--

Без жалости

Как депутат в дом малютки ездил

Несколько серых ступенек ведут ко входу в дом малютки. Кругом – снег, и кое-где – скучные сосны. У двери – скамейка. На ней никто не сидит. На ступеньках – два депутата. Женщина в тигровом полушубке, с приподнятой и неподвижной прической. Она – депутат местного собрания. И депутат Госдумы Илья Пономарев. На нем – серое полупальто с капюшоном и накладными карманами, оно делает его похожим на пионера. – Заведующая скоро подойдет, – говорит представительница местной администрации – женщина средних лет, в темно-коричневой вельветовой юбке с кружевной оторочкой. – Она еще дома была, когда я ей звонила. Сказала, будет через двадцать минут. Наверное, готовится, прическу делает.  «Если заведующая будет делать такую же прическу, как у депутата местного собрания, нам ждать ее – полдня», – думаю я.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

4 марта 2013
размер текста: aaa

Сашка

Женщина-депутат достает из сумки фотоаппарат-мыльницу и фотографирует Пономарева. Потом она передает мыльницу женщине из администрации и фотографируется с Пономаревым на верхней ступеньке дома малютки. Пономарев, когда его фотографируют, улыбается и выглядит довольным.

Через двадцать минут мы входим в помещение. Нам навстречу идет заведующая – оказывается, она уже давно на месте. Это женщина лет пятидесяти, с полными мягкими ногами, выглядывающими из-под белого халата. Она обута в туфли на каблуках удобной средней высоты. Ее каштановые волосы коротко пострижены, на них – ни намека на подготовку ко встрече с депутатом. Заведующая выдает нам одноразовые голубые халаты – длинные, с завязками сзади. Я завязываю свой спереди.

– Сашка у вас? – тихо спрашиваю ее.

– У нас… – она делает паузу и в этой паузе улыбается, качая головой. – Но вы не должны об этом знать.

Сашку я уже видела раз, когда была в этом доме малютки два месяца назад. Тогда ему было шесть месяцев. Я вошла сюда под видом сотрудника местной администрации. Заведующая по-прежнему не знает, что я – журналист. А приезд с депутатом Госдумы должен укрепить ее в мысли о моей близости к администрации.

– Можно руки помыть? – спрашиваю ее.

– Мне бы не хотелось бы, чтоб вы его трогали, – отвечает она.

– А так потрогать хочется… – произносит женщина-депутат.

Пономарев в это время стоит в коридоре – тихий.

– А вот я не хотела бы, – настаивает заведующая, но я все же иду мыть руки в туалет.

– У нас врач угрожает, что уйдет, – полушепотом рассказывает заведующая Пономареву. – Мы на колени перед ней падаем.

– А что, нет других врачей? – спрашиваю я, выходя из туалета.

– Во-первых, тут очень сложно работать, – отвечает она. – Во-вторых, нам привозят пациентов, от которых все отпихнулись. А она распутывает эти клубки профессионально.

– А на какое количество детей рассчитано ваше отделение? – тихо спрашивает Пономарев.

– На двадцать.

– Угу… – произносит Пономарев.

– Сейчас у нас детей мало, – продолжает она. – Это для нас, конечно, плохо, мы не реализуем все койки.

– Дети мигрантов по-прежнему у вас? – спрашиваю ее, вспоминая, как в мой прошлый приезд таджикскими младенцами были заполнены две палаты.

– Мы их родителям вернули. Опека этот вопрос решала. Изъяли девятнадцать детей. Там, видимо, какой-то таджикский табор стоял или что-то такое. Часть из них отвезли в приют, а младших – к нам. Такой у нас был массовый заезд.

– А отказные дети мигрантов? – припоминаю я. – Они ведь у вас тоже были?

– Они ушли в приемные семьи.

– В русские семьи?

– Да.

– А почему Сашу никто не взял?

– А Саша болеет, – быстро отвечает она.

Мы стоим перед входом в его палату. У Саши дефект челюсти – волчья пасть. Когда я увидела его впервые, он лежал в кроватке на животе, лицом вниз, опираясь на лоб. Мне показалось, он каким-то образом знает о своем уродстве и прячет лицо. В середине лба у него сидела красная вмятина.

– Какое количество детей за год усыновили? – спрашивает Пономарев.

– За год – четырнадцать. Те, от кого отказались в роддоме, они быстро ушли.

– Все? – уточняет Пономарев.

– Сразу. Да. Отказные быстро уходят. А если больной или если узнают, что у него гепатит или что его мать была вич-инфицирована, таких берут гораздо реже. В прошлом году мы трех больных детей отвезли в дом ребенка, потому что никто не взял. Но как только ребеночек у нас появляется хороший… Если мы его обследовали и ничего у него не нашли, то родители для него быстро находятся.

– А вот… – начинает Пономарев, – вы же слышали все эти дебаты про усыновления наших детей иностранцами…

– У нас иностранцы никогда не брали детей, – быстро реагирует заведующая, и становится понятно, что говорить на эту тему она не очень хочет.

Пономарев молчит, и заведующая, кажется, начинает чувствовать себя неловко. Когда я хочу, чтобы тот, у кого я беру интервью, сказал что-то еще, я тоже молчу, своим молчанием вынуждая его сказать то, чего он говорить не планировал. А все потому, что многим людям – некомфортно в затянувшейся паузе.

– Я не знаю… – говорит заведующая. – У всего есть свои плюсы и минусы. Детям там легче, чем в наших интернатах. Хотя они там погибают, – быстро добавляет она. – Но и здесь погибают, – говорит заведующая тоном, в котором слышится боязнь сказать что-то лишнее. Кажется, она не знает, что перед ней депутат, голосовавший против «закона Димы Яковлева».

– У нас они здесь больше погибают, – телевизионным голосом вставляет Пономарев.

– Хотя вот по телевизору озвучивали цифры, – говорит она, – у нас меньше погибло…

– А больных детей у вас вообще в семьи брали? – спрашиваю я.

– Нет. Стараются взять совершенно здоровых.

– Мне трудно поверить, что за всю вашу практику не было ни одного больного ребенка, которого усыновили, – говорю я.

– Ну, вот я не могу припомнить…

– А сколько лет вы здесь работаете?

– С восемьдесят восьмого года.

– И что, Сашку никто не усыновит? – я произношу эти слова, скорее, утвердительно и берусь за ручку двери палаты, показывая, что уже готова войти. Но депутат задает еще один вопрос.

– Вы говорите, на них очередь. Значит, всех разбирают? – спрашивает он.

– Я не знаю, насколько много желающих.

– Но вы же говорите, что сразу разбирают, – говорит Пономарев. По его голосу слышно – он старается звучать мягко. У него не получается.

– Этим занимается опека. Я думаю, там много желающих. Даже те, кого я лично знаю, они обращаются. Они-то жаждут просто. Кто-то двухлетнего ребенка хочет, потому что работают и не хотят нанимать няню. У кого-то своих трое, и хотели бы еще приемного, чтобы в декрет не уходить.

– Ну а можно войти? – шепотом спрашиваю я и нажимаю на ручку двери.

Сашка подрос. Он спит. А когда к его кроватке подходят четверо взрослых, быстро просыпается. Улыбается. Его верхняя губа расщепляется до самого носа. Некрасивая, кривая рытвина выворачивает розовую губную мякоть и углубляется ближе к носу, утягивая за собой прорезавшиеся зубы. Один короткий молочный зуб растет в конце расщелины под самым носом. Глаза у Сашки – узковатые или такими смотрятся из-за расщелины. Ресницы – загнутые, в них видны желтые крупинки, появляющиеся со сна. Глядя на верхнюю часть его лица, я представляю черты его родителей. Почему-то мне кажется, что по Сашкиному лицу легко представлять лицо его матери или отца. У них – обычные русские лица. Не такие, как из русской народной памяти, а такие, какими лица могли стать у детей тех, кто делал октябрьскую революцию. Детей, которые потом работали на заводах, с каждым поколением серели, беднели, рожали и никогда ничего особенного из себя не представляли. На Сашке – светлая распашонка и ползунки. На ногах – носочки в желтую и розовую полоску. На полосках – слабые голубые звезды. Пономарев становится в ногах кровати. Заведующая и я – у ее поперечной перекладины. Сашка издает довольные звуки.

– Операцию ему сделали в декабре, по поводу сердца, – шепотом говорит заведующая. – Мы его в начале января из больницы забрали. Он там привык, что люди в белых халатах – это уколы, и поначалу так нас пугался. А потом вспомнил нас, заулыбался.

– А что там в больнице делали? – голос Пономарева выдает тревогу, но чувствуется, что его Сашка не трогает. Не трогает он и меня. И я спрашиваю себя: «Интересно, а хотя бы заведующая его любит?»

Пока заведующая рассказывает депутату о том, что Сашка родился не только с волчьей пастью, но и с пороком сердца, я спрашиваю себя, почему вид этого младенца не вызывает во мне жалости? Из-за уродства? А в родителях, которые родив до него троих детей, от этого четвертого отказались, он тоже не вызывал? И может ли ребенок, не вызывающий жалости даже у собственных родителей, лечь такой глубокой расщелиной  в сердце постороннего человека, что тот захочет его усыновить? И нужно ли вообще испытывать жалость к приемному ребенку? Пока я думаю об этом, Сашка, не поднимаясь, делает бросок ногами в мою сторону. Его ноги смотрятся слабыми, но ему с первой попытки удается приблизиться к краю кровати и просунуть ногу между деревянными брусьями. Косясь на заведующую, я беру в руку его ногу в носке. Сашка издает улыбающиеся звуки.

– Вот так он лопочет, – говорит заведующая, – но расщелина не дает ему разговаривать. Расщелина неба и губы. Еще прооперированная грудина почему-то не срослась. Наш травматолог посмотрел, сказал, срастётся, – говорит она, как человек, сначала приучивший себя подавлять эмоции в голосе, а потом привыкший так звучать, даже когда эмоции давно ушли.

Сашка бьет ногой по моей раскрытой ладони. Кажется, он счастлив от такого количества взрослых, окруживших его.

– Хочет, чтобы с ним играли, – объясняет заведующая, хотя и так все понятно.

– Он изменился, – говорю я.

– Да, он вырос. У него и так характер был хороший, таким он и остался, только общения требует больше.

– Правильно, – говорит Пономарев, одобряя действия Сашки.

– К нему зайдешь – он будет улыбаться, бормотать. Выходишь – плачет, – говорит заведующая.

Сашка сухо кашляет. Его слабая грудь надувается и оседает под распашонкой.

– Ой, ты господи… – сюсюкает женщина-депутат, хотя видно, что и ей Сашку не жалко. Кажется, в этой комнате нет ни одного человека, которому было бы жалко Сашку. Но, может быть, я ошибаюсь, и его жалеет Пономарев или заведующая…

– Он не сидит пока, – говорит заведующая. – И мы ничего не можем ему делать – ни массажа, ни заняться физкультурой.

– Он мог бы стать полноценным членом общества? – спрашиваю я, продолжая держать в руке ногу ребенка.

– Вундеркиндом он не был бы. Во-первых, у него было кислородное голодание в утробе. Но глазки у него, посмотрите, какие умные. Как он хочет общаться. Скоро мы ему прооперируем челюсть.

– А это исправляется? – спрашивает Пономарев.

– Конечно. Но отпечаток останется. Форма носа может быть не очень красивой. Он добрый, веселый, улыбчивый, понятливый, – говорит заведующая, отходя от кроватки и давая понять, что нам из палаты пора.

Я выпускаю ногу ребенка. Хныкнув, он приподнимается и тянет руку к депутату. Пономарев быстро подает ему свою. Они пожимают друг другу руки, и я жалею, что не могу этого сфотографировать.

– Пока, пока, – машу я ребенку рукой, выходя из палаты.

– Когда следующая операция? – спрашивает Пономарев, переступая порог.

– Хочу сначала позвонить в Бакулева, чтобы посмотрели грудину, – отвечает заведующая.

Они идут по полутемному коридору. Разговаривают. Сашка хнычет за дверью. Хныканье переходит в плач – капризный и требовательный.

Отстав от заведующей и депутата, задаю себе вопросы. Во-первых, почему я, прислушиваясь к плачу Сашки, не испытываю жалости. Во-вторых, что хуже – не испытывать жалости или, уходя, сказать брошенному восьмимесячному больному плачущему младенцу «пока-пока»? В ком проблема? Во мне? Или в Сашке – изуродованном мальчике? И если проблема во мне, то сколько таких, как я – потенциальных-никогда-не-усыновителей? Мне остается только догнать заведующую с депутатом и спросить их, что они чувствуют к этому младенцу. Если, конечно, они захотят говорить правду.


Продолжение следует…

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Yandex prime57 7 марта 2013
Родители ребенка - редкие уроды, извиняюсь за выражения. ну нафига его рожали, если брать не хотели? нафига бросили раз рожали? волчьей челюсти испугались? дикость. поняла бы если бы нищета или сами немощные. а так... неужели они не скучают по нему? не волнует их как он живет?
Google mihailolen@gmail.com 5 марта 2013
То, что автору не жалко ребёнка - это, наверное, профессиональное. Такого уже насмотрелась, что не трогает.
Написано интересно, жду продолжения.
Волконский Кирилл 5 марта 2013
Марина как всегда на высоте. Надеюсь продолжение будет не менее интересным. И там точно можно будет понять, ради чего все это пишут. И еще личный вопрос к Марине. Когда будет продолжение "Последнего пути"?
Золотарева Татьяна 4 марта 2013
А мне жалко Сашку. И жалко всех брошенных в детдоме малышей, жалко тех кто живет в семье, а любви не получает. Просто Вы, Марина, еще не имеете собственного ребенка. Родив своего, многое станет у Вас лично в голове на место. Я не верю в Ваше равнодушие, Вашу жестокость, безразличие. Вы, наверно, как Сашкина заведующая научились подавлять свои естественные эмоции, чтобы выдать в эфир качественный репортаж.
Слава Клементьева 5 марта 2013
Золотарева Татьяна: Жалко? А почему не усыновите? Значит, не настолько жалко, себя и своих жальче. Жалость - самое подлое в мире чувство, потому что побуждает человека не к действию, а к пустому сюсюканью и проливанию бесполезных слёзок над судьбой "несчастных и обездоленных" - без малейшего желания ДЕЙСТВИТЕЛЬНО им помочь. И лучше не иметь жалости, но что-то делать, чем упиваться этой жалостью, палец о палец не ударяя ради тех, кого "жалко". Автор вызывает уважение хотя бы уже своей честностью и попыткой привлечь внимание к этим детям, а вы со своей жалостью только сюсюкнули в комментарии да облили человека грязью. Сделали доброе дело, сами-то как думаете?
Google mihailolen@gmail.com 5 марта 2013
Слава Клементьева: Простите, что вмешиваюсь, но вы тоже особо доброго дела не сделали, написав негативный комментарий в адрес читательницы. Написали вы умно и красиво, но ваши слова больше похожи на оскорбление, чем попытку переубедить или вступить в диалог.
Золотарева Татьяна 5 марта 2013
Слава Клементьева: сюсюкнула и облила грязью? Внимательно перечитайте то, что я написала, адвокатша дорогая! У Вас, я смотрю, две крайности - или жалко и бегом усыновлять, или не жалко, но при этом честно. Мне лично жалко и детдомовцев, и конкретно этого Сашку, и котенка на снегу мяукающего, и бабушку трясущуюся с копейками нищенской пенсии в магазине, и что дальше? Не жалеть не могу, я не профессиональный журналист и не заведующая детдомом, а вести всех к себе домой тоже не могу. И что же мне делать, изобличительная Вы моя?
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение