--

Борщ и яйца как политические жесты

Молодые художницы рассказывают о наболевшем

«Неужели для того, чтобы попасть в Metropolitan Museum, женщины должны быть голыми? В современном искусстве меньше 5% художников — женщины, зато 85% обнаженных моделей — женского пола». Это текст с билборда американской анонимной арт-группы Guerilla Girls, одного из самых известных образов 80-х. Сегодня ситуация другая: в искусстве все больше женщин-художников и кураторов. Что волнует молодое поколение художниц в России? О чем они готовы и хотят говорить с современным обществом?

Наталья Зайцева
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

20 марта 2013, №11 (289)
размер текста: aaa

Виктория Ломаско: «Я думала, что, если окажусь в интеллектуальной среде, никто мне не скажет про борщ»

 

Виктория Ломаско — один из самых востребованных в России художников-графиков. Она прославилась графическими репортажами о воспитанниках колоний, митингах протеста, громких судах по политическим делам (например, над организаторами выставки «Запретное искусство» и участницами Pussy Riot), об освобождении рабов-мигрантов из московского магазина «Продукты». Ее работы были на обложках престижных российских и западных арт-изданий и левацких самиздатовских газет, выставлялись на Московской биеннале и в оппозиционном лагере «Оккупай Абай». В качестве куратора Ломаско вместе с искусствоведом Надей Плунгян недавно сделала выставку «Феминистский карандаш».


О бедных-несчастных

Я сама много в жизни натерпелась, потому что я из провинциальной семьи художника-оформителя. Может быть, я в детстве и не понимала, что мы бедны, плохо одеты, плохо питаемся. Но потом, когда я поехала в Москву, я столкнулась с тем, что меня отталкивали очень многие мои сокурсники — как и остальных общажных.

Очень многих вещей я не знала, потому что в провинции не было таких книг. Я знала классическое искусство, но совершенно ничего не знала про современное. Вообще ничего современного не знала. Мне говорили: «Откуда ты такая взялась, почему мы должны тебе это объяснять? Общажные должны дружить с общажными, если ты хочешь дружить с москвичами, ты, наверное, хочешь выйти замуж за москвича».

Поэтому у меня нет высокомерного отношения к людям: «Ах, они бедные-несчастные». Между собой и ими я особой дистанции не вижу. Например, работа в детской колонии — этот проект очень нравится моему папе, потому что он «ненужный ребенок»: отец его бросил вместе с двумя другими детьми, а многодетная мать-одиночка не могла заниматься воспитанием детей. В этой колонии много таких же, как он — тех, кто не был нужен своим родителям. Папа смотрит на рисунки и про всех ребят спрашивает: «А это кто? А с этим что случилось?»

Сначала я хотела сделать оттуда один или серию графических репортажей. Наталья Дзядко из Центра содействия реформе уголовного правосудия, идеолог этих поездок в колонию, видимо, чтобы меня не спугнуть, сразу сказала: «Да-да, там ты можешь сделать всякие зарисовки». А когда я приехала второй раз, она говорит: «Ну, ты же можешь еще провести урок рисования!»

И я стала импровизировать. Потом увидела, что у кого-то хорошо получается, кто-то заинтересован. Ребята спросили: «Когда вы еще приедете?» В следующий раз это были те мальчики, которые занимались в прошлый раз, и несколько других. Я уже выучила их имена. В процессе рисования они рассказывали про свою жизнь, как они попали в колонию, хотя я не настаивала на этом. У меня появились ученики: Олег, Андрей, Алексей, Женя, Ваня... Я стала думать, что было бы полезно для Олега, что для Алексея и т.д.


О протестах

Митинги меня поразили. Это интересно: как нарисовать толпу, если она еще движется? Как показать, что каждый митинг имеет свое лицо? Из кого состоит толпа, что говорят участники митингов? Как меняется настроение от митинга к митингу? А начала я эту серию — «Хронику сопротивления» — не с митингов, а с думских выборов. Я сама была заинтересована все пластически изображать и против власти выступать.

Я за социальное государство. Мне бы был близок Советский Союз, но с человеческим лицом, без цензуры и репрессий. Понятно, я не хочу тоталитарного государства, не хочу Сталина. Но многие вещи в моем детстве были гораздо лучше, чем сейчас. Например, не было такого страха, что если ты серьезно заболеешь, то помощи ниоткуда не будет. Сейчас ни в чем нельзя рассчитывать на помощь государства. Художники, которые занимаются современным искусством, живут очень по-разному. Примерно 60% моей работы делается бесплатно. Самиздат и все, что в колонии, бесплатно.


О женщинах

В женской серии, которая была на выставке «Феминистский карандаш», в основном портреты моей тети. Или ее подруги. Или тех, с кем я знакомилась в своих поездках по провинции.

Моя тетя — очень характерный типаж разведенной женщины, которая теперь ходит с собачкой. Она очень много говорит о мужчинах: почему она развелась, какие мужчины обитают в городе Серпухове. Я стала думать: если бы она не в Серпухове жила, а, например, в европейском городе, ощущала бы она себя по-другому? А мои подруги, с кем я училась в Серпухове? Если бы они жили в других условиях, стали бы так циклиться на мужчинах? Почему в нашем мирке все зависело от мужчин: любой интерес, любой разговор?

Мой ответ: это среда, особенно в провинции, ставит женщину в такое ожидающее положение. Нет мужчины — нет счастья. Не то что счастья — нет жизни. Нечем ее заполнить. Разве только кошечками и собачками. А работа — если женщине в провинции вообще удается ее найти — какая она обычно тяжелая! Тяжелая работа за очень маленькие деньги — разве это может заполнить мечты, мысли, эмоции?


О рабах-мигрантах

Когда я услышала историю про освобожденных рабов из магазина «Продукты», она меня шокировала, и я решила, что обязательно надо сделать репортаж. Звоню в «Гражданское содействие», предлагаю суд над рабовладельцами рисовать. Мне говорят: какой суд! Прямо сейчас наши активисты спасают бывших рабынь из следственного отдела — их позвали на очную ставку с рабовладельцами, а в результате пытались депортировать. Поезжай туда.

Пока я ехала в следственный отдел, женщины оказались уже в больнице: им плохо стало, одна беременная — чуть выкидыш не случился, у другой ребро сломано — кровью харкала. Приезжаю в эту больницу, смотрю: две девушки сидят, бледные, одеты плохо. Одна по-русски почти не говорит. Испуганные.

Выходим на улицу, беременная Лейла (бывшая рабыня) ухватилась за меня — холодно, скользко. Она без перчаток, одета не по погоде. Девушки голодные, хотят пить, у них нет личных денег. Не знают, как пользоваться эскалатором, картами на метро. И вот я свидетель, как Лейла после десяти лет рабства первый раз едет в машине по Москве и видит город. И я вижу, что освобожденные рабыни — это не выдумка, не чья-то утка.

Я сразу стала выкладывать рисунки с рассказами об освобожденных. В тот момент у рисунков было важное прикладное значение — привлечь внимание читателей моего Фейсбука и блогов, чтобы рассказать о нуждах освобожденных. Многие жертвовали одежду, продукты, деньги.


О мужчинах

Часто надо делать выбор: либо я буду обслуживать мужчину, но у меня «наладится личная жизнь», либо я опять останусь одна. Мужчины мне много раз говорили: «Ты какая-то дурная, ничего у тебя не получится. Мы тебя научим борщ варить, нарожаешь детей и будешь счастлива». Я надеялась, что в другой среде — интеллектуальной, художественной — мне никто не скажет про борщ. Кстати, я умею борщ варить. И люблю, чтобы дома был порядок. И сама себя хочу обеспечивать, ничего не брать у мужчин. А в творческой среде, оказалось, все соперничают: не дай бог, обо мне больше, чем о нем, напишут!

Вместе с Антоном Николаевым, который в прошлом профессиональный журналист, мы ходили на суды: он писал, я рисовала. Тут же репортажи расходились по блогам и СМИ. В результате в 2011 году вышла наша книга «Запретное искусство», а в этом месяце ее издали в Германии на немецком языке. Николаев из известной семьи, его отчим — Олег Кулик, а мать — известный искусствовед Людмила Бредихина. Это совсем не такая биография, как у меня. Все, что казалось мне когда-то недоступным, у него было с детства. И когда мы познакомились, мне, конечно же, хотелось все это от него впитать. К сожалению, позже Николаев стал меня упрекать, что до знакомства с ним я была никем.

Я решила с ним расстаться. А после разрыва неожиданно выяснилось, что он считает меня не полноценным соавтором книги, а иллюстратором «своего» проекта «Запретное искусство».

В интернете до сих пор висит мое открытое письмо, где я рассказываю, как делалась эта книга и что это наглость — пытаться отнять у меня мои рисунки. И тут первый раз меня поддержали феминистки. Я стала общаться с другими женщинами, у которых когда-то были схожие проблемы. Увидела, что подобных ситуаций очень много. Конечно, не каждый доведет дело до публичного скандала, но присваивать чужой труд и унижать способны многие даже из художественной и левой среды.

Спустя год я помирилась с Антоном. Он публично извинился, отказался от претензий на мои рисунки. Теперь я пытаюсь отслеживать, чтобы мои границы не нарушались, а он учится вести себя уважительно. Но это удается далеко не всегда.

Как-то в Фейсбуке я увидела плакат с Шэрон Стоун, которая говорит: «Мы сами стали теми парнями, за которых мечтали выйти замуж». Раньше я думала, что стану хорошей, интересной, удачливой, если около меня окажется какой-то необыкновенный молодой человек. А потом поняла, что вообще не надо никого искать: я сама могу быть харизматичной, талантливой, обаятельной, сама могу менять жизнь, что угодно делать сама.


Mikaela: «Женщина — это человек, к которому любой мужчина может предъявить сексуальные притязания»

 

Микаэла — феминистская стрит-арт-художница. Первый же ее крупный проект стал сенсацией: серия «Народоволки», трафаретные портреты революционерок конца XIX — начала XX века с указанием их каторжных сроков и казней, была на выставке «Феминистский карандаш», попала на страницы журналов, а недавно вошла в большую экспозицию «Международный женский день. Феминизм: от авангарда до наших дней» в музее «Рабочий и колхозница». Правда, выставка ознаменовалась скандалом: кураторы в последний момент убрали работы Виктории Ломаско, посвященные Pussy Riot. Работу Микаэлы цензура обошла. Впрочем, ей-то она не страшна: уличное искусство не особо нуждается в галерейном пространстве.


О свободе

Почему я делаю работы анонимно? То, что я делаю, вообще-то, статья. «Вандализм». Но для меня гораздо более важно, что анонимность создает зону пустоты, в которой можно чувствовать себя свободно. Никто из моей профессиональной области не знает, что я это делаю. Мне не нужно приходить каждый день на работу и выслушивать мнение каждого про мой радикальный проект. Или объяснять, почему вообще я феминистка. Попробуй скажи, что ты феминистка, — тебе сразу сообщат много интересного по поводу того, что тебе не повезло с мужчинами, у тебя комплекс неполноценности, у тебя нет чувства юмора. Анонимность — способ создать пространство, в котором не будет такого давления.

Люди приходят в гражданское движение, потому что цели этого движения совпадают с их личными целями. Я выросла в семье с традиционным советским гендерным раскладом: классической двойной нагрузкой для женщины (когда женщина работает на работе, а дома занимается детьми) и мужчиной, который работает на одной работе и занимается домом гораздо меньше. У моих родителей была попытка нейтрально-гендерного воспитания меня и братьев, но она с треском провалилась. Невозможно объяснить девочке и мальчику, что они оба должны одинаково включаться в домашний труд, если папа в него не включается. А это несоответствие между тем, что говорится, и что на самом деле происходит, постоянно было в моей семье.

В Советском Союзе это было постоянно: на словах говорилось, что у нас женщины во всем равны с мужчинами, — посмотрите, они даже на стройке работают, на комбайне, но в реальности никакого гендерного равенства не было. А были двойная нагрузка для женщин, стеклянный потолок в карьере и прочие подобные вещи. Это меня раздражало с детства. Мне было непонятно, почему мне все время говорят: «Да, ты такой же человек, как мужчина, но помни, что для тебя самое важное — найти мужа хорошего».


О революционерках

Для меня источник сил — читать про женщин XIX века — про феминисток, равноправок, суфражисток. И в том числе мощными женскими фигурами тогда были террористки, участницы революционных движений. Честно говоря, меня долго судьбы этих женщин не сильно интересовали — зачем про них читать? Вот феминистки занимались долгим, трудным, многолетним выстраиванием женского образования, отстаиванием женских прав. Они считали, что сначала нужно помочь женщинам — а там, глядишь, и общество изменится. А террористки встраивались в мужское революционное движение, поддерживали маскулинный проект и не вычленяли проблему женщин как таковую. Но потом я случайно вытащила книжку про революционерок, почитала ее и поняла, что эта тема имеет ко мне отношение. Для меня истории народоволок — это очень мощный опыт заявления о собственной субъектности — и политической, и личностной, я отвечаю за свою жизнь и за общество, в котором я живу.

Я считаю себя политической активисткой. Моя политическая цель — рост самосознания для женщин. Это значит осознание того, какой опыт в нашем обществе женщины получают в связи с тем, что они женщины.  


О проституции

Например, если ты женщина, то с вероятностью 99 процентов ты хотя бы раз в жизни испытывала сексуальное домогательство. Наше общество считает, что женщина — это человек, к которому любой мужчина может предъявить сексуальные притязания. И угроза изнасилования постоянно висит где-то в воздухе. Когда ты еще маленькая девочка, тебе говорят: вечером одна не ходи. Начиная с этого момента ты чувствуешь, что небезопасно быть девочкой, девушкой, женщиной. Это ситуация, в которой все женщины находятся, из которой ни одна из нас не может выйти. Я думаю, что осознание этого — уже политический шаг. Дальше можно начать что-то делать с этим. Но пока мы этого не замечаем, мы с этим ничего сделать не можем. Мы не сможем понять, как нам освободиться от этого страха, как этот страх конструирует наше поведение.

У меня есть работа про проституцию, там прямо сказано, что проституция — это насилие. Я принципиально не согласна с таким либеральным пониманием проституции как работы, как выбора. Я никогда не работала проституткой в прямом смысле этого слова. Но когда мне было 17–20 лет, у меня были отношения, в которых я чувствовала себя проституткой — в том смысле, что я предоставляла свое тело и секс в обмен на то, что я была девушкой самого крутого парня в моей тусовке. Эти отношения строились на таком обмене.

Если вначале у меня были какие-то романтические иллюзии, то достаточно быстро стало понятно, что ему я интересна настолько, насколько я согласна предоставлять тот секс, который он хочет, с той частотой, которая его устраивает. Я не могла прекратить эти отношения сама, так как для меня это означало утрату самого значимого на тот момент круга общения. Спустя, наверное, год после того, как мы расстались, я спросила себя: «Ты была готова это терпеть ради того, чтобы быть девушкой крутого парня. А если бы ты была без работы и без денег и на руках старая мама, то что еще ты была бы готова делать?»

Это было девять лет назад. А полтора года назад в Москве мне попалась бесплатная брошюрка «Флирт» — в ней рекламируются услуги проституток. И там проституция представлена как что-то гламурное, как свободный выбор взрослой женщины. Я ее просмотрела всю и сразу решила, что надо что-то сказать про это. Я почти сразу придумала, как должна выглядеть графика, принцип построения высказывания, затем собрала информацию, чтоб уточнить текст. Высказывания женщин о своем опыте я взяла из  исследования Натальи Ходыревой «Современные дебаты о проституции».  Я сделала эту работу  для того, чтоб стало видно, что проституция состоит из принуждения, в какой бы обертке «выбора» и «согласия» она не подавалась. Большая часть женщин, вовлеченных в проституцию, это женщины, живущие за чертой бедности, многие из них пережили сексуальное  насилие или побои в своих семьях.   

В моем проекте есть слова: «Проституция — это вина мужчин». Я думаю, что эти слова вызовут больше всего эмоций и непонимания. А они значат ровно то, что значат. Не «это вина всех мужчин» и не «все мужчины насильники». Но это вина и ответственность мужчин как класса перед женщинами как классом. Женщина и женское тело являются в нашей культуре сексуальным объектом, и прекратить такое отношение — ответственность мужчин. Я считаю правильной политикой неоаболиционизм, когда преступление совершает тот, кто покупает секс-услуги, а не та, кто секс-услуги продает. И принять, и поддержать такой закон — тоже зона ответственности мужчин.

Я считаю, что насилие, которое женщина сама не осознает как насилие, — тоже насилие. Есть известная стратегия — если ты находишься в ситуации, которую не можешь прекратить, ты можешь сказать: «Это мой внутренний выбор», и тогда эта ситуация становится для тебя более переносимой. Это дает какое-то ощущение контроля. Одна из самых страшных вещей, связанных с насилием, — это ощущение полной беспомощности. Поэтому момент контроля или хотя бы иллюзии контроля — он важен, чтобы просто это вынести и сохранить уважение к себе, чувство собственного достоинства.


О молчании

Вообще, насилие всегда замалчивается и прячется. Даже если оно не физическое, а эмоциональное. Потому что как только ты начинаешь об этом говорить, ты рискуешь, что тебя, возможно, никто не поддержит. Например, ты говоришь: «У меня такая ситуация с мужем — я делаю свою работу, прихожу, рассказываю ему, а он отвечает: “А, опять ерундой занималась!”». Тебе говорят на это: «Ну, наверное, он просто устал, — или. — Это же правда ерунда — то, что ты делаешь». Важно начать называть вещи своими именами — это не шутка, не плохое настроение, не дурной характер, а эмоциональное насилие, обесценивание. Это влияет на мое состояние, я начинаю бояться рассказывать близкому человеку про себя, начинаю сама считать, что то, что я делаю — полная ерунда; готова в любой момент отказаться от того, что я делаю, чтобы обеспечить деятельность мужа — например, лишний час посидеть с ребенком, когда он куда-то спешит, хотя он обещал меня подменить и т.д. С такой ситуацией сталкивается много женщин, и она абсолютно невидима. Это одна маленькая ситуация, а есть еще много других, связанных с разными вещами. Например, с телом.

Огромная проблема — насколько женщин учат отказываться от своего тела для удовлетворения сексуальной потребности мужчины. Например, имитировать оргазм, говорить, что тебе все понравилось, когда тебе не все понравилось или вообще было больно. Не отказывать, когда тебе не хочется секса. Ограничивать свое тело девочку начинают учить еще в детстве. Мальчикам можно бегать, а тебе нельзя. Почему нельзя? Потому что ты девочка. Мальчикам можно пачкаться, а тебе нельзя — ты девочка, должна быть опрятной. Дальше ты подрастаешь чуть-чуть, и на тебя накладывается следующее ограничение: ты должна следить за собой, за тем, как одеваешься, как выглядишь. «Следить» — хорошее слово. Отслеживать свое поведение, свое выражение лица, свою одежду. И к тому времени, когда девушке 16-18 лет, она уже так привыкла, что ее тело ограничено, что уже и не чувствует его полностью. Например, не очень хорошо понимает, чувствует она возбуждение или нет. Заявить: я сейчас так не хочу, давай по-другому попробуем — очень сложно. А если она, наоборот, как-то активно начнет проявлять свою сексуальность, на нее тут же будет повешена табличка, что она шлюха. У меня в классе была такая девушка, на ней было клеймо, ее не поддерживали ни учителя, ни девочки, а мальчики-старшеклассники ей пользовались и одновременно обесценивали, всегда говорили о ней очень презрительно.


О насилии

Я живу в обычной хрущевке с картонными стенами: мне слышно всех соседей. У меня за стеной живет старенький дедушка. Он еще несколько лет назад выходил гулять, а в последние год-полтора совсем не выходит. У него есть сын, они живут вдвоем. И в течение двух лет я слышала через стенку в ванной, как этот сын жутко орет на своего отца — агрессивно, матом.

Меня сильнее всего задевали накал злобы и презрение к слабости — к тому, что этот старик не может сделать то, что может взрослый здоровый человек. Например, он не мог воду за собой закрыть в ванной, потому что руки не слушались, и сын на него очень зло орал. Я два года в этом жила и ничего не делала. А потом увидела фотопроект бишкекского художника, посвященный прямой речи стариков.

Старики держали таблички со словами, которые им говорят их дети. Пронзительные работы. Почти в каждой табличке был посыл: лучше бы ты умерла уже, лучше бы ты не мешал. Там было обесценивание жизни старого человека: зачем тебе твоя пенсия? тебе разве что-то нужно? Ты же уже старая. Как будто если человек старый, у него нет потребностей, желаний, мечты.

Меня это очень сильно зацепило. Когда я на следующий день услышала, как сосед опять наорал на своего отца, меня трясло от напряжения. Я понимала, что не могу прекратить эту ситуацию. Бессмысленно стучаться к этому человеку в дверь и говорить: «Хватит!» Он меня пошлет и не послушает. И это чужая семья, и трудно жить со старым человеком — это правда. Но я поняла, что хочу хотя бы сделать эту ситуацию видимой. Я хочу перестать делать вид, что меня тут нет.

Я села, очень хорошо подумала, что именно хочу сказать, и поняла, что это формулируется во фразе: «Хватит орать на стариков». Я тут же сделала этот стенсил, тут же на своей лестничной клетке ночью забомбила его — прямо напротив соседской двери. Честно говоря, я не верила, что что-то изменится. Думала, он тут же все закрасит и еще что-нибудь мне устроит неприятное, отомстит как-то. Но нет, никто мой трафарет не тронул до сих пор.

Я думаю, это очень важный показатель. Мне кажется, что сосед стал орать на своего отца меньше и с меньшей злобой — не с таким жутким ощущением, что сейчас он его просто уничтожит. Потом мне написали несколько знакомых: слушай, я знаю, где еще надо сделать этот стенсил, там тоже орут на стариков — пойдем сделаем. Мы сделали. И я рада буду в любой момент сделать его еще.


О личном высказывании

У меня ушло много времени, чтобы начать высказываться в художественном поле и чувствовать это поле своим. Я делаю немного работ, но делаю их максимально быстро для себя. Если бы мне не надо было работать, чтобы снимать квартиру, я бы с радостью делала больше. Мне бы очень хотелось вот эту графику про проституцию сделать на билбордах. Но у меня нет такого ресурса. И это не только моя ситуация, у многих женщин-художниц так же: нет мастерских, много работы, еще семьи, дети…

Честно говоря, я рада, что вообще что-то делаю. Это то, к чему я шла последние пять лет: чувствовать себя так свободно и бесстрашно, чтобы говорить то, что я думаю, своими словами. Не стараясь, чтобы это звучало мягче или приятнее. Вообще желания сказать уже достаточно, чтобы сказать. Я не думаю, что художница-феминистка — это отдельный статус. Я бы хотела, чтобы любая женщина могла это делать.

У меня есть такая мечта: я просыпаюсь утром, выхожу в город — и на каждой стене вижу чье-то личное высказывание. О том, что лично этому человеку важно. Чтобы увидеть людей — что их волнует, чего они хотят. Сейчас возможность создать видимое художественное высказывание есть у очень узкой прослойки людей. А так, утром выходишь, а на стене напротив написано: «Я хочу нормальную пенсию», «Меня бьет муж», «У меня трое детей, и я боюсь, что не смогу их прокормить». Необязательно что-то грустное, можно и хорошее: «Я мечтаю быть парикмахером». Любое высказывание, которое актуально.


Полина Канис: «Мы все говорим об одном и том же — о любви, о печали»

 

Полина Канис — выпускница Московской школы фотографии и мультимедиа им. Родченко и одна из самых заметных современных молодых художниц. В 2010 году ее видео «Очищение» вошло в лонг-лист премии Кандинского: автор моет ноги мужчинам в совершенно нейтральной мизансцене (все герои в белых майках и трусах). Отношения женщины и мужчины, жертвы и властителя, объекта и субъекта — один из главных нервов всего ее творчества. В 2011 году Полина Канис была выдвинута на «Инновацию» и получила премию Кандинского в номинации «Молодой художник года. Проект года» за работу «Яйца». Это тоже видео, в котором Полина на крыше в течение 17 минут ловит юбкой летящие в нее с разных сторон яйца; под конец весь пол усеян скорлупой, а одежда и ноги девушки в белке и желтке.


О сексе в музее

Любую свою работу я начинаю не с темы, а с образа. Например, в работе «Музей» это звуковой образ. В школе Родченко нам дали задание поработать со звуком. Я начала думать, что могло бы меня зацепить, и пришла к ситуации анонимных звонков, секса по телефону.

Я звоню в «секс по телефону», предлагаю оператору ситуацию изнасилования в музее и прошу его со мной об этом поговорить. Он в процессе разговора начинает выстраивать мне музейное пространство, в котором мы находимся, и событие. На выходе эта работа представляла собой запись: звуковая дорожка и видео. Видео было сделано в Дарвиновском музее уже после разговора: животные как-то соответствовали происходящему.

Собеседник был прекрасен, такой осведомленный! Предлагал терракотовый бюст Лоренцо Медичи — все события у него происходили в зале скульптуры, потому что, на его взгляд, там не было камер, так как скульптуру вынести невозможно, и в этот зал никто не ходит. Потрясающий собеседник попался, я со второго раза на него натолкнулась. Первый был с более стандартным голосом, поговорили мы с ним недолго, так как эта услуга стоит недешево, а у меня кончились деньги. Мне пришлось перезвонить, и во второй раз я уже попала на того, кого надо.

Эта работа была выставлена несколько раз, в том числе недавно в Варшаве на выставке Angry Birds. Интерпретировали ее как расширение взгляда на пространство музея через рассказ об этом пространстве постороннего, незнакомца.


О яйцах

В работе «Яйца» исходным образом была игра «Ну, погоди!». В тот период я долго пыталась что-то из себя вытащить, — мучительное состояние, знакомое каждому, кто что-то создает. В какой-то момент мне попалась электронная игра, в которой волк ловит яйца. И я зацепилась за это изображение. Я стала думать, какое видео я сниму по мотивам этой игры, что мне ловить: яйца или что-то другое? Как их ловить — корзиной? Где это делать: в помещении, на природе, на крыше?

Все работы я делаю скорее интуитивно; при этом, конечно, держу в голове и смыслы. Но я не хочу, чтобы мои работы интерпретировались определенным образом, например: «Я ловлю яйца юбкой, потому что хочу, чтобы видны были мои трусы, потому что если видны трусы, то мы сразу говорим про женское».

Эту работу у меня купили. Ее приобрела коллекционер, которая занимается психотерапией с помощью искусства. Она показывает своим пациентам современное искусство, а потом они беседуют. Меня пригласили на такой сеанс интерпретации — это было в Италии на презентации ее метода: там сидело человек семьдесят хорошо выглядящих итальянских мужчин и женщин, ее пациентов. Она показала им работу и начала всех спрашивать, кто что думает. Интерпретаций было очень много, все длилось два часа. Кто-то говорил о женщинах, об их тяжелой доле, кто-то об эгоизме, кто-то вообще про то, что яйца портятся, бьются. Совершенно разные вещи.


О себе

Работа «Очищение» — это видео, где девушка омывает ноги мужчинам в темном пространстве. Этот образ имеет огромное количество трактовок и значений в культуре, в религии: омовение ног Христу, омовение Христом ног своим ученикам, кавказские традиции... Мне самой очень близка тема жертвенности, которую воплощает этот образ. Потому что мне свойственна «нездоровая» жертвенность. И мне хотелось разобраться, что это такое.

Мне захотелось очистить этот образ от коннотаций и многих смыслов, которые он обычно несет. Получился сухой, холодный ритуал, максимально отстраненный. Процесс был настолько механический, что многие замечали, что к мужчинам испытываешь большее сочувствие, чем к женщине, которая моет им ноги. Непонятно, кто какую роль на самом деле выполняет, кто хозяин положения.

Лично для меня это была попытка признать жертвенность в себе. И признать несостоятельность такой позиции. Потому что жертвенность имеет такое же отношение к эгоизму. Чаще всего мы принимаем и наслаждаемся той позицией, в которой находимся, — позицией жертвы.

Я всегда была крайне послушной. В седьмом классе мама даже хотела меня к врачу вести, потому что я была слишком послушной и делала все, что она говорит. У меня, видимо, слишком низкий порог собственных желаний, я легко могу подчиняться чужой воле. Психологи говорят, что все из детства. У мамы была трагедия, когда она меня вынашивала. Она не хотела ребенка, потому что не было отца, а у нас была очень традиционная семья, и это рассматривалось как что-то выходящее за рамки.

Я очень хорошо умею врать — мама говорит, что это наследственное, от деда, — причем по мелочам и не то чтобы специально. Я помню какие-то подростковые ситуации с близкими людьми, когда я, желая как лучше, не говорила правду. В какой-то момент я начала отлавливать себя на этом — почему же я не могу сказать правду? Осознанное понимание, что я слишком легко попадаю под влияние чужих ощущений, пришло не так давно. И сейчас я пока не ставлю свои желания выше желаний других людей, но учусь отслеживать, что мое, а что не мое. Это сложно.

Мне кажется, все смыслы всегда на поверхности. Мы все говорим об одном и том же: о любви, о печали. В том, каким образом мы это говорим, и выражается наша уникальность. О чем я хочу сказать с помощью образов? Мне в голову сейчас пришла бабушкина фраза: «Лишь бы не было войны». Это если совсем обобщить.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Yandex best8regards 28 марта 2013
Кстати, стрит-арт - надписи на стенах, на асфальте, особенно если это не искусство, а просто я-высказывания, очень часто содержит в себе тематику любви и секса, как "я люблю Колю" или слово "хуй". Ещё одно свидетельство, что в обществе нездоровый перекос с сторону любовно/сексуальных отношений, проще говоря, люди только этим и озабочены. А как здорово думать не о том, что ты кого-то любишь и хочешь с кем-то переспать, а о том, что хочешь стать парикмахером:)
Google mat033@gmail.com 22 марта 2013
Возьмём Россию.
Мужчина подвергается различным формам насилия начиная с детского сада, где-то. Хотя, конечно, школа-тюрьма-армия - формы более экстремальные. И от всего этого сразу - никуда не сбежишь.

Да. У нас - реально больше возможностей защитить себя от насилия. Нет. Это не "привилегия". Этой возможности соответствует обязанность реально себя от насилия защищать. И обязанность эта, повторяю, во многих ситуациях "возлагается" на нас с детского сада. Обществом - в лице воспитателей и даже родителей.

В случае девочки, ЧП - если она - действительно проявила неоправданную агрессию. При взрослых свидетелях.
Мальчик "виноват" в своих "фонарях" по умолчанию. По факту. Предполагается, что он, как только научится ходить, должен уметь удерживать свою и чужую агрессию в приемлемых рамках. Не провоцировать чужую агрессию (что женщина делает "до седых волос", ибо считается, что она имеет право на безнаказанность), не позволять избить себя "не по делу", всегда быть готовым ответить ударом на удар - но не увечить окружающих без чрезвычайных причин.

Между прочим, для психики подростка - страшное испытание - столкновение с женщиной "в позиции власти". К чему это приводит чаще - к психопатии (вплоть до маньяков), или к импотенции - никто этого, пока, честно не исследовал. Как я понимаю.

Но и сексуальные домогательства - это не только женщин касается. "Искусственно однополая среда" - вроде армии и прочих лагерей, это - гомосексуальные домогательства. Но это, зачастую - "разруливается" хладнокровием и силой (т.е. - решаемо, но не для всех) - как и прочие формы насилия.

Отпор женским домогательствам, с другой стороны - несёт репутационные риски. Одной отказал - герой. Второй - странный тип. Третьей - получай репутацию импотента, или гея. Т.е., и тут общество - против мужчины. Даже если он - предельно корректен (а вот его-то домогательство - социально приемлемо пресекать в сколь угодно хамской форме). Даже если женщина - вроде бы и не имеет особенных рычагов давления (она ведь может быть и начальником/секретаршей начальника - ничего невозможного).

Женское насилие - от тупого пиления до громких истерик - больше не имеет законного разрешения. Раньше, жёсткие культуры - возлагали на самого мужчину обязанность защититься от эдакого "домашнего насилия" - плетью. Мягкие, западноевропейские - решали вопрос в судебном порядке (позорный столб, железные маски, кстати). Сегодня, мужчина - будет объявлен виновным. Хоть в ответном насилии. Хоть в собственном инфаркте...
Mail journeywoman.ru@mail.ru 25 марта 2013
mat033@gmail.com: Мужчины страдают от насилия со стороны других мужчин. Как представители своей социальной группы "мужчины" только они сами могут прекратить это насилие. Но им выгодно культивировать агрессию. Насилие легитимно, его можно применять к тем, кто слабее (мужчина-защитник - не более, чем миф).
Google dzgonse@gmail.com 21 марта 2013
"Бессмысленно стучаться к этому человеку в дверь и говорить: «Хватит!» Он меня пошлет и не послушает. И это чужая семья, и трудно жить со старым человеком — это правда. Но я поняла, что хочу хотя бы сделать эту ситуацию видимой. Я хочу перестать делать вид, что меня тут нет."

зачем помогать дедушке, лучше порефлексирую.
Кукуруза Надя 20 марта 2013
Спасибо! Меня встрепенуло)
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение