--

Самый нелюбимый город

Смерть и время. Заключительная часть дневника о дагестанских журналистах

«В 1935 году Мухамада объявили кулаком. Его дом, скотные дворы и сараи, весь скот были конфискованы, а домашнее имущество вынесли на годекан и распродали всем желающим. Конфискованный скот увели в колхоз. Его жена Патимат натерла рога каждой коровы маслом, дала им по большому комку теста и долго смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду. Следующей ночью одна корова вернулась. Утром корову отвели обратно. Мухамад срубил осину, выросшую на участке своей земли. Из-за этого между ним и председателем сельского совета большевиков Ахра Хусеном произошла ссора. Тогда Ахра позвонил в райцентр, сказал, что Мухамад выступает против Советской власти, не подчиняется. А сосед засвидетельствовал, что рука Мухамада была на кинжале. Мухамада вызвали в райцентр. Его судили судом “тройки” и отправили в тюрьму, откуда он больше не вернулся. Тогда люди стали упрекать Ахра, что он посадил невиновного. Тот сказал: "Мухамад виноват – в райотделе НКВД он сидел гордо, закинув ногу на ногу”».

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

16 апреля 2013
размер текста: aaa

Это еще один отрывок из той статьи, которую Света писала о селе Гента. Однажды Гаджимурад мне сказал, что дагестанские горы – самая подходящая территория для того, чтобы вести диверсионную деятельность. Тогда я подумала то же самое и про время: ему легко прятаться в горах, укладываясь змеем между ущелий, заползая в круглые пещеры отвесных скал, куда не ведет ни один выступ и куда только осы приносят свой горький мед. То старое время, начавшееся, когда сельчане стали чинить расправу над своими врагами не в поединке, а словом, шепотом донесенным в карающее ухо, никогда из этой республики и не уходило. Спало, раскиданное по низинам, выступам, пикам и ущельям. Так что когда расстреляли Гаджимурада, то мне-то было понятно – это просто старое время подняло свою огненную голову.

Потом говорили, что убил его бессменный и почти бессмертный мэр Махачкалы – Саид Амиров, уже много лет не встающий с инвалидного кресла. Говорили, это его махинации с городской недвижимостью Гаджимурад обещал разоблачить. А другие вспоминали, что разоблачал Гаджимурад и крупных местных чиновников, прибравших к рукам региональный бюджет. И еще вспоминали, как однажды он поднес палец к носу самого министра МВД, тогда еще не убитого Адильгерея Магомедтагирова, и, тряся этим пальцем, назвал того «вором и убийцей». А может, его убрало бандподполье? А может, силовые структуры?

Возможных убийц Гаджимурада было так много, что их можно было перебирать, подозревать и обвинять без доказательств, только истинного никогда не найти. Так всегда бывает, когда само время начинает расправляться с людьми. Советское еще время, отвадившее дагестанцев от честных поединков, но приучившее их к доносам. Оно – это время – расправлялась не только с людьми и не только в канун революции – и в саму революцию, и в советское время. Оно как будто расправилось и с памятью горцев, которые из поколения в поколение передавали: слово, сказанное шепотом в чужое ухо, а не в лицо, – позор, горький, как осиновый мед.

«Когда отряды большевиков пришли в село, Алибег, отец Мухамада, сидел на годекане на камне. Закрыв лицо рукой, улыбаясь, он говорил: “Это долго не будет”».

Это еще один отрывок из статьи Светы. Из него видно, что Алибег, отец Мухамада, ошибался – время тянулось долго. И оно не прервалось даже в тот день, когда пулями из двух обойм у стен «Черновика» был расстрелян Гаджимурад. Впрочем, согласно записям сельчанина из Гента, вздумавшего записать историю своего рода, Алибег умер в 1924 году. А его сына только в 1935 признали кулаком. В том же году он и сгинул. Алибег этого не увидел – возможно, к счастью для него. Но, как видим мы, время действительно может нестись так быстро, как змея стрелой перепрыгивает с уступа на уступ, между которыми – глубокая пропасть, и только хвост ее мелькнет веревкой в глазах того, кто окажется рядом. Но случается это лишь с теми, кто собирается скоро умереть.

 

Декабрь 2011

В канун позапрошлого нового года редакция «Русского репортера» собирала номер из десяти лучших репортажей. Мой репортаж о дагестанском бандподполье, за который Гаджимурад хотел подать на меня в суд, попал в их число.

– Надо писать к нему историю с продолжением, – сказал Соколов-Митрич.

– Я не хочу, – сказала я, – возьмите другой мой репортаж. Я не хочу, чтобы снова публиковался этот.

– Почему? – спросил Митрич.

– Не знаю.

– Все равно пиши историю с продолжением.

– Но как? Взять ли мне интервью у трупов? У вдов и матерей боевиков, которых я теперь не найду?

– Что, там не было никого живого, среди героев репортажа?

– Был. Гаджимурад.

– Звони ему.

Я не хотела звонить Гаджимураду. Несколько дней назад я говорила с ним по скайпу. Иногда я просто, без причин, не хочу с кем-то говорить – не хочу слушать чужой голос и не хочу, чтобы слышали мой. Завтра или послезавтра я снова хочу, и я всегда потакаю своим желаниям и нежеланиям, но в тот раз у нас был дедлайн.

Кажется, Гаджимурад тоже просто и без причин не рад был меня слышать. Наверное, что-то заботило его. Или беспокоило. Я спросила, почему у него такой голос. Он сказал, что устал. Я спросила, что у него нового. Он сказал, что людей по-прежнему похищают. «А что будет?» – спросила я. «Все будет хорошо», – ответил он и добавил, что впервые за долгое время у него появилась надежда. Я попрощалась с ним и хотела положить трубку, но он меня задержал.

– Я хотел поблагодарить тебя, – сказал Гаджимурад.

– За что? – спросила я.

– За поддержку. Ты и «Эксперт» несколько раз давали мне слово.

 

– Гаджимурада убили! – кричала в трубку Света.

Она позвонила вечером того же дня. Я сидела за компьютером и ела грушу. Света еще раз повторила те же слова и заплакала. Я проглотила откушенный кусок и спросила:

– Да?

– Да, – подтвердила Света и притихла.

– Гм-м, – прочистила я горло, потому что на него налипли крупинки груши. – Ну-у-у, Света… – сказала я. – Не плачь.

Я положила трубку. Доела грушу. Посмотрела в окно. Посмотрела телевизор. В новостях говорили о том, что Гаджимурад был убит. Я уснула, и мне приснились сельские похороны – хоронили Гаджимурада. Но, как это обычно бывает, сон не совпал с тем, что я позже видела по телевизору. В моем сне на похоронах присутствовало всего несколько человек, и завернут Гаджимурад был в красный ковер с ярким орнаментом, почти таким же, какой вывязывают на дагестанских носках. А в телевизионных новостях за носилками, на которых лежало его тело, завернутое в белый саван и прикрытое сверху каким-то бежевым покрывалом, шло несколько тысяч человек.

 

Прошло время

Свету уволили из газеты «Новое дело». Света попросила назвать причины увольнения, их, понятное дело, тогда не назвали. Я спрашивала у Светы – за что? – но она говорила, что и сама не знает. Позже я выкристаллизовала их из слухов, сплетен и записей в блогах, окружавших Светин уход. Причин, по-моему, оказалось целых три. А когда у события их так много, становится ясным – к нему готовились долго.

Итак, причины. Первая: когда Свету наградили дипломом Фонда имени Гаджимурада Камалова, учрежденного после его смерти, она не сказала во всеуслышание, что очень благодарна газете «Новое дело» за предоставленную возможность публиковать в ней свою рубрику «Был такой город». Вторая: по прочтению Светиных публикаций складывается впечатление, что город-то был хороший, но теперь его испортили неграмотные жители горных аулов, стихийно спустившиеся со своих гор на равнину. Третья: слишком часто в этом проекте звучат еврейские имена.

Все начало меняться быстро. Свету пригласили в газету «Черновик», куда она и ушла со своей рубрикой. Она подумывала издать книгу о Махачкале и запустить такие же рубрики о Нальчике, Львове и других городах, в которых найдется команда людей, желающих видеть свой город территорией заповедной. Территорией, свободной от религиозных и национальных конфликтов. «Территорией нежности, любви и памяти. Той территорией, где ты защищен», – об этом заявила Света, а также о том, что для каждого из выбранных городов у нее есть уже концепция.

– Все эти годы я тянула Махачкалу, – сказала Света. – Теперь начала тянуть Дербент. И мне некому помогать.

А я представила ее, как бурлака на Каспийском море. Света, впрягшись в петлю из белой ткани, из которой эта республика без устали шьет саваны для своих сыновей, тянет за собой большой корабль с гниющим трюмом и под названием «Махачкала». Таковы особенности моего воображения – метафоры рождают в нем конкретные картинки. Впрочем, и новости о смертях, катастрофах я воспринимаю по-особенному. Я бы никогда не сказала: «Бедный Гаджимурад». Или: «Как жаль мне Гаджимурада». И я думаю, что когда он говорил: «Марина, мне нечего бояться – меня могут только убить», – он и сам знал, что, когда это случится, я не буду его жалеть так, как это принято в обществе у людей. Я бы никогда не стала плакать от жалости к Гаджимураду. Только однажды я плакала от злости, узнав, что Гаджимурад умер не сразу. Он умер по дороге в больницу, и я представляла его все тот же мощный аналитический мозг, быстрее машины просчитывающий варианты развития событий и понимающий, что при том раскладе, который есть, пуля в горле и животе – вариант один: смерть. А уж в том, что мозг Гаджимурада работал до последней секунды его жизни, у меня не было никаких сомнений. Я раздумывала, как бы донести мне до Светы, что эмоции даются мне лучше в написанных буквах, что изустное высказывание – не мое, но Света была слишком увлечена своим проектом. Я по-прежнему не понимала, к чему такие усилия ради загнившего города. Если бы я могла, я бы помогла ему утонуть. Городу, который не просто не ценил своих лучших сыновей, но и который был недальновиден: он убивал лучших, не понимая, что такие нарождаются раз в сто лет. Он был, как та самая мать из статьи о Гента, которая, в горе погрузив руки в кишки убитого сына, поднялась и пошла, танцуя, мимо его убийц. Приезжая в Дагестан после смерти Гаджимурада, я не задерживалась в Махачкале. Я уезжала в горы, и мне казалось, что только там еще можно найти остатки былой горской чести, законсервированной где-то в старых деревянных бочонках и запаянной в серебряные кувшины – так мое воображение представляло ее.

 

Весной

В Москву приехал Биакай – главный редактор «Черновика». Он рассказал, как убивали Гаджимурада, потому что, услышав выстрелы, он бросился к окну, а потом – вниз на улицу. Он все видел. Стрелял человек в маске. Раненый Гаджимурад спрятался за машиной и считал пули. Насчитав выпущенную обойму, он вышел из-за укрытия и пошел на убийцу с голыми руками. Тот пустил в ход другую обойму, и, когда Гаджимурад это увидел и понял это, он прикрыл руками, конечно, мозг.

Когда-нибудь в этом городе, если, конечно, он не пойдет на дно, потопленный ударом хвоста все того же времени, распластавшегося и распоясавшегося здесь, в низине, в городе, где и в правду не осталось ни еврейских, ни армянских имен, будут слагать легенды о Гаджимураде. Когда-нибудь он точно станет героем местного фольклора. Впрочем, случится это, только если город народит кого-то еще – способного записать его историю и описать время, которое счетчиком отщелкивало варианты в глазах умирающего Гаджимурада. И способного признать, что лучше бы герой умер сразу. И еще способного описать похороны, освещенные острым зимним солнцем. Уродливые блочные дома, которые, стоя возле моря, особенно зимой, всем видом кричат о своей неуместности. И топот твердых мужских ног о холодный асфальт, который наползает чуть ли не на морской песок. И холодные короткие слова, обращенные к несущим носилки: «Помедленней, братья. Люди не успевают». А люди правда не успевали, их было так много, что среди них попадались и калеки.

 

В прошлом месяце

В Махачкале прошла презентация книги Светланы Анохиной «Был такой город». Большой, увесистой, с фотографиями.

– Ты знаешь, что такое на самом деле летопись провинциальных городов? – спрашивает меня Света. – Подтверждение их самоценности, бесценности каждой человеческой жизни, стихийных протестов против глобализации и обезличивания! Никто об этих городах не напишет! Никто не запечатлеет людей, которые составляли смысл, дух и характер этих городов. А проект дает такую возможность. Задокументированное подтверждение нашего существования и существования города. Ты понимаешь, о чем я?

Мне нравится читать летопись из Гента. Там много страниц, я пока только в начале. И вот из начала мне нравится еще один отрывок:

«Занкиду убили еще молодым в селе Урада в гостях. Говорили, что человек, убивший его, получил сенокосный участок земли в ущелье. Когда из комнаты, где сели обедать, стал уходить человек, позвавший Занкиду в гости, у него возникли подозрения, поэтому он посадил его рядом с собой и потребовал закрыть окно за своей спиной. Через некоторое время снова открыли окно как бы для того, чтобы выпустить скопившийся в комнате дым. Через это окно Занкида и получил пулю в спину. Сразу он тоже воткнул кинжал в сидевшего рядом человека, позвавшего его в гости. На рассвете отец нашел тело сына у дверей своего дома. Оно лежало на деревянных носилках. Отец сказал: “Хорошо проводили, посадив  на деревянного мула”».

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Камалов Али 12 июня 2013
Его убил Заяц
Золотарева Татьяна 20 апреля 2013
Немного отрывисто и потому не все понятно. По-моему, Марина своим репортажем отдала дань памяти Гаджимураду.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение