--

В шахте чужой

Что ломается перед тем, как происходит взрыв

— Про нашу жизнь никто не знает, — говорит Семен с шахты «Воркутинская». — А мы тебе покажем, какие мы на самом деле. Семен и его друзья добывают уголь на девятом участке. Они сдержали слово, хотя недавно похоронили товарищей, погибших во время взрыва на соседнем, восьмом.

Юлия Гутова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

30 мая 2013, №21 (299)
размер текста: aaa

Зачем нужна работа

На Семене с «Воркутинской» черная майка Lacoste.

— Есть ролик: там говорит жена погибшего шахтера, — почти шепчет Семен, будто боясь, что чужие услышат. — Этот шахтер с удовольствием шел на работу. И это правда, я тебе честно говорю. Там к нему прислушивались. Он с­ебя чувствовал нужным. Он себя чувствовал не рабом, а человеком. Это мужская работа, тяжелая, но у шахтера больше возможностей достойно содержать семью, чем у  кого-то другого в этом городе. Он любил свой коллектив. Шахтеры — это особое понимание друг друга. Ну, особое отношение. Это ребята, которые так же, как… Можно же…

Семен вспоминает 11 февраля, когда на восьмом добычном участке шахты «Воркутинская» произошел взрыв, п­огибли девятнадцать горняков. У Семена спортивная фигура, мягкая улыбка и обломанный зуб. Ему не хватает слов, но он все равно передает смысл — как-то по воздуху.

— Тут надо тонко. Тут надо дружить. Если нет взаимопонимания, то… Надо не бросать друг друга. Вот железку друг другу передаешь — она тяжеленная, а ты ее держишь и, чтобы другого не травмировать, не отпустишь, пока он не сказал. Мы участвуем в жизни друг друга, видим, как у кого дети растут. Ты это еще где-нибудь видела? Нас дома ждут любящие семьи.

— Что ты мне картинки идеальной жизни рисуешь?

— Ну, вот это жизнь — она у меня такая. Она у нас такая.

Семен и его друзья из первой смены девятого добычного участка. У начальника участка Андрея короткие ноги и лысина блестит.

— В Воркуту, что людей приводило? — говорит он громко. — Золото-бриллианты! Так попали сюда в восьмидесятых наши родители — тут платили хорошо. А теперь мои друзья поуезжали: кто в Китае воюет, кто в Африке, кто в Москве. Люди крутятся, куда-то двигаются, молодцы!

— Вы уверены, что сегодня у вас ничего не взорвется?

— Тьфу-тьфу! — Андрей хмурится, откидываясь в кресле. — У меня уверенности, как у начальника участка, н­ету никакой. Потому что шахта — это такое дело. Я для себя… Я с ужасом после всего этого сел и понял, что моя… работа... это... русская… рулетка. Хотя по технике безопасности у меня все в порядке, и датчики, и все!

Андрей и Семен ровесники. Андрей выглядит бодро. Его первая смена была под землей, когда на соседнем восьмом случился взрыв.

— Для нашей компании приоритетна безопасность людей, — глава пресс-службы Евгений от имени высшего руководства, долго говорит про технику, которой так хорошо оснащена шахта, про датчики метана, которые предохраняют от взрывов и которые нельзя загрубить.


Должно быть стыдно

— Когда я устроился сюда в семьдесят девятом, первый год очень было тяжело, — усатый молдаванин Василий Гырло на девятом участке бригадир. — Деревянная лава, кувалда, топор, пила, лопата. Но стыдно было бросать. Ну, там пенсионеры работали, сорок — пятьдесят лет. А я после армии пришел, вроде бы сильный парень, м­олодой. Те работали — ниче, а мне как бы стыдно было отставать. А первые год-два всем тяжело. В Воркуту на шахту вербовали по сто человек. Из них оставались д­есять — такой отбор. Оставались… кто не боится трудностей, кто всегда приходит на помощь и обычно семейные. Ну, может, инертные, да. А бывало, до того доходило… Но все равно соревнования между звеньями, бригадами были. Смены вырывали кнопку комбайна друг у друга. Все, идите на-гора, дайте нам ехать!

Василию за пятьдесят.

— За выработку, — спрашиваю, — больше платили?

— Да не столько и платили… Смысл был в другом. Да, в другом. В азарте… Я не знаю в чем. Я сам не знаю! Вот на некоторых смотришь — он шахтер. И не надо ему говорить ничего. Даже если он не знает работу, всегда п­одойдет и спросит: а как, почему? Все, этот человек будет работать, и от него будет толк. Или если не шахтер — под землей сразу видно, чем он дышит.

Первая смена «Воркутинской» спускается в шесть утра. В шахте узко, темно, влажно, тепло. Замначальника В­алерий и начальник участка Андрей возбужденно гогочут.

— Тут крысы! Боитесь?!

Девятый участок соседний и параллельный восьмому.


В темном пыльном забое движутся огоньки налобных фонарей. Огоньки кричат друг другу: «Вася!», «Андрюха!», «Матвеич!», каким-то образом в темноте они узнают друг друга


Должен был приехать дизель. Сломался, не придет. До забоя пешком два километра. Вдоль конвейерного штрека бежит на валиках лента, на ней горки угля. Стыки ленты, когда попадают на валики, позвякивают, выбивают ритм. Если ритм ровный, значит, лента идет хорошо. Какой-то ролик поскрипывает, похоже на крик чайки. Ветерок дует в затылок. Если воздух движется, значит, все хорошо. Если что-то случилось, поток воздуха стихает. Информация в шахте передается по воздуху. Когда забой уже близко, в нем появляется пыль.

В темном забое движутся огоньки налобных фонарей. Огоньки кричат друг другу: «Вася!», «Андрюха!», «­Мат­веич!» — каким-то образом в темноте они узнают друг друга. Посторонний может что-то различить, только если подойдет вплотную.

У лавы два Андрея, Данилов и Рыбаков, снимают ножку арочной крепи. Огромную гайку отворачивают огромным ключом. Четыре кисти держат ключ — непонятно, где чьи. Два корпуса движутся рывками, идеально слаженно, как две мышцы одной руки.

— Работаете как танцуете, — говорю я.

— Ха-а! Ну ты дала! Танцо-оры! — гогочет начальник девятого участка Андрей.

В шахте давление больше атмосферного на пятьдесят миллиметров.

— Я вижу, гайка идет трудно, если кто-то не справляется, тяжело — естественно, надо помочь, — серьезно отвечает Рыбаков и добродушно смеется. — Слаженно? Так пятнадцать лет вместе отработайте, и вы так будете!

На шахту и обратно рабочих возит вахтовка на высокой подвеске. За окном бескрайняя тундра, в теплом салоне полно людей.

— Андрюха! Сюда! Я занял! — кричит шахтер.

Начальник девятого участка Андрей как раз подыскивает, куда бы сесть.

— Андрей Николаевич, а это место не вам! — орет на весь салон шахтер. — Вы куда-нибудь на другое сядьте, а это я занял для нашего Андрюхи!

Пострадавший при взрыве Виктор из маркшейдерской службы лежит в больнице: контужен.

— Почему шахтеры говорят, что под землей не должно быть лишних людей?

— Почему? — Виктор удивляется вопросу. — Потому что неправильные действия одного человека могут привести к гибели десятков людей.

Получается медицина: инородные предметы в организме могут вызвать болезнь и смерть.


Чего нужно хотеть

Семен говорит, шахтеры дышат друг другом.

— Помню момент: мы с другом шли на работу, лава пятьсот тридцать вторая. Нам по двадцать шесть лет. Поезд бурится, сходит с рельс, надо сидеть и ждать. А нам жалко терять эти двадцать минут — мы встаем, бежим по этим выработкам около четырех километров. Чтобы быстрей нажать кнопку — запустить комбайн!

Семен смеется, ему сорок.

— От этого зависит зарплата?

— Не. Просто хотелось пойти и включить. Мы и добежали. Выиграли двадцать минут. Но были довольны! Работу, которую делают восемь человек, мы делали вдвоем.

— А платили вам тоже за восьмерых?

— Не. Нам просто было интересно… Ну, что мы все-таки такие мощные! Чтоб начальник нас, Иваныч, похвалил. Мы очень дорожили его мнением, тогдашнего нашего начальника участка — Владимира Иваныча Галингера. Его три года назад от нас убрали.

— Легко использовать человека, когда он так любит работу, — говорю я.

— Надо не позволять себя обманывать.

— Как?

— Голову не забивать и не быть маразматиком.

— А делать-то что?

— Это должны знающие люди считать. Мы-то обыкновенные работяги: пришли, отработали, получили.

— А что вам, обыкновенным работягам, делать, чтобы вас не обманули?

— Для этого должны содержаться профсоюзы, которые любят много и честно работать.

— А у вас профсоюзы не такие?

— Тут, наверное, не все гладко, да.

В нарядную девятого участка шахтеры заходят расписаться после смены.

— В этот раз мы второй взрыв пережили — первый был на нашем участке, в девяносто девятом году, — объясняет усатый Василий Гырло. На скамейке сзади сидит его сын, молодой и симпатичный Вася, для друзей — В­асятка. Они работают на одном участке в одну смену.

— И как после такого спускаться?

— Ну, работать надо, — говорит Василий.

— Работа лечит! — выкрикивает со своего места Васятка. — Работа отвлекает от всего!


Каким должен быть коллектив

Шахтеры постарше носят меховые ушанки, молодые — темные вязаные шапки, а у начальника девятого участка А­ндрея полосатая шапка с помпоном. Его три года назад п­оставил на эту должность предыдущий директор Лавров. Лаврова перевели на другую шахту, и через неделю, не успел новый начальник заступить, прогремел взрыв. Новый директор ни при чем, да и старый, получилось, ушел вовремя.


Говорят, воркутинские шахтеры на пенсии, ­уехав, д­олго не живут: от привычки то ли к труду, то ли к холоду. ­Василия ­Гырло в ­Молдавии ждет дом с виноград­ником
и садом


Двери нарядных восьмого и девятого добычных участков рядом, в одном коридоре.

— Вот тут напишешь номера всех пушек, какие отрезервировал. Чтоб я тебя мог за хобот поймать. Чтоб я мог т­ебя проконтролировать! — Андрей в нарядной общается с шахтером: складка меж бровями, лысина блестит.

— Я вот своей дочке вчера так же сказал, — тихо говорит шахтер с челкой набок. — А она отвечает: «Я не маленькая, чтоб со мной так обращались».

Андрей розовеет:

— Лелика-болика с макушки убери!

Неловкое молчание. Шахтеры уходят после смены д­омой. Андрей остается один.

— Вам тут нравится? — спрашиваю я.

— Мне?.. Наверное, да.

— А может, нет?

— Не стану лукавить. По большому счету меня тут ничего не держит.

— Отсюда, — говорю, — не хотят уходить, потому что коллектив хороший, очень дружный.

— А начальник сам по себе. Один, волк-одиночка. Ты не должен никому доверять: все тебе пытаются что-то втереть. Это доля такая. Я же чуть споткнусь — они меня сожрут, вся эта толпа. И есть человеческие отношения, понятие справедливости, которое у них очень ценится. Где-то, может быть, с ними несправедливо поступаешь, но тем не менее…

Андрей пристально смотрит в окно на тундру.

— Надо коллектив ковать под себя. Я раньше был начальником на монтажном участке. Вот я когда туда пришел, я в один момент, за три месяца, поменял всех: зама, механика, бригадира, двух звеньевых — и полностью перестроил работу участка. Вот именно те люди, которые со мной вместе пришли… Во-первых, ты подбираешь под себя возраст. Выбираешь, чтобы, ну, вы одинаково думали и бригадир чтобы был молодой, зам был молодой, у всех дети примерно одного возраста. Мы каждого в о­тпуск провожали, дни рождения делали — узкий такой кружок, и тем не менее на работе, если кто-то зарывался, все было отстроено.

— И сколько вы проработали в коллективе, который так вот, под себя, выстроили?

— Год.­

— Только год?

— Ну, потом мне сюда сказали идти. Я бы сам не пошел никогда, потому что там суббота-воскресенье выходной, а тут пошел второй месяц, а я опять без выходных. Меня это не устраивает. Я не должен жить работой. Я должен все-таки еще и для себя — у меня много увлечений своих. У меня все выстроено, я как в Испанию съездил, все перевернулось в голове: купил велосипед, еще у меня квадроцикл, лыжи.

Кажется, будто Андрей давно ни с кем не говорил.

— Я в свое время с шахты ушел в финансы, инвестиции. Потом сюда. И здесь я тоже под себя все подогнул. Ну а теперь… Показатели выведены… Я по натуре, видно… двигаться мне надо. Что на одном месте? Щщас надо делать, делать, делать — время такое. Не устраивает что-то здесь — идем бизнесом заниматься или еще чем-то: покупай, там, торгуй. Щщас полстраны этим занимается — без всяких нагрузок, без всякой ответственности. Ничего, мозги, в принципе, позволяют. Правильно?

Пауза.

— Тут коллектив — все в штыки воспринимают… На восьмом участке было не так. Я вообще с восьмого участка, двенадцать лет там отработал, мы оттуда выкормыши, нас там воспитывали с восемнадцати лет. Это тот участок, где произошла трагедия. Там совсем по-другому в­ыстроены были отношения.

Пауза.

— Как меня сюда угораздило… В омут с головой. Потому что меня попросил предыдущий директор Виталий Лавров. Очень сильно. Он потом ушел, за неделю до взрыва. А я остался тут. На этом участке пятнадцать лет был один начальник, новых каких ставили — не держались больше полугода. А я уже третий год держусь. И у нас, между прочим, прошлый год — это самый лучший год, который был отработан по добыче. Добыча большая. По объединению в целом. Очень и очень достойный результат.

Из участков «Воркутинской» на восьмом добыча была больше всех.

— Шахтеры объясняли, — говорю я, — что коллектив должен быть очень дружный, а приживаются в нем не все. Как организм после операции, какие-то органы принимает, какие-то отторгает. И если в шахте лишний, не прижившийся человек, тогда и может произойти трагедия.

— Ну… — между бровями Андрея глубокая складка. — Да.

— И что лишние сами чувствуют, сами хотят уйти.

— Наверное.

Когда предыдущему начальнику Владимиру Галингеру исполнилось шестьдесят, шахтеры сделали плакат с его фотографиями, тайком приехали за полчаса до первой смены, спрятались всей толпой в нарядной и потушили свет. Он зашел, щелкнул выключателем и сказал: «Ах, твою мать, детишки!»


Куда надо стремиться

Говорят, воркутинские шахтеры на пенсии, уехав, долго не живут — от привычки то ли к труду, то ли к холоду. В­асилий Гырло показывает фотографии своего домика в Молдавии.

— Вот я на пенсии уже работаю десять лет, — говорит. — Теперь месяц, и все.

На фотографиях зеленый сад за невысоким забором. На зеленой траве счастливый загорелый Васютка играет с дочкой, внучкой Василия. Маленькая внучка бегает под огромной, усыпанной красными ягодами черешней. Женщина на приставной лесенке собирает белые ягоды с другой гигантской черешни. В дальней комнате воркутинской квартиры Василия уже стоят первые собранные коробки с вещами.

— Я уеду, что здесь… В Молдавию. Есть у меня там виноградник. Домик есть. Ну, пара гектаров земли и пара гектаров леса, — смеется из-под усов довольно. — Там есть, все есть. Мы тут так не покупали, как там. Дом, мебель. Только открывай дверь, и все. Хороший заборчик. Туда в отпуск дети любят приезжать. Это мне в наследство д­осталось, и я, деревенский парень, каждую копеечку т­уда вкладывал, строил дом.


— у каждого свой выбор, верно? По сравнению со всеми мы не самые плохие и не лучшие. Мы нормальные. У меня есть друзья, которые были очень влиятельными, но жизнь всех уравняла


Василий еще не уехал, потому что дорабатывал «на регресс». Через месяц у него уже будет такой стаж на шахте, что ему дадут инвалидность и будут платить повышенную пенсию.

— Все, этим летом уезжаем! — говорит жена Василия Л­идия и смотрит прекрасными темными грустными глазами.

— Как же вы раньше не уехали в этот рай?

— А, трясина, — объясняет Василий.

— Как это?

— А вот так. Застрял и не можешь выплыть.

Лидия кивает на первые собранные коробки с вещами.

— Да что говорить… — вздыхает она. — Приехали-то на три года…

Вообще-то коробки вывозить не на чем. По  трудовому договору компания оплачивает контейнер-пятитонник, на железной дороге не дают, только двадцатитонники. Неоправданно дорого, не по карману.

— Уже давно говорю, что пора уезжать, — голос у Лидии какой-то тревожный. — Пора уезжать, пора уезжать. Надо пожить немножко. На юге.

— У шахтеров, — говорю, — вечно какие-то причины остаться.

— Да, что держит… не умею я объяснить, — смеется Василий. — Да все на самом деле просто придумывают причины!

Жена Василия, мама Васятки, посматривает на коробки с вещами как на давних друзей. Непонятно, зачем старший Гырло дорабатывает до повышенной пенсии: он знает, что на территории Молдавии ему не будут ее платить.

— Ха-ха! Конечно, на три года приехали! — Василий все смеется из-под пышных усов. — Сколько я слышал: «Я тут на три года, больше не задержусь!» Но если выдержал три года, значит, останешься на тридцать лет!


Куда стоит пробиваться

Семен говорит:

— Когда мне сказали, что у них, на восьмом, рвануло, я удивился, что у них — не у нас. Самый опасный участок у нас. Мы с восьмым участком так... немножко конкурировали, соревновались, что ли. Потому что у них пласт угля — два двадцать, самый широкий, н­ачальство все на них смотрело: мол, давайте больше угля. А теперь мне стыдно за это. Я считал, мы обделенные, а теперь получилось, что они так пострадали… Мне вообще плохо стало…

В офисе объединения «Воркутауголь» руководитель пресс-службы Евгений вдохновлен: компания заботится о безопасности людей. Чтобы оберегать шахту от несчастий, компания тестирует новые супердатчики, а еще з­акупает суперперчатки и суперочки. Евгений считает: руководителя от шахтера отличают способности и амбиции; Евгений молодой, из Ставрополя, в прямом подчинении у него один человек.

— Я все сделаю, чтобы мой сын на шахту не пошел, — ­говорит начальник девятого участка Андрей. — Ну кто з­ахочет? Это тяжело, опасно, сейчас и не ценится. Да и он не хочет: ему одиннадцать лет, сидит — а­йпад, айпод, информация. Я думаю, у него творческое начало. Сейчас модно это. Он уже, я ох…ел, всякие штуки такие делает, из бисеринок! Надо его только поместить в среду. В Москве вот дети развиваются совсем
п­о-другому. Мой папа тоже в сорок понял, что пора с шахтой завязывать. Сын мой всяко себя найдет. Тут же гены — д­ело не в том, какая у тебя работа. Если у тебя г­ены, если кровь бурлит, все равно ты будешь везде искать, пробивать. Пробиваться в жизни, где б ты ни был.

— А ты не хочешь быть директором? — спрашиваю я Семена.

Шепот Семена становится грозным.

— А смотришь вот на этого, холеного, который считает, что он... — тишина передает некоторые непечатные смыслы. — Только он попадается тебе в спортзале — в спарринге, один на один — и понимает, что он не сильнее. Что ему не дано. Что мы такие же и не слабее их.

— А потом он сядет в BMW, — говорю я, — а в отпуск полетит на Мальдивы.

— Пойми, что я хочу сказать. Вот он сегодня директор, а завтра никому не нужен. У него жизнь забрала все. — У Семена звонит телефон, какая-то героическая музыка, как из фильмов про Бонда.

— У него жизнь забрала ребенка, который стал наркоманом… — говорит Семен под музыку. — Потому что он неправильно жил. Да, солнышко?

В трубку шахтер мурчит как котенок. Это звонит его жена-красавица (главный бухгалтер в крупной воркутинской фирме), мама их четырнадцатилетней дочки и трехмесячного сына.

— А у шахтера что есть? — спрашиваю.

— Он честно свой хлеб заработает, — Семен кладет трубку.

— Сломает ногу, работать не сможет, кому он нужен?

— Семье нужен, если он честно, правильно жил, — говорит сорокалетний шахтер совершенно серьезно. — Ведь у каждого свой выбор, верно? По сравнению со всеми мы не самые плохие и не самые лучшие. Мы нормальные. У меня есть друзья, которые были очень влиятельными, но через время жизнь всех уравняла.

— Ты, что ли, веришь в справедливость?

— Обязательно. Все равно там кто-то есть. Ну, заберешь ты, а потом отдашь, и отдашь в два раза больше. Но выбор же ты делаешь! Не надо брать, что тебе не принадлежит.

Семен уверяет: их на «Воркутинской» очень много таких.


Что должно быть интересно

Воркута, 67-я параллель. Голая тундра, девять месяцев зимы. Пурга, минус сорок, «форд» шуршит по заснеженной дороге. Шахтеру Васятке Гырло тридцать, он едет на смену в пять утра.

— Вы чего такой радостный?

Улыбается лучезарно.

— А че не радоваться? Я всегда такой.

— Неужели счастливый?

— Да.

— Серьезно?

— Да!

— А причины какие?

— Ну, первое — это, конечно, дети: у меня две девочки, три года и восемь. А больше че? Че еще? Есть работа. Все остальное…

— Чем хороша Воркута?

— Не знаю, хе! Я здесь родился, чему мне тут не нравиться? Не знаю, ну, я б в Москве не жил, мне не нравится суета. Я когда пошел в шахту, вообще думал, что на месяц, на два: посмотрю, как отец работает. Отец даже не знал. Мне интересно просто было. Ну, спустился на месяц. И вот уже сколько, девятый год! Хе-хе!

— А что произошло?

— Не знаю. Мне понравилось.

— Что понравилось?

— Ну, что там. Работа. Интересно.

— Интересно?!

— Конечно! Все интересно! Мне вот было интересно, как комбайн, как комбайнеры на нем работают, что как. Все, что есть в шахте, все механизмы — я на них на всех работаю. Нет комбайнера — Вася, на комбайн иди! Нет дизелиста — Вася, на дизель иди! Ну не знаю, есть люди, которые не интересуются. А мне вот интересно.

— Там темно.

— Темно.

— Шумно.

— Шумно.

— Пыльно.

— Ага.

— Опасно. Тяжело.

— Может быть, да. Ха-ха! — смеется он. — Не знаю. А мне нравится!

В квартире у Васи незаконченный красивый ремонт. Вдоль потолка светильники. Под ними бегает восьмилетняя Оля.

Вася ищет в интернете ролики о погибших шахтерах.

— Все помнят и знают. Только… Уже не так к шахтерам о­тносятся. Ну как? Считают, что если не могут… Человек не может учиться, значит, идет на шахту, потому что ­деваться некуда. Даже такие есть мнения у некоторых. А я нормально отношусь. Есть те, кто из-под земли после взрывов в наземные службы работать уходит. А мне на мнения других людей ваще как-то… Главное, что мы знаем, что если б не было нас, то и наземных работников, и ничего бы тут не было. Чем они занимаются? Они возят наш уголь. Если бы угля не было, все шахтеры это знают прекрасно... Пусть они хоть что говорят.

Вася находит: мультимедиа листает портреты погибших шахтеров, поет Лучано Паваротти. Маленькая Оля тихо становится за папиным плечом и ждет.

Портреты сменяют друг друга, на одном голубоглазый дядя.

— Вот! — радостно показывает Оля и убегает довольная.

— Это она узнала, — говорит Вася. — Ее одноклассника отец.

Вася открывает новый ролик.

— И сосед наш сверху тоже тут. Мне не сложно смотреть — вспоминаешь только хорошее.

В новом ролике опять фотографии. Мужчина поет: «Знаешь, так хочется жить!» Вася смотрит на погибших не отрываясь, вспоминая хорошее. Жена, специалист по финансам, каждый вечер уговаривает его уволиться.

— Не знаю, — говорит Васятка. — С шахты уходить почему-то… страшно.

— Уйти страшнее, чем туда спускаться?

— Да.

Улыбается.

— А что страшного в том, чтобы уйти?

— Не знаю.

Из окна самолета Воркута выглядит как рассыпанная по снегу горсть угольной пыли.


P. S.

Андрей был уволен с должности начальника участка. Его поставили горным мастером на участок вентиляции и техники безопасности осуществлять контроль за концентрацией метана и общей безопасностью в шахте. Но потом все-таки решили: нет, за безопасность под землей Андрей отвечать не будет. На шахте «Воркутинская» он больше не работает.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
буланов Александр 7 июня 2013
Вдохновило:

В последнем забое утоптаны в грязь
Породой шахтёры. Ты красным покрась
Стены угольных камер, что давили на мозг,
Жерла кратерных брызг наподобие розг.

Им на уши давила земля и вода,
Здесь не то что вверху. Золотая руда
Привлекала злодеев, как тучек наш мёд,
У неправильных пчёл, да в неправильный рот.

Не за этим спустились под землю они -
Те, принявшие все препятии судьбы.
Рядом с золотом их влекла глубина,
Как бездонная пропасть, как с собою война.

Не смотри на чумазые лица смешком.
Эти в жизни узнали: что почём, кто почем.
Изнывая от боли, калечась от ран,
Лишь на вере и воле, но злобный метан

Взрывом их остановит у последней черты.
Кто им будет заменой? Теперь это ты.

© А.Г. Буланов, 2013 г.
Мельников Алексей 1 июня 2013
Крепкий, злой текст. Как и его герои. Хоть и из-под земли, но реально пахнуло Россией. Разной: мозолистой, немногословной, грубоватой, широкой и прижимистой, дерзкой и задушевной. Но "разность" эта какая-то однообразная получилась. Отдает безнадегой. Точнее - не вполне обоснованной надеждой. А раз так - то может этой уже ближе к вере? Не официально-золотокупольной, а - той, крепкой мужицкой вере, коей веровали издревле у нас на Руси. А за материал - спасибо.
С уважением. Алексей Мельников, Калуга.
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение