--

Несколько оттенков фиолетового

Часть вторая

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

28 мая 2013
размер текста: aaa

В дверь рвется черная подъездная кошка. Болезнь Дани с порога бросается в глаза. Мать мальчика Аня вывела его в коридор, чтобы с нами поздороваться. Он вырвался из ее рук и убежал в комнату. Про себя я думаю: «Надеюсь, он умеет разговаривать, а если не умеет, то я просто не знаю, что делать».

Мы садимся на диван и все улыбаемся. Я достаю из сумки блокнот, телефон, диктофон, ручку и упаковку пластилина. Еще в сумке у меня сидит фиолетовый медведь из войлока – моя последняя надежда. Но я замечаю такого же среди Даниных игрушек.

– Я принесла пластилин, – бодрым голосом начинаю я. – Вот Оксан Петровна. Она – лягушка. Молчаливая… Данечка, для того, чтобы она заговорила, надо ей что-нибудь слепить.

– Б-х-х, – гортанно отвечает Даня и, смеясь, убегает в угол мучить черно-белого кота.
 

О чем с ней говорить? Какой вопрос задать первым? Зачем я вообще сюда приехала, потратив чужие деньги на самолет, такси и гостиницу?


Оксан Петровна смотрит на меня с сочувствием. Я возвращаю ей взглядом: «Я так и знала, что тут нет темы». Вынимаю из коробки разноцветные колбаски пластилина. Заинтересованный Даня подходит. Он – как все дети с мукополисахаридозом на картинке. А они – похожи, как братья-близнецы. В Дане кроме курносого носа, широко расставленных глаз, тяжелых щек есть еще какая-то крупность. Ему четыре года, но весит он, наверное, как шестилетний ребенок.

Оксана умелыми пальцами разминает пластилин, лепит корову. Лепит лягушку. Я набрякшим взглядом слежу за ее пальцами. Даня шумно сопит, стоя рядом с ней. Мать Дани Аня сидит на диване и не спешит жаловаться на жизнь. О чем с ней говорить? Какой вопрос задать первым? Зачем, спрашивается, в коридоре у двери я злобно шикнула на Оксан Петровну и потребовала, чтобы она не квакала, пока я ее об этом не попрошу? Зачем я вообще сюда приехала, потратив чужие деньги на самолет, такси и гостиницу? Аня тянется к пластилину и тоже лепит. Скоро на столе появляются корова, лягушка и поросячьего цвета роза, а в моей голове – ни одной спасительной идеи.

– Данечка, а ты можешь что-нибудь сам слепить? – говорю я, и мне сначала не удается настроить голос на общение с ребенком. – А то наша лягушка все молчит и молчит, – я пинаю Оксан Петровну под столом, – и с ней уж-ж-ж-асно неинтересно…

– Даня, Даня… Давай шарики катать, – говорит Аня.

Даня смеется. Даня бегает по комнате и разбрасывает игрушки. Даня то прибавляет, то убавляет звук телевизора. «Что меня так сильно напрягает?» – пытаюсь разобраться я, пока во мне еще не сработал стоп-сигнал – внутреннее убеждение в том, что темы нет. После того, как он сработает, бессмысленно будет заставлять себя делать тему.

Прислушиваюсь к себе. Первое – меня напрягает ребенок. Он не разговаривает. Уже понятно – опираясь на него, тему не сделаешь. Он, кроме того, не производит впечатления несчастного ребенка. Он болен, это видно, каждую неделю пять часов он проводит под капельницей, государство капает ему лекарство за триста тысяч рублей каждая порция. Но он не знает пока о своей болезни. У него все хорошо. То есть несчастья, из которого я могла бы вытянуть тему, – нет. Второе – Аня, безусловно, тоже меня напрягает – тонкими мускулистыми руками и настороженным взглядом. Она не будет жаловаться и не начнет разговор сама. У меня остается один вариант – говорить о том, зачем этим детям жить. Зачем государству тратить деньги на неизлечимо больных детей. Но для меня – журналиста – такой поворот нежелателен. Если я скажу: «Ой, только вы не подумайте, ради бога, что я тоже так думаю. Нет-нет, я так не думаю, но некие злые люди говорят: лучше потратить деньги на других детей, которые могут стать полноценными членами общества», – то у меня возникнут две проблемы. Первая – я продемонстрирую свою слабость, а герои ее всегда чувствуют. Я же должна быть непробиваема, как стена. Вторая – я разверну настроение текста не туда. Аня не только будет видеть во мне союзника, она будет говорить не о том – о жестокости окружающих, а мне нужен конкретный ответ на вопрос. В ее голове сработает щелчок – «некие жестокие люди», и она выплеснет пыл на них. А мне нужно, чтобы она сохранила эмоциональные силы для ответа на конкретный вопрос: зачем? С моей стороны было бы недальновидно и неправильно по отношению к тексту одевать вопрос в удобные одежки, которые я, возможно, так и не сумею потом снять. Но в любом случае такой вопрос нельзя задать вдруг – вот так сидя на диване. К нему надо готовить. Надо с час утрамбовывать почву другими вопросами, подводящими к этому.
 

«Когда в больнице предположили, я приехала домой… Интернет, бессонная ночь, истерика, там фотографии… все было. Я этих детей до сих пор по именам помню»


Я обвожу глазами комнату. Останавливаюсь над диваном. Там на стене висят семейные фотографии. Свадебные, Ани и отца Дани. Фото, где они втроем, украшено розовыми сердечками. И большая рамка, в которой золотистые гипсовые слепки с младенческой ножки и ручки. У меня появляется поворот – пока размытый, неясный, но поворот.

– Когда Даня заболел? – обращаюсь с вопросом к Ане, и вижу, как Оксан Петровна вздыхает с облегчением – я вынырнула из диванной мякоти, из потерянности и расслабленного отупения, я нашлась, я буду делать тему.

– Мы начали получать лекарство после нового года. Мы поехали с травмой головы в Екатеринбург, и там у него заподозрили чисто внешне. Я не знала, в первый раз слышала о такой болезни. Он у нас один в городе такой – в Каменске-Уральском. Брови широкие, курносый. Контрактура локтевых суставов, – она берет сына за руку, разгибает ее.

– Получается, до конца не разгибается? – спрашиваю я.

– Получается, нет… Мы сдали анализы, и все подтвердилось.

– Как вы узнавали о том, что это за болезнь?

– Интернет. Когда в больнице предположили, я приехала домой… Интернет, бессонная ночь, истерика, там фотографии… все было. Я этих детей до сих пор по именам помню.

– Они были похожи на Даню?

– Да, какое-то сходство было. Как будто братья. Но мы до последнего думали, что нет. Потом отправили анализы в Москву – подтвердилось.

– Что вас в ту ночь больше всего потрясло?

– Скоропостижная смерть в конечном итоге. Было столько вопросов. Почему мой сын? Почему? Но мы своевременно начали лечение – лекарство нам быстро выделили. И у нас не начались необратимые процессы. У них без лечения сильно увеличиваются губы, язык, они задыхаются, принимают пищу через зонд. Сон нарушен. А у нас – нет. Только задержка речевого развития.

Итак, я могу уже делать первые выводы, Аня с готовностью будет отвечать на мои вопросы о болезни Дани, пока ни один ее не коробит. Это значит, что скоро я змеей в траве смогу подползти к вопросу главному. Нет, я по-прежнему настороже – я же вижу, что она в любой момент может выйти из себя и отбить атаку. Она – учительница физкультуры, жительница маленького города, нет, не будет она манерничать по-московски. Интуиция подсказывает мне: «Говори пока только о болезни, во второй поворот не лезь».
 

Вот она эта преграда. Я воткнулась в нее. В комнате повисает молчание


Оксан Петровна не выдержала и заговорила. Пришел отец Дани – Дима. Даня называет его Мадимой – от слов «мама» и «Дима». У него на джинсах дырка. У меня – тоже.

– Дима, я как увидела джинсы рваные, сразу лето перед глазами, – Аня показывает на мою дырку. – У меня тоже есть рваные. Бабушка говорит: «Что ты меня позоришь? Давай я тебе заплаток подошью». Зато за рулем удобно.

– И сквозняк… – добавляю я. – А где вы познакомились?

Дырка на джинсах смягчила мой резкий поворот во вторую тему. Семейные фотографии навели меня на мысль о семье. Я давно хотела сделать очерк о семье – как ячейке общества, как объединении двух взрослых и нескольких маленьких, как социальном институте. В моих планах эта тема была отодвинута на отдаленное будущее. Но случай в образе семейных фотографий придвинул ее в настоящее. А дырка на джинсах психологически сблизила меня с героями репортажа. Но это не значит, что и тут я утратила бдительность. Нет, я, напротив, каким-то образом чую, что они с большей готовностью будут говорить о болезни сына, чем о своей семье, и если я все же хочу окунуться в семью, то мне предстоит пройти через препятствие – возможно, болезненное для меня. И мне надо это принять.

Аня рассказывает, что Дима сидел в тюрьме. Что они с детства ходили в одной компании. Что в компании считали ее пацанкой. Он начал ей звонить из тюрьмы, они разговаривали сто дней до его освобождения, прерываясь только на сон, еду, туалет. Вопросами я лезу не в свое дело. В какой-то момент я даже спрашиваю их, за что Дима сидел, и радуюсь про себя – да, это тема, однозначная тема. Аня рассказывает мне все – про детство, про юность, про позитивное мышление, которое никогда не оставляло ее. Слова льются из нее до тех пор, пока я задаю вопросы, в ответах, на которые надо рассказывать о том, как все было и есть.

– А для чего нужна семья? – спрашиваю наконец.

– Мне нравится отдавать им себя… – задумчиво говорит она. – Радовать их, заботиться о них. Я не представляю, как я была бы одна…

– И все же зачем людям сбиваться в эти маленькие группы – мама, папа, ребенок? – настаиваю я.

– Наверное, мой ответ эгоистично прозвучит, – медленно начинает она. – Не знаю… А вообще, вы меня в замкнутый круг загоняете! Мне так тяжело! Я уже ответила – и хоп! На мой ответ еще вопрос! Сейчас отвечу, а вы новый зададите. Я так не могу!

Вот она эта преграда. Я воткнулась в нее. В комнате повисает молчание. Слышно только, как Даня сопит. Оксан Петровна, сидящая с ним в углу на полу, бросает оттуда на меня сочувственный взгляд. Ей меня жалко. Она знает, что, несмотря на каменно-непроницаемое выражение лица, которое я научилась сохранять, я все равно болезненно реагирую на срывы своих героев, и по-человечески я хотела бы их избежать, но болезненность – часть моей профессии. Я не могу задавать только те вопросы, на которые моим героям будет приятно отвечать. А что, интересно мне, они сделают и скажут, когда я спрошу: «А зачем государству тратить на Даню такое количество денег?» Почему-то многие думают, что самая опасная часть нашей профессии – это поездки в горячие точки. Но нет, гораздо чаще я предпочитаю горячую точку той болезненности, которую мои герои возвращают мне в ответ на мою же собственную жестокость. «Это всего лишь уральская прямолинейность, – успокаиваю себя я, – к тому же, у нее болен ребенок, а я лезу к ней в душу».

– А почему в больницу с Даней лег папа, а не мама? – как ни в чем не бывало спрашиваю я и изображаю улыбку.

Аня с готовностью отвечает. Дружеская атмосфера возобновляется. Я пока отступаю, но знаю, что мне придется сделать еще один бросок, чтобы оказаться наконец в самой сердцевине этой семьи. Но решаю проявить благоразумие и отложить его до завтра.

– А можно мы завтра еще придем? – улыбаюсь я.

– Конечно! Приходите!

Я поворачиваюсь к Оксан Петровне. У нее на лице – хитренькая улыбка. Настораживаюсь. Перевожу взгляд на Даню. Он сосредоточенно копается в моей сумке. На полу уже лежит косметичка, а в руках у него – мой красненький кошелек с медной лягушкой на замке.

– Ай! – подскакиваю я. – Ай-ай-ай! – хватаю сумку, тяну ее на себя. Даня, недовольно сопя, тянет ее в свою сторону. – Что же ты… за самое главное схватился, – бухчу я, пытаясь выцепить у него из рук кошелек.

– Разве это самое главное? – добреньким, но одновременно издевательским голосом спрашивает Оксан Петровна.

– Ой… а что же главное, Оксаночка Петровна? – я одариваю ее не менее мерзкой улыбкой.

– Любовь, Мариночка, – отвечает она.

– А вот любви… там… и н-нет… – дергаю сумку. – Данечка, отдай, это – какашки! – мне удается выхватить кошелек.

– Хм, – говорит с дивана Аня. – Какие интересные у вас какашки…

Даня смотрит на меня с удивлением. Потом переводит взгляд на родителей и как будто спрашивает: «Что это с ней?»

– Данечка, – шепчу ему в ухо, – если тебе нужна любовь, я тебе сейчас покажу, где ее искать, – показываю на рюкзак Оксан Петровны, прислоненный к стене.

– Любоу, любоу, – Даня устремляется к рюкзаку.

Я победоносно наблюдаю за тем, как Даня раскапывает рюкзак. Его родители молча наблюдают за нами троими с дивана.
 

Когда мы уходим, Даня одевается, прыскается отцовским одеколоном и садится у двери. Он не хочет нас отпускать. Расчувствовавшись, Оксан Петровна сажает его себе на колени, стягивает с него комбинезон. Даня сопротивляется. Это невероятно, но он к нам привык.


Даня убегает на кухню. Возвращается с творожком и дольками мандарина. Сует мне ложку с творогом в рот. Пытаюсь увернуться, но по глазам его вижу – он не понимает, почему я отказываюсь от угощения. Я открываю рот, ложка клацает о зубы. Глотаю творог. Даня сует мне в рот следующую. Скосив от ужаса глаза, я вижу как мне в рот ползет обсосанная долька мандарина. Я не хочу это есть, но еще меньше я хочу расстроить ребенка. Приказываю себе: «Даня – ангел, и ты съешь все, что он сунет тебе в рот». Улыбаясь, пережевываю дольку. Даня приподнимает довольно плечи, потирает руки, улыбается.

Через неделю, когда я сяду расшифровывать диктофонные записи, сделанные в тот день, я, услышав себя, произносящую: «Ой, мой зайчик, ты хочешь меня покормить?» Скажу себе: «Не ешь, дура!» Но будет поздно. Я все равно подхвачу от Дани простуду и следующие две недели буду слушать, как в моих ушах звонят невидимые колокола.

– А что Даня любит? – спрашиваю Аню.

– Ролы, – отвечает она.

– Мы завтра ему приготовим, – говорит Оксан Петровна.

– А ты умеешь? – с сомнением спрашиваю я.

– Ну, один раз лепила… – неуверенно отвечает она.

Когда мы уходим, Даня одевается, прыскается отцовским одеколоном и садится у двери. Он не хочет нас отпускать. Расчувствовавшись, Оксан Петровна сажает его себе на колени, стягивает с него комбинезон. Даня сопротивляется. Это невероятно, но он к нам привык.
 

Едем в супермаркет за рыбой, рисом, имбирем и морской капустой.

– Ничего по нему особо и не заметно, что он болен, – говорю я. – Может, у него просто такое лицо.

– Ты просто присмотрелась, – жестко отвечает Оксан Петровна – на нее находит иногда. – Боюсь, что не получится, – вздыхает она через паузу.

– А я как боюсь, – прорывает меня. – Я прямо так переживаю. Ужас что!

– Я тоже переживаю, – соглашается Оксан Петровна.

– Но ты знаешь, я там кое-что нащупала… – начинаю я.

– Ты про что? – перебивает меня она.

– Про репортаж. А ты про что?

– Тьфу! Я – про ролы. А про репортаж я даже не думаю – конечно, получится.

Продолжение следует...
 

См. также:

Несколько оттенков фиолетового. Каменск-Уральский

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
A Ю 13 июня 2013
роЛЛы с двумя "лл" вроде?
ну это, конечно, мелочь. А так, репортаж в духе автора...честно, без улюлюканий, без купюр. Читать приятней, нежели "размазывание соплей по бумаге".
Золотарева Татьяна 28 мая 2013
Пока не очень понятна цель репортажа. Написано настолько ясно, что хочется отвернуться, как будто случайно заглянула в чужое окно, а там горе и испытываешь при этом чувство неловкости. Давно читаю Ваши репортажи, Марина, мне кажется, что Вы хороший человек, но при этом несчастливы в личной жизни.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение