--

Шедевр

Глава из новой книги Марины Ахмедовой

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

6 марта 2013
размер текста: aaa

Несет черную нитку, держа ее за концы. Нитка блестит на уровне горла. Часы показывают три часа дня. До Нового года еще девять часов. Я предвкушаю новое. Все в этой комнате говорит мне — изменения близко. Диван улыбается, готовый принять меня. Коробка тужится, чтобы сбросить крышку и отдать мне свое содержимое. Канделябр ползет с подоконника — мне навстречу. Нитка представляется отрезком времени, оставшемся между ее жизнью и смертью.

На концах нитки — магнитный замок. Две половинки серебряного шарика, которые притягиваются друг к другу, оказавшись на расстоянии двух сантиметров. Так же мы с Котом тянемся друг к другу. Когда ее не станет и она больше не сможет мне мешать, мы сольемся в один серебряный шарик, похожий на шарик ртути.

Она сближает два конца нитки, и магниты, чпокнув, прилипают друг к другу. Время, оставшееся до ее смерти, закругляется.

Хочет надеть нитку на шею. Не решается. Разъединяет концы и подносит к шее.

Наконец надевает. Захлопывается замок. Она смотрит на меня через стекло, прямо в глаза, не отрываясь. Черная петля сдавливает шею. Он предупреждал — шея его невесты тоньше. Она думала, что собирает для себя, но рука собрала ожерелье для другой, и теперь оно ей не по размеру, душит ее. Так и должно было быть — чернила-то высохли.

Она закашлялась, поднесла руку к горлу, но ожерелья не сняла. Она уже поняла, что не ей его носить, но снять не могла — лишилась бы последней надежды. Видно, понимала, что без надежды ей — смерть. Но она умрет так и так.

Петля сужалась, сдавливая сонную артерию, угольки сжигали кожу. Под ожерельем стала появляться темно-синяя полоса. Подбородок медленно наливался синим. Я представляла, что у нее на затылке сидит черный мохнатый паук и пьет ее кровь. А я стояла перед ней и улыбалась.

Внезапно она выпучила глаза. Не знаю, что в тот момент заставило ее так ужаснуться и отшатнуться от стекла. То ли испугалась будущего, прочтенного в моих глазах, то ли наконец поняла, что ожерелье предназначалось не ей.

Она схватилась за него пальцами и потянула, но замок не открылся. Говорю же, его половинки — мы с Котом, и раз соединившись, мы больше не хотели расставаться. Она тянула и тянула, задыхаясь, раскрыв рот и высунув синий язык. А может, в ней перед смертью просто не осталось сил даже на такой слабый замок?

— Помоги мне, — прохрипела она.

Но я только засмеялась в ответ.

— Помоги мне, — заклокотала снова.

Я покачала головой.

— Я попрошу тебя в третий и последний раз, — прохрипела, — и больше не буду перед тобой унижаться.

Я ничего не ответила.

Она опустилась на колени и поползла к кровати. На затылке у нее не было никакого паука.

Отдернула покрывало, взобралась на кровать и легла посередине — на зеленочное пятно. Одной рукой она по-прежнему тянула ожерелье, другую вытянула вдоль тела.

— Тебя никто не любит, — сказала я. — Твоя красота оказалась никому не нужна.

И в этот момент... Я не знаю, что произошло, и сначала подумала, что мне это показалось. Я замерла и прислушалась. Комната, задрожав, определенно тронулась с места и поплыла в неведомом направлении. Стекло негромко загудело. Я прильнула к нему, посмотрела на нее. Аллилуйя!

Аллилуйя! Она плачет!

Она неподвижно смотрела в потолок, будто на нем что-то нарисовано, а по посиневшим щекам текли слезы, да такие крупные, каких я никогда не видела.

Ее веки набрякли. Она всхлипнула и отпустила ожерелье. Задрожала. Слезла с кровати, на коленях подползла к шкафу, открыла его. Я думала, она снова хочет в нем спрятаться, но она только достала полосатые носки и вернулась к кровати. Повалилась на нее.

— Очень холодно, — сказала.

Из глаз текли и текли слезы, невыплаканные за два года.

Комнату медленно раскачивало. Подоконник повалился на диван. Босоножка упала на пол (и больше на подоконнике никогда лежать не будет — я найду для нее место). Шкаф распахнул дверцы и вывалил на пол одежду. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец комната, содрогнувшись, где-то приземлилась. Меня отбросило от стекла. Когда я снова приблизилась к нему и дотронулась до него пальцем, стекло стекло. Стекло жидкой кашей на пол.

Я застыла. Один шаг отделял меня от свободы. Я рвалась к ней, как может рваться любое живое существо, но что-то держало меня в клетке, где я провела два мучительных года. Где каждая секунда казалась мне столь долгой и так остро колола тоской, что два года растянулись в целую вечность. Я стояла на пороге свободы, в силах пошевелить ногой, но почему-то не шевелила. Может быть, меня держал страх перед чем-то новым. Или... Или мне нравилось, что я по своему усмотрению могу оттянуть или приблизить миг свободы.

Я подняла ногу. Осторожно переступила порог. Пошла по комнате. Каждый шаг отдавался приятной дрожью в коленях. Я казалась себе могущественным зверем, вырвавшимся из клетки. Я могла заполнить собой весь мир. Подойдя к кровати, я убедилась в своей могущественности.

Она лежала и смотрела в потолок. Она не захотела посмотреть на меня. Грудь ее еле заметно поднималась, вдохи были короткими и неглубокими. Посередине лба зияло синее пятно, словно на нее капнуло чернилами с потолка. Чернила высохли.

Я смотрела на нее, не в силах оторвать взгляд. Она была ужасна и одновременно прекрасна. Синева только подчеркивала белизну кожи. Голые ресницы не вставали темным лесом над ее каре-зелеными зрачками. Брови изломанными птичьими крыльями обнимали лоб. Губы налились смертью, но и они были прекрасны, разомкнутые, жадные, как предсмертный поцелуй. Ее красота заворожила, в животе у меня шевельнулось и начало расти непреодолимое желание поцеловать ее. Ах, как жаль, что поцелуи не вечны. Если бы только можно было их заморозить и носить с собой.

Я наклонилась над ней. Она моргнула и сделала вид, будто только что увидела меня, хотя знала, что я уже давно стою над ней. Я приблизила свое лицо к ее лицу — ах, я бы все отдала, чтобы быть на нее похожей. Я потянулась к ней губами. Она захрипела. Ее зрачки расширились до предела. Одной рукой она загородила лицо, другой вцепилась в нитку на шее.

Я схватила ее руку, та поникла, как сломанный цветок. Тогда я поняла, что в ней совсем не осталось сил. Я взобралась на кровать и прижала ее руку к матрасу. Она начала брыкаться и извиваться, как змея проклятая. Открывала рот, чтобы закричать, но из него выходили только хрипы. В ее глазах билась зеленая жизнь, разведенная коричневым ужасом.

Я изловчилась и поцеловала ее хрипящий рот. Поцелуй был коротким, и в нем не было ничего особенного. В ней самой не было ничего особенного.

Я отпустила ее руку, и она успокоилась. Застыла на кровати, замороженная. Глаза были по-прежнему открыты, но из них уходила зелень.

Я не совсем помню, что было потом и как произошло то, что произошло. Этого я не могла себе объяснить ни тогда, ни сейчас. Помню только, как мне отчаянно захотелось вернуть в ее глаза зелень. Я хотела, чтобы она жила, и ради ее жизни была готова пожертвовать своей. Была готова заживо свариться в котле и пойти снегом. Только бы она попросила меня. Все, что ей нужно было сделать, это унизиться передо мной и снова стать ангелом подземли, если она им когда-то была.

— Попроси, и я тебе помогу, — сказала я, все еще склоняясь над ней.

Она замотала замороженной головой. Я задрала свою пижаму — ненавистную пижаму с кошкой. Почувствовала злость на то, что она целых два года заставляла меня носить на груди такую же кошку, как у нее. Но злость быстро прошла, желание спасти ее было сильней, оно затапливало меня с ног до головы.

Я посмотрела на свой пупок. Он быстро затягивался новой кожей. Я чувствовала, как по моим венам вместе с желаниями струятся новые клетки.

— Смерть подступает к тебе, ты скоро умрешь, — проговорила я и удивилась незнакомой мягкости в своем голосе. — Я хочу спасти тебя. Только унизься передо мной, тебе это ничего не стоит, и я умру за тебя.

Она не отвечала и смотрела в потолок. Дыхание ее становилось тише, и тогда я решила ее обмануть.

— Ты спасешься от смерти, и он вернется к тебе. Вот увидишь. И ожерелье это он заказал для тебя. Унизься всего один раз, и ты будешь счастлива. И ты спасешься от смерти. — Слова патокой ползли из моего рта, я облизывала губы и вспоминала далекий вкус меда.

— Я не хочу спасаться от смерти, — прохрипела она. — Я хочу спастись от тебя.

Это была не я! Не я! Не я подняла руку, не я наотмашь ударила ее по синей щеке. Не я хлестала ее не переставая по мокрым от слез щекам. Это была моя рука, но била не я. Правду говорю — не я! Если бы Кот ударил меня, я бы не говорила, что это он, потому что рука и голова — это не одно и то же!

Она затихла, и я перестала ее бить.

— Не попросишь? — спросила я, задыхаясь.

Она ничего не ответила, снова сделала вид, что меня нет, и смотрела в потолок. Из уголка рта потекла синяя струйка. На шее забилась жилка. Она была такой слабой, что мое сердце, расхлопнувшись, открылось навстречу ей. Я смотрела и смотрела на эту жилку и чувствовала, как во мне растет жалость. Мне хотелось сложить руки лодочкой и унести эту жилку куда-нибудь в укромное место, где я смогу защитить ее от смерти. Жалость надувалась во мне целлофановым пакетом, я не могла больше терпеть и закричала. Я кричала как сумасшедшая, широко открывая рот, чтобы глотнуть воздуха и не задохнуться от жалости. Я могла бы умереть ради нее...

Я подошла к стекольной каше, взяла из нее жидкий комок, слепила из него осколок. Вернулась к ней и приложила к ее голой стопе — носки, полосатые, она так и не надела, они валялись рядом с ней на кровати. От прикосновения к стопе осколок застыл и покрылся ледяной паутиной. Я провела пальцем по его краю — до чего острым он был.

Расстегнула на ней пижаму. Она не шевельнулась. Ее белая грудь покрылась мурашками, словно под кожей у нее сидел мелкий бисер. Я положила ладонь на ее живот и погладила его. Она вздрогнула. Я поднесла осколок к ее пупку. Она не пошевелилась. Я надавила, кожа чпокнула, осколок ухнул вниз. Моя рука провалилась в мягкую сладостность, запела, зажужжала, от чего затряслась моя матка, обдавая тело новыми волнами сладостности. Красная кровь потекла на темный треугольник внизу живота. Она не дернулась, не вскрикнула. Лишь подняла руку и протянула ее, глядя куда-то в сторону, будто увидела там что-то. Подержала руку на весу, потом усмехнулась и снова опустила ее на кровать.

Я всхлипнула и повела осколком вверх. Не могу объяснить, зачем я это делала, но остановиться уже не могла. Никто бы не смог, не встречая под рукой сопротивления.

Я бросила осколок на пол.

Она притворялась бесчувственной куклой.

Но я-то знала, что она еще жива. Кому это было знать, как не мне.

Я положила пальцы на рану, желая раздвинуть ее края. И так же застыла, как до этого застыла на пороге свободы, когда стекло стекло. Дрожь прошла от пальцев до локтей, когда я подумала о своей могущественности. Да, я могла контролировать время. Еще миг, и я раздвину края раны. Перо поднято. Но лишь я и только я решаю, когда чернилам высохнуть.

...Как я была разочарована. Я ожидала увидеть в ней пустоту на месте матки и сердца. Но матка была на месте, а сердце билось вздрагивая, как птица, с которой заживо содрали перья, и передавало биение маленькой жилке на ее шее, почти у самой ключицы.

Тварь! Как долго она обманывала меня! Я схватила ее за голову, потянула к себе, чтобы крикнуть ей в лицо самые грязные, но справедливые слова, и увидела, что ее коричневые глаза больше ничего не видят, только отражают. В ее глазах я увидела себя, но вместо лица у меня было размытое пятно. Я догадалась, что это — отблески зеркальца.

— Только у нее тоньше, — одними губами прошептала она.

Мою руку было не удержать. Моя рука задрожала от нетерпения, я запустила ее в грудь и повела вверх. Что-то хрустело на моем пути, хрящи горла царапали пальцы, наконец, я почувствовала, как ожерелье берет мое запястье в кольцо, и двинулась дальше. Рука нащупала что-то жидкое, мягкое, как овсяная каша. Порылась там, помяла, покомкала. В ее голове не было ни зеркальца, ни пластинки.

Вынула руку. Ее лицо было сломано. Я хотела отвернуться, чтобы не видеть ни выпавшего глаза, ни желтого мозга, ползущего из ноздри, ни скошенной челюсти. Я хотела запомнить ее красивой. Но что-то привлекло мое внимание. Жилка.

Жилка продолжала биться.

Я дотронулась до ее сердца. Оно трепыхалось слабо. Я пошла к комоду, взяла с него часы, села рядом с ней, положив время себе на колени, и стала ждать, пока сердце остановится. Я ждала, как когда-то ждала она, и не могла понять, что там еще в ней может биться. Стрелка медленно ползла по окружности. Каждый круг представлялся мне вечностью. Мне казалось я сижу на кровати так же долго, как сидела в клетке. Про себя я просила ее сердце остановиться. Биение жилки сводило меня с ума. Я больше не контролировала время, оно, наоборот, наказывало меня за мою былую могущественность.

Вместе со стрелкой я преодолевала круги ада. Шла по острым камням, стиравшим кожу на пятках, плясала на могильных плитах, разбивая кости, ползла сквозь узкие ущелья, сжимавшие меня кольцом страха, придавливавшие валунами непоправимости. Я хотела схватить края раны и склеить их. Но я же знала, что она безнадежно сломана. Я хотела, чтобы жилка перестала биться и одновременно не хотела ее потерять. Через семь минут она умерла.

Я встала, вынула из комода занавеску и накинула ей на лицо. Простыня, на которой она лежала, была синей, словно ее выстирали в синьке.

Я хотела кричать, но кулак непоправимости заткнул мне рот. Я стояла над ней и не могла поверить, что ее больше нет. Жалость выжигала мне грудь раскаленным углем.

Вы думаете, я ее не любила? Я-то знаю, что вы так думаете. Думаете, я ее ненавидела. Нет. Я всегда очень хотела ее полюбить. Но разве я виновата в том, что для того, чтобы полюбить, мне сначала надо было пожалеть?

Но это был еще не конец. Она умерла, а мне только предстояло узнать о ней много нового. Я вернулась к комоду, выдвинула ящик, вынула из него блокноты. Еще один подняла с пола — он так и валялся в углу. Я застыла. Всего несколько дней назад она бросила его здесь. Я хотела представить, что этих дней не было и вот она сейчас подойдет и дотронется до меня. Несколько дней — так ничтожно мало, это не семь минут, которые бесконечно ползут по адскому кругу. Но потом я осознала: для того, что совершено, время прекращает существовать. Неважно, сколько пройдет после — дни, семь минут или секунда, — ничего уже не поправишь. Я одернула занавеску на ее лице. Не хотела ее видеть. Хотела, чтобы она подошла и дотронулась до меня. И тогда на меня обрушилась непоправимость. Она была, как тяжелая черная вода, и я поняла, что с этих пор, куда бы я ни поплыла, время будет медленно гонять меня по кругу и чернота вокруг никогда не рассеется. Как это ужасно — хотеть исправить, но не иметь на это времени.

Я поправила занавеску на ее лице, села к ней спиной, положила первый блокнот на колени. Взглянула на часы. Без пятнадцати пять. До Нового года оставалось семь часов пятнадцать минут. Открыла блокнот и нырнула в ее нетвердый почерк, похожий на следы голубиных лапок, оставленных на снегу.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение