--

Пять выдающихся НКО

Зачем России нужны общественники, объявленные «иностранными агентами»

В прокурорской охоте на «иностранных агентов» среди российских некоммерческих организаций взята летняя пауза. Но можно не сомневаться, что кампания будет продолжена: из правительства все отчетливее слышатся предложения расширить основания для проверок НКО. Между тем под прокурорский маховик уже успели попасть организации, чью роль для российской общественной культуры трудно переоценить. В годы резкого ослабления государства они зачастую брали на себя утраченные им функции, а теперь борются с пороками системы, связанными с его усилением. А главное, каждая из этих организаций оказывает конкретную помощь людям и занимается общественно значимой научной работой. И если уж они чьи-то «агенты» — не по казуистическим критериям, а по смыслу деятельности, — то, конечно, не иностранные, а наши, российские.

Дмитрий Великовский, Андрей Веселов, Виктор Дятликович, Владимир Емельяненко, Дмитрий Карцев, Григорий Тарасевич
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

20 июня 2013, №24 (302)
размер текста: aaa

Борьба против пыток

30 апреля прокуратура отправила в нижегородский «Комитет против пыток» предостережение о недопустимости нарушений, связанных с отсутствием регистрации как «иностранного агента». Среди иностранных спонсоров «Комитета» прокуроры назвали И­нститут «Открытое общество» и Добровольный фонд поддержки жертв пыток ООН, а политической деятельностью назвали участие в неких «публичных мероприятиях». Позже в «Комитете» з­аявили, что Минюст отказался рассматривать его работу как политическую.

В холлах «Комитета против пыток» пусто и тихо. Окончание прокурорской проверки, как назло, совпало с бунтом заключенных в нижегородской исправительной колонии № 1. Зэки через родных передали правозащитникам «маляву»: спецназ их раздевает догола, бьет и заставляет громко орать: «Я чмо!», «Я пидор!», непокорных душат. И хотя по итогам идущей федеральной проверки НКО на стол правозащитников уже легли два представления и одно предостережение, они почти всей командой сутками дежурят в колонии № 1.

— Нас не признали «иностранными агентами», — делится впечатлениями от проверок Антон Рыжов, член «К­омитета» и эксперт Совета по правам человека при президенте России. — Но первые два представления а­укнутся повестками в суд, а заботливое предостережение круче «последнего китайского предупреждения»: нам дают понять, что ходим по минному полю.

И как ходят! Вызывающе. «Комитет против пыток», н­есмотря на жесткое заявление руководства ГУ ФСИН РФ по Нижегородской области о том, что «факта пыток в ИК-1 не установлено», итоги проверок по жалобам заключенных и их родных передал в Следственный комитет РФ и Генпрокуратуру. В ту самую, чье подразделение — районная прокуратура Нижегородского района Нижнего Новгорода — в­ынесла комитету «китайское» предостережение.

— А как иначе, если сотрудники колонии прямо говорят: «Это провокация»? — спрашивает Игорь Каляпин, глава «Комитета против пыток». Он сутки провел в тяжелых переговорах с руководством колонии № 1. — Мы им показываем избитых и покалеченных, а нам в ответ: «Осужденные нанесли увечья себе сами. Это часть провокации». Я далек от мысли однозначно вставать на сторону зэков. Больше того, то, что мы инициировали проверку, не означает, что мы их защищаем. Но и доказательств провокации нам не представлено. Промолчать? Тогда мы признаем, что «пытка — царица доказательств». Но пытки у нас запрещены Конституцией. Вот и вся премудрость.

С этой простой, но неочевидной истины и начиналась репутация созданного в 2000 году «Комитета против пыток». Он первым в стране в 2006 году смог отсудить у государства 250 тысяч евро в Европейском суде по правам человека. Это было первое дело в ЕС против российских властей. И до сих пор рекордная для страны сумма, которую смог отсудить и получить инвалид и бывший милиционер Алексей Михеев. Его обвинили в изнасиловании и убийстве девушки, которая «без вести пропала» после того, как он подвез ее на машине.

Под пытками Михеев указал место, где «закопал труп», а через неделю загулявшая красавица вернулась домой. Несмотря на чудовищный прокол, прокуратурой было вынесено 26 постановлений о прекращении этого дела с формулировкой «виновных нет». «Комитет против пыток» через ЕСПЧ доказал, что виновные есть — следственные органы и прокуратура Нижнего Новгорода. Это они ограбили Россию на 250 тысяч евро, но законом уголовная ответственность за это преступление и за то, что превратили здорового парня в инвалида, не предусмотрена.

Дело Михеева стало переломным для авторитета «К­омитета против пыток». В 2007 году обращений с просьбой о защите было 90, в 2012-м — 71, а всего число обращений о нарушении прав человека на 2013 год составило 1562. При этом по фактам пыток осуждены 97 полицейских и 2 сотрудника ФСИН.

По результатам прокурорских проверок ершистый правозащитный центр пока «иностранным агентом» не объявили, но дали понять, что к тому накапливаются основания.

— Мы не занимаемся политикой, — с ходу отвергает претензии Игорь Каляпин. — Я лично никогда не был оппозиционером и выступаю за сильное государство. Разве это политическая деятельность, когда к нам обращается оппозиционер из «Другой России» Юрий Староверов и просит юридической помощи? Да, его обвиняют в насилии против омоновца, но и он настаивает на том, что был ­избит омоновцем. Отказывать? Я считаю, что отказать этим людям в юридической помощи — это и есть политика, причем ангажированная.

Демонстративно «Комитет против пыток» игнорирует и неофициальную претензию проверяющих по поводу финансирования правозащитников иностранцами. На сайте КПП официально, с указанием точных сумм, г­оворится, что в 2011–2012 годах деньги им перечисляли Еврокомиссия, Фонд Сороса, Хельсинская группа и Фонд поддержки жертв пыток ООН. Однако не указывается, что добровольные пожертвования были перечислены от российских бизнесменов и жертв пыток, выигравших судебные процессы при содействии КПП.

— Мы бы их называли, — признает юрист Антон Рыжов, — но, в отличие от современных благотворителей, жертвам пыток не нужен пиар, а предприниматели просто боятся афишировать помощь таким сомнительным с точки зрения государства организациям, как наша. А государство, если бы финансировало «Комитет против пыток», автоматически признавало бы неэффективность своих силовых и правоохранительных структур.

Выход из раздражающей всех ситуации «Комитет» попытался найти, попросив деньги у Общественной палаты.

— Нам трижды отказали, — говорит Игорь Каляпин. — Без объяснения. Жертвователь и не обязан ничего объяснять. Но и мы не обязаны ходить с протянутой рукой только к тем, кто нам отказывает.

Вопрос, начинающийся со слов «если вас закроют», К­аляпин даже не дослушивает:

— Перерегистрируемся, но от статуса «иностранного агента» принципиально откажемся. Найдем способ.

Он уверен, что новые попытки давления на «Комитет против пыток» впереди. Ближайший час икс — 26 июня, Международный день ООН в поддержку жертв пыток. Он в Нижнем Новгороде отмечается шествиями и пикетами. Правозащитники записались на разрешение их провести. Пока разрешение не получено.


Помощь беженцам

30 апреля зампрокурора Москвы Владимир Ведерников вынес постановление о возбуждении административного дела против ветерана российского правозащитного движения, главы комитета «Гражданское содействие» Светланы Ганнушкиной. Это случилось после того, как «Гражданское содействие» приостановило предоставление прокуратуре документов по закону об «иностранных агентах» до тех пор, пока не будет выяснен вопрос о правомочности  проведения проверки.

В приемной пахнет супом, врываются смуглые дети, их пытаются поймать женщины в халатах и толстые смуглые мужчины с золотыми крестами. Это уже Москва. В помещении комитета «Гражданское содействие» уже две недели живут пятнадцать беженцев из Египта — православные копты, сбежавшие от исламистов.

Что эти люди будут делать, пока их не примут, ФМС нисколько не беспокоит.

А сотрудницы «Содействия» выгнать людей с детьми на улицу не могут. Копты спят на полу и столах, варят суп, улыбаются и ничего не понимают. Им кажется, что проблемы уже решены: они в православной стране, сейчас о них позаботятся.

«Гражданское содействие» всегда отличалось некой особой прифронтовой атмосферой. Она чувствовалось в 90-х — в крохотном закутке под лестницей, куда спускалась очередь и­змученных людей, бежавших из горячих т­очек. И, как ни странно, она сохраняется до сих пор, хотя обычно организации, как и люди, стареют, бюрократизируются и успокаиваются. Но здесь всегда та же неуютная картина: заваленные бумагами столы, перед которыми сидят, не раздевшись, нахохлившись, какие-то люди и, положив шапки на колени, рассказывают свои печальные истории. Громоздятся коробки с одеждой, беспрерывно звонит телефон.


— Мы не занимаемся политикой, — с ходу отвергает претензии Игорь Каляпин. — Я лично никогда не был оппозиционером и выступаю за сильное государство


В 1989 году в Москве появились первые беженцы — ­армяне, бежавшие от погромов в Сумгаите и Баку. Почти все они были русскоязычными и ехали в столицу с уверенностью, что государство о них позаботится. А государство уже впадало в кому. Вскоре заполыхало по всем окраинам: Карабах, Таджикистан, Абхазия, Грузия, Приднестровье. Около пяти миллионов человек стали беженцами. А тут в Москве их совершенно никто не ждал.

И несколько интеллигентных московских тетенек — журналистка Лидия Графова, математик Светлана Ганнушкина, филологи Алена Закс и Людмила Гендель, социолог Виктория Чаликова, историк Елена Буртина — начали вести прием под лестницей. Ни о каком волонтерстве тогда никто не слыхал — они начали делать это потому, что поняли: больше некому. Раздавали продукты и одежду, объясняли людям, куда можно сунуться, а куда и пытаться не стоит, договаривались с директорами о­бщежитий, врачами в поликлиниках, писали бесконечные запросы, отмазывали от ментов.

В 90-х комитет был практически единственной инстанцией, куда шли беженцы. Поначалу эти женщины (как-то получилось, что комитет всегда был в основном женской организацией) ничего не умели, но постепенно из их практики родилась новая профессия, вообще отсутствовавшая у нас в стране, — профессия социального работника. К тебе пришел несчастный человек, у которого с­ожгли дом, беда с документами, маленькие дети, больные родители, который не понимает, как устроена тут жизнь. И ему надо помочь — по-настоящему, не для отчета.

Во время чеченской войны при комитете возникла школа для детей беженцев. Появились учителя, студенты-волонтеры — а вместе с ними и само слово «волонтер».

— У нас было примерно поровну чеченских детей и всех прочих, в основном русских из бывшего Союза, — говорит Илья Колмановский, директор школы в те годы. — Их не брали в московские школы, потому что у них не было прописки. В Москве, по нашим подсчетам, было примерно 30 тысяч таких детей. «Содействие» постоянно судилось, чтобы их туда устроить, а мы тем временем старались их подтянуть. Почти все они отстали на годы. Многие, кто был из зон боевых действий, вообще в школу никогда не х­одили — сидели в подвалах, лагерях беженцев.

С началом войны комитет начал работать в Чечне. Со стен приемной смотрят погибшие сотрудники: м­онах-старовер Виктор Попков был застрелен боевиками в 2001 году, когда развозил продукты по чеченским селам, водитель Булат Чилаев был похищен и убит силовиками в 2006-м, правозащитница Наталья Эстемирова похищена и убита в 2009-м при расследовании публичного расстрела, учиненного кадыровцами в одном из аулов.

После войны комитет вывез из Чечни на лечение около девяти тысяч человек, занимался восстановлением школ в горных селах, помогал учителям.

Когда в середине 90-х сотрудницы «Содействия» стали получать зарплату, половину они отдавали беженцам, ­хотя и так раздавали тем матпомощь: грантовых денег было ограниченное количество, а несчастных людей — неограниченное.

— Пьем чай, — вспоминает Елена Буртина, — залетает какая-то обезумевшая женщина: «Вот как вы беженцам помогаете! Мы там сидим, а вы тут сыр “Виола” едите!..» Сыр «Виола» — вот она, роскошная жизнь...

В квартирах сотрудниц всегда кто-то ютился. Иногда волонтеров тоже просили передержать кого-нибудь. То белобородого старика-грузина из Абхазии, которого никак не могли пристроить в дом престарелых из-за отсутствия гражданства (а он, советский человек, все не мог понять, как это у него нет гражданства). То пожилую русскую учительницу из Грозного, взятую бандитами в заложницы и чудом от них сбежавшую. То русских столяров из Грузии, отца и сына, выгнанных из родного города после в­ойны в Осетии. То юную афганскую актрису с одноногой сестрой и маленькой дочкой: сестре оторвало ногу, когда их двор заминировали талибы.

В последние годы комитет занялся правовой помощью гастарбайтерам: вызволяет таджикских, узбекских и киргизских рабов, запертых где-нибудь на стройке, автомойке, базе ОМОНа или в подвале продуктового магазина, и старается засудить рабовладельцев.


Разоблачение «оборотней в погонах»

30 апреля Прокуратура Татарстана потребовала от правозащитной ассоциации «Агора» зарегистрироваться в качестве «иностранного агента». Среди иностранных спонсоров структуры, в частности, Фонд Сороса, а политической деятельностью в Прокуратуре сочли бесплатную  юридическую помощь, которую сотрудники «А­горы» оказывали политическим активистам, попавшим в полицию п­осле разгона митинга на Чистых прудах 5 декабря 2011 года

23 июля в Казани начнется суд над полицейскими из ОДВ «Дальний». Могли начать уже сейчас, но решили дождаться окончания Универсиады-2013, чтобы не смешивать впечатления от двух таких разных событий. На скамье подсудимых окажутся восемь человек. Причем это не те полицейские, которые в марте прошлого года убили в здании ОВД Сергея Назарова. Полномасштабное расследование, которое началось после того случая, в­ыявило целую систему издевательств и пыток задержанных в «Дальнем». По делу проходят 14 потерпевших.

Общественный резонанс, который получила смерть Сергея Назарова, и масштабность последующего расследования — заслуга в основном правозащитной ассоциации «Агора». Большинство россиян узнали о ней именно после дела «Дальнего», хотя активная правозащитная р­абота в Казани велась уже больше десятка лет. Еще в 2001 году был создан Казанский правозащитный центр, который своей основной целью поставил профессиональное выявление и обнародование случаев произвола п­равоохранительных органов.

— Костяк команды составляли молодые люди где-то 78-го года рождения, юристы или те, кто имел опыт работы в правоохранительных органах — уголовном розыске, УБОПе — и представлял себе степень остроты проблем, — рассказывает один из нынешних руководителей «Агоры» Павел Чиков. — Я тогда окончил юридический факультет Казанского университета, второе высшее образование у меня было «управление неправительственными организациями», и мне было интересно попробовать.

Почему именно контроль за работой правоохранительных органов? А потому что этим тогда никто не занимался, говорят ребята. Более того, мало кто представлял, как на самом деле на практике функционирует правоохранительная система, в которой задействованы свыше миллиона человек.

— Чтобы понять это, мы начали проводить десятки исследований. Мы опрашивали всех, вплоть до бездомных, проституток, наркоманов, как на самом деле выстраиваются их отношения с сотрудниками милиции; мы изучали тысячи приговоров; мы беседовали с самими сотрудниками органов. В итоге у нас набралось исследований на полтора десятка книжек — и о милиции, и о прокуратуре, и о судебных приставах. И стало понятно, например, что все дела, связанные с пытками, система никогда не возбуждала и не расследовала, — вспоминает Павел Чиков.

Так пришло понимание необходимости не просто и­сследовать, но и действовать. В 2002 году юристы Казанского правозащитного центра (КПЦ) инициировали первое расследование, когда милиция задержала двух парней по подозрению в краже автомагнитол и, выбивая признание, жестоко их избила. Милиционеров осудили. Потом в течение года КПЦ удалось довести до суда дела еще десяти милиционеров — кто-то получил условные сроки, а кто-то и реальные.

— Понятно, что после такого начало возникать ощущение, что мы можем на что-то влиять, — говорит Чиков.

Впрочем, первые успехи правозащитники связывают с тем, что правоохранительная система не была готова к такому неожиданному напору. Но любая система под влиянием внешних факторов эволюционирует.

— В дальнейшем пошло чудовищное кулуарное, подковерное противодействие, — рассказывает Павел Чиков. — П­ублика о нем не знает: кто позвонил, кому позвонил, как там решался вопрос, чтобы отказать в возбуждении дела.

Начались бесконечные налоговые проверки, под дверь самого Чикова кто-то бросил гранату, против активистов возбуждались уголовные дела. От этого наезда правозащитники отбивались два года и вышли из противостояния почти без потерь — ни одно дело проиграно не было.

Параллельно они начали распространять свой опыт работы на соседние регионы — Ульяновск, Самару, Чебоксары. Так появились сильная организация «Щит и меч» в Чувашии, Читинский правозащитный центр.

И вот в 2005 году Казанский правозащитный центр, Ч­итинский правозащитный центр и «Щит и меч» создали ассоциацию «Агора».

— Мне кажется, успех нашей ассоциации во многом результат того, что мы всегда большое внимание уделяли информационному сопровождению, — говорит Павел Ч­иков. — Помните дело майора Евсюкова? Его защитник как-то сказала, что его фактически приговорили СМИ. Это пример того, как освещение дела может повлиять на его исход. То же самое было, когда мы добились осуждения начальника ФСИН по Челябинской области генерала Жидкова. Есть масса дел, которые не дошли бы до суда без информационного сопровождения, без формирования общественного мнения.

Руководитель ассоциации довольно спокойно относится к обвинениям в том, что «Агора» подменяет собой государственные институты и их функции — занимается тем, чем должны заниматься, например, служба собственной безопасности МВД, прокуратура:

— Государство и его органы являются производными от общества. И если к нам обращаются люди — значит, наша помощь нужна. Наша деятельность не запрещена, мы ею занимаемся, законов не нарушаем. Если служба собственной безопасности МВД действует — это хорошо, но это не означает, что не можем действовать мы и еще сто организаций. Вообще мое кредо — государства в жизни человека должно быть как можно меньше.


Сохранение национальной памяти

21 марта общество «Мемориал» стало одной из первых организаций, куда сотрудники прокуратуры совместно с налоговиками о­тправились в поисках нарушителей закона об «иностранных агентах». По итогам проверки прокуратура потребовала от «Мемориала» войти в реестр «агентов», заявив, что в 2010–2011 годах организация получила свыше 100 млн рублей «на изменение общественного мнения» в России, что является политической деятельностью. «Мемориал» эти обвинения отверг и потребовал пересмотреть закон об НКО в принципе.


— Пьем чай, — вспоминает Елена Буртина, — залетает какая-то обезумевшая женщина: «Вот как вы беженцам помогаете! Мы там сидим, а вы тут сыр “Виола” едите!..» Сыр «Виола» — вот она, роскошная жизнь...


Среди всех НКО, рассматриваемых российскими силовиками в качестве «иностранных агентов», «Мемориал» — обладатель антирекорда: в соответствующий список попали сразу пять входящих в его структуру организаций.

«Мемориал» был создан в конце 80-х для обсуждения массовых репрессий в СССР и восстановления исторической правды о них. Организация объединила историков, диссидентов, узников ГУЛАГа и их родственников. Довольно быстро стало понятно, что одной только работой с архивами здесь не обойдешься. 

Сегодня международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал» — одна из самых больших некоммерческих структур постсоветского пространства. В нее входят более семидесяти организаций, в том числе и несколько зарубежных — с Украины, из Казахстана, Белоруссии, Латвии.

В полном соответствии с названием у «Мемориала» есть несколько направлений работы. Ни одна другая о­рганизация не сделала больше для современного знания о ГУЛАГе, для понимания механизмов репрессий и увековечивания памяти их жертв. В советское время по понятным причинам эту тему обходили стороной, свидетельства большинства событий хранились за семью замками, какие-то были уничтожены, а некоторые и вовсе никогда не были задокументированы. Речь шла о миллионах жертв — требовались кропотливая работа с архивами и свидетелями, поиск мест расстрелов и захоронений, сведение воедино и публикация полученных данных. Вот всем этим и занялись мемориальцы.

Понятно, насколько важна эта работа для общества. Страна, не знающая самых трагических страниц своей истории, не защищена от их повторения. Однако, помимо этого общего соображения, есть и не менее важный в­опрос частных судеб. Террор затронул огромное количество людей, но до недавнего времени потомки репрессированных зачастую практически ничего не знали о своих близких.

За примерами далеко ходить не надо. Корреспондент «РР» про своего прадеда знал только, что он троцкист и, с­оответственно, расстрелян как «враг народа». Больше не знал ничего, даже как он выглядел: фотографий в семье не сохранилось. Теперь же благодаря упорству сотруд­ников «Мемориала», несколько месяцев осаждавших Центральный архив ФСБ, он знает его историю. И фотография есть — грустная, конечно, из личного дела: фас, профиль, телогрейка. Но это важно.

— Теоретически за прошедшие два с лишним десятилетия можно было бы закончить документирование истории советских репрессий, по крайней мере в части составления списков жертв, — говорит член правления «Мемориала» Ян Рачинский. — Если бы была реальная помощь государства. Нет, не обязательно финансовая. Д­остаточно было бы открыть архивы МВД и ФСБ. Ельцин когда-то обещал передать их государству, но сделано это было лишь в нескольких областях. Остальное по-прежне­­му лежит мертвым грузом в соответствующих ведомствах, а исследовательская работа в них чрезвычайно з­атруднена.

Вторым важнейшим направлением работы «Мемориала» уже к середине 90-х стала правозащитная деятельность. Благодаря хорошей региональной сети общество ведет сразу несколько профильных, зачастую совершенно уникальных программ. Среди них, например, мониторинг нарушений прав человека в горячих точках — на  Кавказе и в Средней Азии. Доклады «Мемориала» по этим темам — один из немногих источников объективной тематической информации из этих регионов, а местные сотрудники «Мемориала» и их базы данных — незаменимые помощники журналистов, пишущих о преступлениях против личности.

Наконец, «Мемориал» оказывает различные виды юридической помощи: мигрантам, призывникам, гражданским активистам. Отдельная программа — «Защита прав человека с использованием юридических механизмов», то есть Европейского суда по правам человека в Страсбурге. Понятно, что даже при большой необходимости самостоятельно «дойти до Страсбурга» подавляющему большинству россиян (в особенности из глубинки) практически невозможно. В этом им пока могут помочь юристы «Мемориала». Многие дела уже выиграны, например по итогам чеченских войн, а также некоторые экологические. Еще несколько десятков находятся на рассмотрении.

В последнее время к историческому и правозащитному мониторингу «Мемориал» добавил и мониторинг электоральный. По словам председателя совета правозащитного центра «Мемориал» Олега Орлова, на последних президентских и парламентских выборах «программы наблюдения в регионах, как у “Ассоциации избирателей”, “Гражданина наблюдателя” и даже у “Голоса”, в значительной степени опирались на межрегиональные сети, в  том числе и на сети “Мемориала”. Например, многие региональные юристы программы “Миграция и право” играли большую роль в развернувшейся работе по наблюдению на парламентских, а затем президентских выборах. Кто-то стал координатором, кто-то оказывал юридическую помощь».

Практически по всем направлениям своей работы «М­емориал» отчитывается. Причем не только перед Мин­юстом или грантодателями, но и перед обществом. Публикуются статьи, доклады, книги и базы данных, проводятся круглые столы, выставки и общественные дискуссии. С­ами мемориальцы называют это просветительской работой. По сути же это задокументированный рассказ нам, россиянам, о нас же самих, только в других регионах, о­бстоятельствах, эпохах.


Защита от полицейского насилия

8 мая Генпрокуратура признала фонд «Общественный вердикт» «иностранным агентом» на том основании, что с декабря 2012-го по февраль 2013 года организация якобы получила 9,3 млн рублей. П­олитической деятельностью прокурорские работники сочли предложение юристов фонда о создании в составе Следственного комитета отдельных подразделений, занимающихся преступлениями правоохранителей. После событий в казанском ОВД «Дальний» эту инициативу одобрил руководитель СКР Александр Бастрыкин.

— Одно из наших последних дел, по которому мы продолжаем работать, — это дело В­ячеслава Мерехи из Ставропольского края, — рассказывает руководитель фонда Н­аталья Таубина. — Мереха был жестоко и­збит, а после изнасилован черенком от швабры. Потом ему сделали три операции. Нам удалось добиться, чтобы в деле появились п­одозреваемые, потому что следствие возбудило дело просто «по факту» преступления, а не против сотрудников МВД, хотя Вячеслав с самого начала указывал на конкретных людей. Это маленькая станица, и там все друг друга знают. Совсем недавно преступники были осуждены. Сейчас мы хотим добиться компенсации для Мерехи. Еще хотим привлечь к ответственности судебных экспертов: одна из экспертиз по этому делу была ложной.

Фонд «Общественный вердикт» был основан 2004 году. Его миссия и характерная особенность — работа с уголовными делами, когда от насилия правоохранителей страдают самые обычные граждане. Не гражданские активисты или общественники, не оппозиционные политики или коммерсанты, конфликтующие с государственными институтами. Бывает, что это оступившиеся люди, ранее нарушавшие закон. К таким отечественные силовики, как известно, сантиментов не питают вовсе.

Эту черту фонда — работу с «низовыми» делами — о­тмечают и коллеги-правозащитники.

— Фонд — уникальная структура. Он делает то, что мы всегда мечтали делать, но на что у нас не хватало ни сил, ни возможностей, — замечает председатель правления «Мемориала» Арсений Рогинский. — Фонд организовывает полномасштабную юридическую защиту конкретных людей. Не по каким-то там знаменитым «московским процессам», а по самым что ни на есть незаметным, р­ядовым…

Например, сейчас в городе Копейске рассматривается дело пенсионера Анатолия Рыжова, которого трое сотрудников полиции в самом буквальном смысле насмерть уморили угарным газом в его собственной бане.

— Это трое участковых, — говорит сын Анатолия Рыжова Сергей. — У отца с ними конфликт был из-за духового ружья, с которым он на охоту ходил. Когда они к нему приехали, он топил баню. Отец, пожилой человек, испугался и спрятался внутри. А они ничего лучше не нашли, как залезть на крышу, забить дымоход и начать его «выкуривать». Отец и задохнулся. Все это видели соседские дети.

Подобных дел у фонда сотни. Если быть точными, то к производству за девять лет своего существования фонд принял 541 дело. В результате работы его специалистов были осуждены 120 сотрудников правоохранительных органов, из которых 78 были приговорены к реальным срокам. При этом «Общественный вердикт» помог взыскать в пользу потерпевших более 18 млн рублей.

— Мы не считаем свою деятельность политической, — ­говорит Наталья Таубина. — Потому что мы не собираемся менять государственную политику, как говорит закон об «агентах». Мы исходим из того, что госполитика о­снована на Конституции, а наша цель — ее строгое соблюдение.


За что шьют политику

Для того чтобы НКО было признано «выполняющим функцию иностранного агента» (именно так это прописано в законе), должны быть соблюдены два условия. Во-первых, о­рганизация должна получать финансирование из-за рубежа, а во-вто­рых — и это главный к­амень преткновения — заниматься политической деятельностью. То есть «участвовать (в том числе путем финансирования) в организации и проведении политических акций в целях воздействия на принятие государственными органами решений, направленных на изменение проводимой ими государственной политики, а также в формировании общественного мнения в указанных целях».

Исключения сделаны для работы в области культуры, науки, здравоохранения, благотворительности и некоторых других. И все равно сфера политического оказалась чрезвычайно широка. По данным ассоциации «Агора», прокуроры требовали, чтобы организации признали себя «иностранными агентами» более чем по пятидесяти основаниям. Причем поначалу прокуроры разошлись настолько, что «агентом» была признана, к примеру, истринская организация «Помощь больным муковисцидозом». Позже это решение было отозвано, но сам факт его появления свидетельствует о несовершенстве сегодняшних дефиниций.

Что же на самом деле является политической деятельностью? В широком политологическом смысле это действительно любая деятельность, направленная на формирование общественного мнения или влияние на государственные органы по тому или иному вопросу. Но в таком случае политикой можно считать почти любую публичную деятельность. Поэтому стоит, по всей видимости, говорить об узком значении слова — борьбе за власть.

Скажем, «Комитет против пыток» может, к­онечно, повлиять на политические настроения и доверие к тем или иным силам, но это косвенный эффект — организация помогает пострадавшим гражданам, а не создает преимущества участникам политической системы. А вот если некий фонд готовит активистов и волонтеров специально для участия в выборах и акциях на стороне тех или иных движений и партий, это, конечно, прямое участие в борьбе за власть.

К тому же многие сотрудники НКО категорически не приемлют само словосочетание «иностранный агент». И их можно понять: по-рус­­ски это звучит как оценочная характеристика, причем явно негативная. А главное — сегодня вроде как нужно просто записаться в реестр, но кто знает, чего захочет от «иностранных агентов» законодатель завтра?


Где сидит «агент»

Сколько «иностранных агентов» нашли власти в разных регионах


Как менялось число зарегистрированных НКО за последние годы

(по данным Росстата)


Cм. также:

Ох уж эти происки. От редакции

Это наш агент

И сшиты не по-нашему широкие штаны

Пришли к каждому

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение