--

Девочка # 2513

Почему судьи воют в совещательной комнате

Все больше работников правосудия в России пополняют списки «врагов народа», некоторые становятся объектами настоящей травли. Но мало кто пытается понять, как выглядит работа судьи изнутри. Когда мы встретились с бывшей судьей Кировского района Новосибирска Ириной Глебовой (на фото), она сама уже стала подсудимой. Проку­­ра­­тура обвинила ее в том, что она, нарушив закон, восстановила в родительских правах наркомана Глотова. А через полтора месяца он убил свою дочь Еву. Пресса заклей­­мила Гле­­бову как «судью-убийцу». На встречу со мной она пришла с темным пятном под правым глазом.

Андрей Молодых
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

21 мая 2013, №20 (298)
размер текста: aaa

— У вас тушь потекла, — сооб­­щаю я.

— Это у меня синяк.

— ?!

— У меня с соседями общий «карман», — объясняет Ирина. — Там антресоль. Я полезла на верхнюю полку за сапогами, а сосед положил туда лампу. Вот она и упала — прям по глазу. А выглядит, будто кто-то меня стукнул?

Передо мной идеальный антигерой. Еще бы крюк вместо руки… Впрочем, злодейских штампов в образе Глебовой хватает и без крюка.

— Когда сидишь в судебном заседании и выслушиваешь участвующих в нем людей, они говорят определенные вещи, — растолковывает мне Ирина, что такое истина с точки зрения судьи. — В с­илу статьи 55 ГПК показания сторон являются доказательствами. И то, что говорит истец — е­сли его слова не опровергнуты другой стороной, — это и является истиной.

Далее она пересказывает вкратце ту истину, которую поведал Глотов на судебном заседании, — на основании этих слов ей предстояло решить, восстановить его в родительских правах или нет:

— Истец встает и говорит: «Я не употребляю наркотики. Я устроился на работу. Я сделал р­емонт в квартире. У меня положительная характеристика от соседей. У меня есть постоянный заработок, поэтому могу кормить, обувать, одевать своего р­ебенка. У меня есть намерение расширить жилое помещение. Я скоро женюсь, и у меня замечательная ж­ена. Я, как бывший наркоман, регулярно хожу и проверяюсь на наличие в моей крови наркотиков. За последние в­осемь месяцев они у меня там не обнаружены. Я принес справку от психиатра, в которой сказано, что я здоров. Я дважды прошел реабилитационный курс. Тоже есть справка».

— И вы не усомнились в правдивости его слов? — уточняю я.

— Я и не должна, — возражает Ирина. — Это задача ответчика, в данном случае представителей дома ребенка. Встает ответчик и говорит, что дома у него были, в восемь утра, когда он еще спал. В помещении не было никаких з­апахов, которые говорили бы о присутствии в доме наркотиков. Там была идеальная чистота. В холодильнике продукты. На плите еда. Пошли к соседям — они отзываются о парне очень хорошо. И в довершение всего ответчик г­оворит, что отец двадцать два раза приходил к дочке в дом ребенка. И ни разу при этом не был под воздействием наркотиков. Ему даже отдавали Еву на время для совместных прогулок.

— То есть вы просто поверили?

— Не просто. Эти слова были подтверждены документами. Справка с места работы. Печати, подписи соседей под характеристикой. В судебное заседание пришел ответчик и сказал, что иск признает. Не было ничего, что говорило бы о том, что Глотов, грубо говоря, плохой. Меня обвиняют в том, что мое решение было заведомо неправомерным. Но проблема в том, что если бы я вынесла противоположное решение, то именно оно было бы неправосудным.

— Но Глотов же был наркоманом, разве этот факт не должен был заставить вас сомневаться в нем?

— А кого, по-вашему, чаще всего лишают родительских прав? — возражает Ирина. — Алкоголиков и наркоманов. А возвращают кому? Бывшим алкоголикам и наркоманам. У меня до этого случая было вынесено пять решений. Например, люди были алкоголиками — я вынесла решение о восстановлении их в родительских правах и передала им ребенка. Они прошли реабилитационное лечение и принесли те же самые справки, что и Глотов. Ни по од­­ному из решений, вынесенных в том же порядке, нет никаких претензий.

Ева умерла от черепно-моз­­го­­вой травмы. По версии следст­­вия, девочка отказалась есть к­ашу во время завтрака, отец рассердился и ударил ее по голове. От этого удара она и умерла. Тогда отец набил рот дочери кашей и вызвал «скорую» — пытался представить ее смерть как несчастный случай. Бывший наркоман Глотов осужден на девятнадцать лет лишения свободы. Говорят, детоубийцы в тюрьме долго не живут. Но он пока жив. И до сих пор своей вины не признал. По его показаниям, за день до трагедии он шел с дочерью по двору и подрался там с бывшими завсегдатаями притона, который содержал до реабилитации. В этой драке Ева и пострадала. Но следствие эту версию не учло. Доказать, что Глотов убил свою дочь, было проще, чем пытаться доказывать обратное.

— Вам кошмары не снятся? — спрашиваю я Ирину.

— Снятся, — отвечает бывшая с­удья.

— О Еве?

— Нет.

Слушая Ирину, понимаешь, что честный человек, работая с­удьей, обречен просыпаться н­очью в холодном поту. Мысль о том, что з­акон и справедливость — это разные понятия, п­осещает всех. Но одно дело рассуждать об этом, и совсем другое — ежедневно быть участником процесса. Например, изнасилование полуторагодовалого ребенка. Дело уголовное, но деньги за причиненный вред здоровью взыскиваются в гражданском суде.

— Девочку изнасиловал сожитель матери, — рассказывает Ирина. — Там такие эмоции захлестывают! Потерпевшие от горя не могут даже сообразить, что и в каком порядке им нужно сделать. Я до сих пор помню, как бабушка девочки на судебном заседании стояла и делилась своим горем — просто рассказывала, как Маша (имя вымышленное. — «РР») сходила в туалет и вдруг кричит: «Бабушка! Иди сюда скорее, а то у меня все выпало — обратно положим».

— Неужели вы отказали им в и­ске?

— Конечно нет! Полностью удовлетворила. Но меня совесть гложет, что мало. Рассматривалось бы дело в Москве, можно было бы получить больше.

— Разве норма не одна на всю страну?

— Норма-то одна, я просто исходила из реального шанса получить деньги. А теперь просыпаюсь ночью.

— Вам когда-нибудь давали взятку?

— Нет. У нас в регионе это сделать сложно. Во-первых, у меня статус высокий. Заработная плата немаленькая, в пределах ста тысяч рублей. Даже если судья и возьмет взятку, то это надо очень большие деньги предлагать. Проще угрожать, чем подкупать.

— А вы когда-нибудь сомневались в справедливости закона? — интересуюсь я.

— Конечно, — отвечает Ирина. — Самый распространенный пример — это бывший Жилищный кодекс, сейчас его уже и­зменили. Но на тот момент б­ыло так: если ты не участвовал в приватизации, то не являлся собственником жилого помещения. Тогда такая волна поднялась среди судей! Это же ужасно, когда ребенок выселяет мать... Но так говорил закон. Судья не должен сомневаться в справедливости закона, но как у человека у меня возникают сомнения.

— Но разве судья не может сделать так, чтобы и человеку п­омочь, и чтобы все по закону?

 — Я могу разъяснить гражданам, что у них есть право обратиться в Конституционный суд на предмет соответствия этой нормы Конституции РФ, — объясняет Ирина. — Посоветовать обратиться к своему депутату, чтобы он оспорил эту норму права. Но пока норма существует, судья обязан ее применять.

— А как мне-то, обывателю, понять, хороший судья или нет?

— Просто либо повезло, либо нет. Я полагаю, что каждый судья, осознавая важность своей миссии, старается вести себя соответственно судейской чести. Открываешь дело и кладешь на весы. Смотришь, как бы эту норму права применить так, чтобы помочь человеку. А если дать волю эмоциям, то, конечно, судья может что-нибудь вывернуть.

— Кто-то может влиять на решение судьи?

— Может, — Ирина смотрит вверх, словно спрашивая у кого-то разрешения. — Председатель суда может.

— И как это происходит?

— Вызывает и говорит. Или на совещаниях может сказать: «К нам поступают иски прокуроров, мы работаем все вместе, все помогаем людям, иск прокурора всегда обоснованный, к ним нужно относиться тщательно и всегда учитывать позицию прокуратуры». Это не давление? Либо вызывает и говорит: «У вас такое-то дело, как вы полагаете, какое решение по нему можно вынести?» Говоришь. А тебе отвечают, что это решение неверное.

— У вас был конфликт с вашим председателем?

— Да.

— Я вам говорил, что записываю наш разговор на диктофон?

— Да.

— Из-за чего у вас был конфликт с председателем суда?

— Сложно сказать, — Ирина подбирает слова. — Может быть, просто женские эмоции. Может, неподчинение. Есть такая пословица: новая метла по-новому метет. У нас ушел старый председатель, пришел новый. Любой руководитель приводит с собой новую команду. И начинается определенное давление. Прощупывают работников — на что они способны. Кто-то соглашается с новыми веяниями, кто-то остается при своем мнении. Возникает конфликт.

— А какая цель?

— Вопрос в том, удобный работник или неудобный. От неудобного работодатель избавляется не потому, что он плохой, а потому что неудобный.

— И почему вы неудобный работник?

— Были случаи, когда председатель просила меня вынести определенное решение, а я выносила абсолютно противоположное. И­сходя из материалов дела. Ну, невозможно было другое вынести. Я понимаю, что закон можно и так и так применить. Но еще должно быть внутреннее убеждение в правильности выносимого решения. И потом, вы же сами г­оворите про сны. Мне не хочется просыпаться от ночных кошмаров и угрызений совести.

— А у судьи есть право не соглашаться с председателем суда? — уточняю я.

— Да. Государство мне, как судье, доверило выносить решение. Не председателю.

— Как считаете, система против вас справедливо сработала?

— Справедливость в отношении меня — это оправдательный приговор, — спокойно говорит Ирина. — Я думаю, что такое развитие дела было инициировано председателем моего суда. У нее были знакомые, к которым она обратилась, чтобы Следственный комитет ухватился за эту историю.

— Но какой мотив?

— Это судьба. У нас борьба с ней была очень долгая, лет пять. Эти отношения развивались как снежный ком. Мне знакомая ­судья сказала: «Ты пойми, что против лома нет приема. Тебя н­адо додавить до конца, чтобы другим было н­еповадно». Вот и все.

— А как же тогда кодекс чести? Грубо говоря, если я не нравлюсь председателю суда, машина будет работать против меня?

— Есть понятие профессиональной деформации. Это не секрет. Когда человек идет на вышестоящую должность, это же желание власти. А тут кто-то под боком говорит о значимости личных решений. Деформируются все. Только в разной степени.

— И вы тоже?

— Я сейчас живу иной жизнью. Я восстанавливаюсь. Мне знакомые стали говорить, что у меня выражение лица стало другим, несмотря на ситуацию. Понимаете, у меня уже целый год нет ежедневной ответственности.

— А как вы деформировались?

— Начинаешь ограничивать себя в общении с людьми, с осторожностью подбирать фразы. В обособленного человека превращаешься. Становишься более механи­­ческим. Но человечек остается ч­еловеком: я иногда плакала в сове­­щательной комнате — там можно поскулить. Каждый судья немного изолирован от жизни. Появляется потребность в диалоге. Но мы закрыты, как человек в футляре. Словно вокруг нас шторы.

— Горе начинает казаться нормой?

— Скорее перестаешь доверять эмоциям. Горе, как правило, проявляется в эмоциях. Но все равно ты это чувствуешь. Кто-то плачет, когда выносит решение, а кто-то держит в себе. Судьи не монстры в любом случае.

— Зачем было Следственному к­омитету возбуждать против вас дело?

— Громкое дело. Если его выиграть, это авторитет. Они покажут, что молодцы, стоят на страже закона, невзирая на чины, что борются за справедливость.

— У вашего судьи тоже есть председатель суда, и он может ему посоветовать правильное решение.

— Сомневаюсь. Но судья в непростой ситуации, это точно. С  одной стороны, это громкое д­ело. С другой — я его коллега. Там такая внутренняя работа сложная. Не позавидуешь ему. Допустим, вынесет решение в мою пользу — сразу начнут говорить, что рука руку моет. Правильно? Вынесет в другую, тоже не очень хорошо: скажут, ну вот, под СК работает.

— Идеальный судья — он человек или машина?

— Человек.

— Но мы столько говорим о влиянии человеческого фактора — п­олучается, что именно человечность в итоге мешает.

— Бывают такие ситуации, когда можно применить две нормы права. Конкуренция норм. И судья должен решить, какую норму применять. В уголовке одна из судей сказала: когда ты судишь человека и у тебя есть выбор срока, дай ему немного меньше. Вот это человеческая позиция. Никто и никогда не может быть на сто процентов уверен в том, что доказательства против человека абсолютно правильные. Сомнение есть всегда. Человек отвечает за сомнение. И этим он лучше машины.

В истории с Евой самое ужасное то, что всем по большому счету плевать на смерть ребенка и ее причины. Маленькая Ева превратилась в карьерный двигатель сразу в нескольких организациях: новосибирском суде К­ировского района, прокуратуре, Следственном комитете. Все это напоминает языческое торжест­во, которое невозможно начать без жертвы.

— Вы знаете, как я переживала?! — вдруг взрывается Ирина. — Я не понимала в то время, что живу. У меня было ощущение, что душа отказалась жить. У меня ее просто не было. Я не жила. Я не различала день и ночь, не понимала, за что мне это. Было так страшно. Вдруг я и правда в этом виновата?! Судорожно н­ачинаешь думать, как ты могла до такого докатиться?! Как ты могла такое сделать?! Как ты живешь на свете?

— Вы верите, что кроме гражданского существует высший суд?

— Да.

— И что вы на нем будете говорить?

— Просить прощения, — Ирина уже не пытается сдержать слезы. — За то, что не разглядела в нем это зло. Хотя в глубине души я считаю, что он невиновен. Но сейчас это неважно. Я бы просила прощения за то, что из-за каких-то моих деяний я в итоге оказалась в то время и на том месте. Я все равно сопричастна этой смерти. У меня был постоянный вопрос: «Почему я?»

— И почему?

— Я вспоминаю одного адвоката. У меня было дело по пьяным ­водителям. Там адвокат бился-бился, словно это его родной ч­еловек был. Он мне в судебном заседании сказал: «Ирина Юрьевна, вы вообще жизнь знаете?» Так некорректно это тогда прозвучало, такое пресекается сразу. Но мне запало. Я ушла в работу, и для меня жизнь исчезла — только работа. Я могла оттуда в пол­второго ночи уйти. Я вообще не жила. Вот меня и ударило, е­сли я по-другому не понимаю. Еще и фингал теперь.

В апреле 2013 года все обвинения против Ирины были сняты, она добилась оправдательного приговора. У нее даже появилась возможность профессиональной реабилитации. Но она еще не решила, хочет ли снова быть судьей. В свою очередь, прокуратура уже подала заявление на обжалование. Возможно, на днях дело перейдет в Верховный суд.

Еву похоронили на Клещихинском кладбище Новосибирска. Участок, где хоронят за государственный счет, напоминает картофельное поле: борозды, из которых торчат порядковые номера. У Евы - 2513. На могиле сидит белый плюшевый медведь. Представители органа опеки скинулись и поставили здесь символический памятник с фотографией и цветами. По крайней мере, т­еперь видно, что девочка была Евой..

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Google artiljer@gmail.com 29 мая 2013
Авторы, наверно, гордятся, когда читателя проняло. Но мне от натурализма "Девочи #..." стало настолько дурно, что я просто не дочитал статью. После фразы "Бабушка,..." просто не смог. Это при том, что как журналист я не раз писал по уголовным делам и доводилось читать бумаги аутопсии убитого ребёнка в том числе. Я было подумал, что нервы на 42-м году жизни стали никуда, и что у меня у самого две дочери, и потому так реагирую. Вот только есть ведь этика: не публиковать фото, например, с частями тел после теракта. К текстам это разве не относится? Одного проймёт от ужаса и омерезения, а иному садисту даже будет на руку. Впредь едва ли рискну читать что бы то ни было, подписанное этим автором. Андрей Молодых, идите к чёрту!
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение