--

Старики и их место

18 февраля 2013

Биографии как альтернативный учебник истории страны

поделиться:
размер текста: a a a

Подруга жалуется: купила маме новую квартиру с новой мебелью, сделала там ремонт — а мама перевезла туда все старое б­арахло.

— А что ты хочешь! — говорит моя мама, когда я пересказываю ей эту историю.— Мы всю жизнь работали, все это покупали. А вам лишь бы все повыбрасывать!

При уборке на маминой кухне мне не дают выбросить даже искореженную временем разделочную доску. У меня нехорошее подозрение, что доска старше меня. Аргумент, что она вредна для здоровья и резать на ней ничего нельзя, мамой отметается:

— А я и не режу, я ее приспособила, чтобы класть на нее лопаточку, когда жарю!

Так же мама реагирует на поломку пожилой микроволновой печи. На мое рассуждение, что вещи сегодня не предназначены для т­акого долгого служения, как доска, мама н­ачинает закипать. Я рассуждаю о мире быстрых ценностей, новых гаджетов, недолговечной мебели и бытовой техники в контексте технического прогресса.

— А я ее еще починю! — говорит мама.

В это я верю с трудом. Скорее всего, печь станет почетным пьедесталом для батареи поживших пластиковых стаканов, которые мама также выбросить отказывается емким словом «оставь».

Дальше она начинает эпический монолог о постаревших подругах:

— Тетя Леля поехала же жить в Голландию, дочка заставила две квартиры продать, там открыла какую-то балетную студию, ну черт-те что! А Леля пожила там с ней в одной квартире, смотрю — вернулась. Я спрашиваю: Л­еля, что такое? А, видно, не очень там с дочкой жить. А тете Вале дочка говорит: мама, зачем тебе ездить в Египет отдыхать? Ты на похороны собирай, ну представляешь?

Я пока не вписываюсь в вереницу вероломных детей, но все равно в мамином монологе чувствуется горечь: все, кто были красивыми, умными, сильными женщинами, старшими научными сотрудниками, педагогами, а некоторые даже профессорами, теперь на пенсии, стареют, болеют и безропотно принимают дочернюю неблагодарность.

— Иди хоть коту еды купи, — переключается-таки мама на критику моей личности. — А то совсем на меня все повесила. Я еле до магазина дохожу по этому гололеду.

Я проверяю «контрольные» актеров-студентов Школы-студии МХАТ с курса режиссера Виктора Рыжакова. Предмет нашего документального изучения — старики. П­ожилые люди. Возрастной ценз — не ниже 70 лет. Студент говорит:

— Ну, у меня помладше, но она правда очень-очень плохо выглядит!

Спрашиваю, насколько помладше. Выясняется — 39 лет. Восемнадцатилетние еще не очень ориентируются в возрасте.

Хотя что такое старость: возраст или сознание? Или образ жизни? В средневековой Е­вропе старость — уродство, порок, социальный балласт. На Востоке — мудрость, уважение и все такое. А у нас?

На уроках у нас висит доска с заданиями по группам: «Плюшкины и их вещи», «Раз­говоры о лекарствах, болезнях и поликли­никах», «Как старики пользуются гаджетами», «Дача и семена», «Дети и их вероломство», «Соседи», «Политика и жалобы на государство», наконец «Моя судьба». Часто зарифмованная с судьбой страны, с войной, Сталиным, репрессиями, голодом, полетами в космос, Хрущевым, застоем и новыми временами.

Студенты учатся расспрашивать пожилых людей так, чтобы сквозь их личную историю видны были детали истории общественной и бытовой.

— Война, конечно, тяжелая была. Есть нечего было. Помню, мама сварила мне манную к­ашу и взбила ее, и я ее кушаю и говорю: «Мама, какая же это вкусная вещь — манная каша!»

— Жили, а рядом зона была, ну, архипелаг ГУЛАГ. Мы когда мимо проходили — «Ну-ка, пацан, иди сюда, сбегай в магазинчик, купи это, а себе конфетку купишь». Ну и бежишь...

— Как можно быть недовольным своей жизнью? Меня вот хватил инфаркт в 1979 году, и то я сбежал на Байконур и занимался «Буранами». И еще проработал до 2006 года!

Часто большая история страны возникает в воспоминаниях обычного человека, свидетеля. Из таких рассказов можно сделать альтернативный учебник истории.

— Я выгнала козу на площадь, смотрю — на школе имени Ворошилова развевается красное знамя. А это они специально повесили несколько флагов — было 7 ноября — и написали «заминировано». И вот немцы крутились вокруг этого, минеров вызывали, а никакой мины и не было. Потом нашелся предатель, выдали их. Большую часть ребят, к­ому 16–17 лет, арестовали и пытали. Бедненькие, они такие муки перенесли. Ну и  зима, мы увидели, что их в шурф в­езут — первую партию, мы выбежали, о­делись, стрельба была, а потом тишина. И когда вторую партию повезли, мы под з­абором легли на снегу и уже видели и слышали, как они кричали — кто «За родину!», кто «Прощай, мама!». И еще несколько дней слышны были стоны, если близко к охране подползти. А они, подпольщики, молодо­гвардейцы во главе с Кошевым, очень вредничали, воюя с немцами, и биржу труда с­ожгли со всеми документами. И мы настолько гордились, они были для нас таким примером, мы хотели быть такими же смелыми, не трусить. И я всегда выделялась, когда в институте училась, говорила: я ж из Краснодона. А дети они были — такие, как вы...

В общем, моя уборка на маминой кухне заканчивается экзистенциальным крахом. Зато я теперь знаю историю каждой вещи, которую я бы лично выбросила. Но это пока.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
//
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение