычайно интенсивной, поставленной в центр существования неконфессиональной религиозности. Мистическое озарение, медитация, длительное созерцание природы и искусства – вот избранные им способы «собирания себя».

Всегда был готов выступить против любого авторитета и набирающей вес тенденции. Особое внимание публики привлекла полемика Померанца с автором «ГУЛАГА». Солженицын, повернув в 60-е к авторитаризму, национализму и почвенности, призывал учиться правде у народа. Померанц отвечал, что народ народников и Толстого исчезает как историческая реальность, и за архаику уже не ухватишься. Солженицын громил «беспочвенную» «образованщину» – грамотеев без корней, а значит, и будущего (собственно, в полемике с Померанцем понятие «образованщина» нобелевским лауреатом и было изобретено). Его оппонент доказывал, что «беспочвенная» интеллигенция, верящая в достоинство личности, а не в спасительную силу традиции, – единственно живое, что сохранилось в Советском Союзе, и только с ней может быть связано будущее страны и культуры. Советского Союза больше нет, интеллигенции, как сословия, тоже, давно ушел из жизни Александр Солженицын, а теперь и Григорий Померанц. Спор же, по сути, продолжается.

Новые времена открыли Померанцу путь к читателю, слушателю, а порой и телезрителю. Вышло немало книг, в том числе интереснейшие «Записки гадкого утенка», род философской автобиографии. Он высказывался и на новейшие темы – терроризм, чеченские войны, последние трансформации российского политического режима. В основе любого высказывания лежали все те же ценности, сложившиеся еще в «оттепель». В кратком изложении Сахарова: «Исключительная ценность культуры, созданной взаимодействием усилий всех наций Востока и Запада на протяжении тысячелетий, необходимость терпимости, компромисса и широты мысли, нищета и убогость диктатуры и тоталитаризма, их историческая бесплодность, убогость и бесплодность узкого национализма, почвенности».

И о чем бы не говорил Померанц, в конечном счете он возвращался к своей единственной настоящей теме, которая, быть может, и есть главная тема европейской культуры: обнаружение и построение в себе личности, преодоление автоматизма существования, выход за пределы биологически и социально обусловленных сценариев – всего того, что он называл участью, противопоставляя ей трудное счастье свободы. 

Герман Гессе, для которого эта тема также была центральной, писал: «Жизнь каждого человека есть путь к самому себе, попытка пути, намек на тропу. Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью; каждый, тем не менее, стремится к этому, один глухо, другой отчетливей, каждый как может. Каждый несет с собой до конца оставшееся от его рождения, слизь и яичную скорлупу некоей первобытности. Иной так и не становится человеком, остается лягушкой, остается ящерицей, остается муравьем. Иной вверху человек, а внизу рыба. Но каждый – это бросок природы в сторону человека».

Оглядываясь на жизнь Григория Померанца, видим, что в его случае бросок увенчался редким успехом.

«Он человек был, человек во всем…»

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение