--

Ввинтить шуруп в голову

Почему потенциальный герой русской интеллигенции смотрит в окно на ТЭЦ

На концертах белорусской «Петли пристрастия» пол дрожит от прыгающих людей. При этом назвать группу молодежной никак нельзя: ее лидеру Илье Черепко-Самохвалову 34 года, и он пишет довольно сложные мозгокопательные песни, в которых мелькают Кьеркегор, Лемминкайнен и Спайдермен. Может, поэтому на их концерте можно встретить и юного антифа, и респектабельного редактора русского GQ Михаила Идова. Чтобы понять, откуда взялось такое странное сочетание хардкора и интеллектуальности, пришлось поехать в Минск.

Наталья Зайцева
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

17 апреля 2013, №15 (293)
размер текста: aaa

Мальчик в стране вирусов

— Будьте добры 100 грамм водки — с этой фразы начинается интервью.

Мы сидим в кафе, похожем одновременно на советский ресторан и на студенческую чайную. Минск напоминает Советский Союз. Но не так, как его напоминают российские города с остатками советских развалин и памятниками Ленину. Здесь Советский Союз не в обломках, а в текущей жизни: в запахе дешевого мужского одеколона в метро, а­ккуратно выбритых лицах, чистых улицах без рекламы и объявлениях типа «Прокат костюмов для праздников». Этот флер обычно восхищает иностранцев.

— Такая столица ГДР, — говорит Илья Череп­­ко-Самохвалов, обводя взглядом стерильное кафе с тихо разговаривающими отутюженными людьми.

— Да ладно тебе, ГДР! — смеется Иван Селищев, гитарист «Петли пристрастия».

Иван моложе Ильи лет на десять, и дела у него идут хорошо: он возит западные альтернативные группы на концерты в Минск, и  на этом получается что-то заработать. Мы сразу начинаем обсуждать местный шоу-биз­­нес, который, по заверениям музыкантов, просто отсутствует. Кафе закрывается рано, и общение заканчивается в темном парке возле памятника Марату Казею. Илья вскоре уезжает домой на трамвае — кормить своих многочисленных животных: кота, кролика, черепах и рыбок.

На следующий день я иду в студию — н­аблюдать, как группа записывает вокал Ильи для нового альбома. Поклонники ждали его два года. За это время фразы с предыдущих двух дисков были выучены наизусть. Например, «Во мне ничего, кроме бряцания кружек» и «Х.. кто спасет нас, ни Джонсон, ни Гувер! Сами виноваты!».

В студии спит собака звукорежиссера Олега. Она очень толстая, потому что зимой с ней мало гуляют. Собаку не пробуждает д­аже звонкий, как горн, голос Ильи:

Мимо нашего окна тачки возят технодэнс,

И из нашего окна превосходный вид на ТЭЦ.

(«ТЭЦ», 2013)

 

У меня ощущение, что я присутствую на записи исторической пластинки — какого-нибудь «Белого альбома» или «Группы Крови»: каждая песня кажется мне настоящим хитом, и я уже представляю, как будут на все это реагировать фанаты на концертах. Илья выходит из-за стекла, слушает, что получилось. Ваня подтрунивает над его «пионерским» голосом, Илья отвечает, что может «дать Цоя», но лучше пусть будет пионер, чем Цой.

— У тебя низко петь красиво получается, — говорит Ваня.

— Если бы вы играли «дринь-дринь», я бы пел низко, а вы же врубаете свои балалайки — приходится перекрикивать, — отвечает Илья.

Десять песен записываются практически с первого дубля, и мы снова идем в кафе. Я спрашиваю Илью про театр, в котором он работает уже 14 лет и от которого он не в восторге, — говорит, слишком архаичный и местечковый. А в более современный Свободный театр, с которым дружит Том Стоппард и в защиту которого Мик Джаггер пишет письма белорусским властям, Илья идти не хочет, потому что не любит «визг».

— Какой же театр тебе нравится? — спрашиваю я.

— Никакой. Я вообще в театре человек случайный.

— Зачем же ты столько лет в нем работаешь? Инерция?

— Инерция — второе имя каждого второго б­елоруса, — отвечает Илья. — Это моя биржа труда. Я знаю, что получу минимальную зарплату в месяц. При этом у меня будет еще д­остаточно свободного времени, чтобы я мог его посвятить музыке.

— Кого ты играешь в театре? Какое у тебя амплуа, диапазон ролей?

— Амплуа — характерный актер, — скучным голосом говорит Илья. — Диапазон — от вируса до поэта.

— Ты играл вируса? — спрашиваю. Вообще, Илья очень похож на вирус.

— Я играл мальчика в стране вирусов. Мальчиков играл, зайчиков, волков, злобного гнома играл недавно. Сейчас меня уже не трогают, я уже заслужил, чтобы хотя бы здесь меня не кантовали: детские спектакли — проклятие для любого актера. Я уходил из театра как-то — в частный бизнес. Но опять же я уходил играть хомячков по детским садам. А я в это время уже музыкой занимался, и меня парила двойственность ситуации — что я хомячок какой-то…

— Как вообще твоя жизнь выглядит? Где ты живешь, с кем?

— Я живу с женой. В разных местах, на съемных квартирах.

— Купить квартиру здесь дорого?

— По московским меркам стоимость квартиры здесь — это чушь собачья, но здесь и деньжат поменьше, чем в Москве. Положа руку на сердце, меня не удовлетворяет мое финансовое положение: я человек бедный, без обиняков. Но я и пальцем не пошевелю, чтобы пойти вразрез со своими… Я не буду переступать через себя.

— Наверное, можно как-то заработать концертами в России?

— Что-то не получается.

— Была же такая тема раньше — об этом часто говорили, — что музыканты из стран СНГ едут зарабатывать в Россию. Например, у группы Brainstorm это хорошо получается.

— Мне Brainstorm нравится. Я их как-то видел, они давали интервью одной богомерзкой передаче и выглядели очень достойно. Просто у них есть талант быть хорошими музыкантами и при этом не пытаться ввинтить людям шуруп в голову каким-то экзистенциальным вопросом — это залог успеха.

— А у тебя есть желание ввинтить шуруп?

— К сожалению.

Я вспоминаю о том, что «Петлю пристрастия» любят журнал «Афиша» и редактор русского GQ Михаил Идов. Неужели это не помогает продвижению группы? Иван Селищев в ответ рассказывает, как им отказали в участии в «Пикнике “Афиши”» — не тот формат — и как сначала их позвали на какую-то церемонию журнала GQ, а потом перестали отвечать на письма. Видимо, «Петля пристрастия» действительно не попадает ни в один формат, не вписывается ни в один глянцевый образ.

— Но ведь сейчас популярен, например, хип-хоп, а это образ «мальчиков с улицы»? — удивляется Иван.

— «Мальчик с улицы» — это тоже глянцевый образ, — замечает Илья.

Быть бедным и гордым музыкантом — это позиция, которая в Белоруссии даже более оправданна, чем, скажем, в России. Потому что в России есть все-таки какая-то индустрия независимой музыки, из которой есть шанс прорваться к большой аудитории через телевизор или СМИ. В Белоруссии уровень СМИ таков, что даже если бы «Петлю пристрастия» позвали на центральное телевидение, она бы отказалась.

— Чтобы понять, что такое белорусское телевидение, надо посвятить день просмотру, — говорит Илья. — Центральные каналы — это рупор власти, аналитические передачи вечерние наиболее показательны: там такой детсадовский гон. Примитивно и грубо. А развлекательные передачи… Не очень хочется показываться рядом с коллективами, которые в­ызывают у тебя гомерический хохот.

— Звучит как-то безысходно, — замечаю я.

— У нас все еще не так плохо, — отвечает Илья. — У многих белорусских групп нет и того, что есть у нас: они не ездят, им никто не платит, они пользуются шансом сыграть бесплатно у себя дома раз в полгода. Будем реалистами: это дельце не очень доходное. Либо ты находишь очень узкий проход, сквозь который своевременно вщемливаешься, либо ты должен потратить очень много креатива и энергии. А я и так на ладан дышу.


Интеллектуальность и надрывчик

Про священное дело убийство убийц

Не надо мне только х…ю городить

(«Киберпанк», 2013)

Белорусы чем-то похожи на прибалтов: та же сдержанность и кротость. Когда едешь в метро и смотришь на эти спокойные лица и чистую обувь, как-то сложно представить, что в этой стране приводятся в исполнение смертные приговоры.

— Тут достаточно глубоко в обществе сидят апатия и страх, — рассуждает Илья. — Даже знаешь на каком уровне? Страх обратиться к человеку, страх взять и усесться посреди улицы на приступочке какой-нибудь, где н­икто не сидит. Белорусское общество безынициативно, потому что как только ты проявляешь инициативу, даже если она не направлена против действующей власти, на тебя обращают внимание и ты в каком-то смысле уже под колпаком. Вот есть у меня приятель-художник. Он при поддержке Института Гете устраивал уличные арт-акции, неполитические — из кубиков что-то выстраивал. Кубики были даже не цветов флага, никаких политических аллюзий. Закончил в милиции и был еще избит. Люди, которые сидят сверху, просто не верят, что это может быть без подтекста: если ты не делаешь того, что делают все добропорядочные белорусы, — не ходишь на работу, и в Новый год на елку, и на концерт Александра Солодухи не ходишь, это местный сборщик концертных залов, — значит, ты чужой. А раз ты чужой, то, скорее всего, ты враг. Я еще не сталкивался со всей этой ерундой, потому что стараюсь себе этого не позволять. Не лезть на баррикады. Потому что я не одинокий человек. Но тут дело даже не в этом. Просто я думаю: он же здесь не случайно. Есть люди, которые искренне довольны ситуацией в стране.

Притом что на баррикады Илья не лезет, история «Петли пристрастия» полна физических травм. Три раза слушатели на концертах ломали себе руки. Концерты «Петли» в­ообще проходят буйно, особенно в Белоруссии. Зрители поднимаются на сцену и прыгают на руки толпе. Иногда прыгают со второго яруса вниз. Один раз Илья на сцене упал лицом в монитор и сломал себе нос. Еще когда-то давно, в начале нулевых, Илью «отходили железными дрынами» фашисты. А недавно он раскроил себе череп, слишком быстро спускаясь после концерта по крутой лестнице в туалет — «превысил скорость звука».

Почти половина песен «Петли пристрас­тия» — о саморазрушении. О сидении дома «под километрами пыли» и невозможности выйти в «солнечный город», о том, как «тянет внутри — не смертельно, но и не смешно». О нереализованных амбициях, загоняющих в апатию: «Как жаль, что я не Метерлинк, как жаль, что я не Спайдермен, хочу обратно в ракушку — здравствуй, болото!» О приступах ненависти к себе: «Кое-кто угол зрения сменил, всмотрелся в себя, глазами зеркало царапая и вопя». В общем, все грустно.

— Кстати, это одна из причин, почему многие нас не воспринимают, — объясняет Илья. — Им кажется, что это мой субъективный скулеж. А меня в этом лирическом герое нет на сто процентов. Я просто думаю, что людей со схожими установками очень много. Таких немало и среди деятельных людей, не только среди нытиков или дрочеров. Когнитивный диссонанс — это же дело такое: только будды не носят его в себе. Но если человек честен и пытается хоть что-то чувствовать, пытается быть внимательным к тому, как создан мир, тогда все равно возникает вопрос человеческого мучения. Потому что внутренняя душевная работа — это всегда боль. За исключением специально придуманных религиозных путей. Например, дзен. Но и дзен при этом предполагает, что жизнь есть страдание. Но если ты не буддист и не собираешься покидать колесо сансары, то приходится с этим жить. Почему бы об этом не петь?

—Я давно не сталкивалась с такой риторикой. Потому что даже те, кто любит поговорить о страданиях, обычно сразу выдают р­ецепт — как с этим справиться, что делать, как жить. А у тебя так даже вопрос не стоит?

— Нет, я от этого сознательно себя и других оберегаю. Я не хочу никому быть ни мамой, ни папой, ни вождем, ни фюрером. Есть люди, которые мне доверяют, потому что я попал в них, и нам вместе хорошо. Я же очень люблю в поп-музыке — а рок-музыка только ее сегмент — именно совместное сопереживание. Не какую-то проповедь со сцены, а с­овместный оттопыр.

— Нет, я не считаю себя неудачником, — продолжает Илья. — Я человек достаточно загонный, это правда. И прошел курс психотерапии в определенный момент. У меня случился цикл панических атак, которые выражались в обмороках. Один раз я чуть не упал во время спектакля, а спектакль на два человека, и если бы я упал, он бы прекратился. Еле-еле отдышался. Я подумал, что у меня опухоль в голове. Пошел к невропатологу, и он мне сказал: это психическая причина, это называется паническая атака, вот тебе две упаковки ксанекса, пей, пожалуйста. Оказалось, что это эффективный способ. Две недели пропил, и все эти запары, измены и самокопания — очень глубокие, которые уже не делают чести ни одному человеку, — пропали. Это к вопросу о неудачниках. Неудачником себя не считаю. Просто слегка психованный.

В отличие от других Илья Черепко не старается упростить русский язык, сделать его удобнее для пропевания — использовать в текстах более короткие слова, например. Он говорит, что больше любит прозу, чем стихи, и поэтому умещает в песенные строки длиннющие фразы. При этом группа играет энергичный панк-рок на хардкорной скорости. И публика в восторге месится под эту прозу.

— У тебя в текстах много названий и просто слов, составляющих некий культурный код н­еплохо образованного человека, — замечаю я.

— Ты имеешь в виду этого несчастного Лемминкайнена? — улыбается Илья.

— И Кьеркегора, и Метерлинка, и Джонсона с Гувером — мне сложно представить себе другого постпанк-музыканта, который в принципе помнит эти имена.

— Просто я все-таки старше тех людей, которые играют подобную музыку, — отвечает Илья. — Слушай, мне просто очень повезло: я попал в компанию очень сильных личностей в институте. Я даже не учился, а просто жил в общежитии, и вокруг меня их была масса — прекрасных, с таким багажом знаний! Вот Бенька (Светлана Залесская-Бень из кабаре-бэнда «Серебряная свадьба». — «РР») из их числа. Собственно, она и подтолкнула меня этим заниматься дальше. Я приехал из Солигорска в Минск с каким-то набором песен, напел, она запрыгала от радости — ну, она вообще человек в этом смысле уникальный, умеет зародить в человеке искру.

— Расскажи про студенческую тусовку. Что вы делали?

— Чем занимаются люди, вырвавшиеся из-под родительского диктата? Пьянство, наркотики, секс. И помимо этого, конечно, бесконечный процесс самообразования: обмен книжками, кассетами, совместные просмотры фильмов. Был у нас клуб «Лампочка Ильича» — собирались, читали свои произведения. Мне повезло: на всех уровнях — ближний круг общения, средний и дальний — все было переполнено безумием. Это была середина девяностых.

— А в Белоруссии капитализм всегда так заторможенно развивался? Тогда было так же, как сейчас?

— Мне сложно дать объективную оценку, я же живу двадцать лет примерно при одной и той же ситуации. Что касается музыкального движения, то оно цвело буйным цветом в первой половине девяностых: было много клубов, и у белорусской сцены было свое лицо. Я немного это застал. Собственно, «Ляпис Трубецкой» взросли на этой музыкальной почве. Была панк-группа «Ы.Ы.Ы.» — такая очень даже известная, в «Программе А» ее показывали. Их лидер Вася Шугалей потом стал продюсером, поселился в Москве, написал для группы «Браво» текст «Ветер знает, где меня искать», а потом был задушен шпаной у себя в Люберцах, закатан в ковер. Была группа «Распилил и выбросил», в ней Саша Либерзон играл, один из основателей «Кассиопеи» (вторая группа, в которой играет Илья Черепко. — «РР»).

— Это была такая панковская музыкальная среда?

— Панк-пересмешническая. Она и осталась, эта панк-пересмешническая сторона, — преемственность поколений.

— Мне кажется, «Петля пристрастия» могла бы быть идеальным рок-героем для русско­языч­­ной интеллигентской публики, — говорю я. — Я не люблю, скажем, Высоцкого, но когда я думаю, что в нем цепляло людей, — это именно интеллектуальность и…

— И надрывчик! — заканчивает фразу Илья. 

— Да. Почему-то это было нужным нескольким поколениям людей до нас. А сейчас — нет?

— Не знаю, может быть, это несвоевременные качества. Может быть, потому что вырос общий уровень цинизма. Причем это не цинизм благородных людей, которые таким образом пытаются убить в себе излишество идеализма, а цинизм, навязанный извне.

Небо — молот, земля — наковальня, время — сверло.

Календарные сутки вращаются, как жернова.

Обычное существование — всего-то делов.

Ты снова права, ты права, ты вечно права.

Пойду в магазин, пойду в магазин,

Куплю нам поесть.

Пока я хожу, качни что-нибудь.

Веселую жесть.

Показание счетчика — сколько всего натекло.

Старания мухи уйти сквозь двойное стекло.

День сурка и вся тошнотворная эта ботва.

Надежда когда-то увидеть с тобой острова.

(«Небо-молот», 2013)

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение